Тетрадь желаний

Телефон завибрировал. Сообщение с неизвестного номера. Всего два слова: «Твоя очередь». Сынмин улыбнулся. Холодно, остро. И пошел в сторону метро. Игра продолжалась. Вот только играть было некогда. Сеул захлестнула волна исчезновений. Мужчины. Разные. Молодые и постарше, богатые и едва сводящие концы с концами, офисные клерки и владельцы маленьких пекарен. Никакой системы. Никакой логики. Они просто выходили из дома — за сигаретами, на пробежку, в магазин за молоком, — и не возвращались. Телефоны молчали, банковские карты не использовались, камеры наблюдения не фиксировали ничего подозрительного. Люди растворялись в воздухе, как утренний туман над Ханганом. Гвардию подняли по тревоге в первую же неделю. Сынмин, который все еще формально числился на «школьном задании», был отозван немедленно. Дело Ши Ука отошло на второй план, передано другому отделу. Теперь у него была только одна задача — найти пропавших. Или хотя бы понять, что с ними случилось. Он работал без выходных. Без перерывов на обед. Без сна, если честно. Его кабинет на третьем этаже превратился в берлогу отшельника, который объявил войну всему миру. На столе громоздились папки с делами — каждая с фотографией улыбающегося мужчины на обложке, который больше никогда не улыбнется. Распечатки звонков, банковских транзакций, маршрутов передвижения. Карта Сеула, приколотая к стене кнопками, вся в красных точках и черных линиях, соединяющих места исчезновений. На подоконнике сиротливо стояла кружка с засохшим кофе — он забывал мыть, просто наливал новый поверх старого, и так несколько дней подряд. Пиджак висел на спинке стула, скомканный, пыльный. Галстук валялся на полу, развязанный еще в понедельник. Он ночевал здесь же. Узкий диванчик у стены, жесткий, с продавленными пружинами, стал его кроватью. Он ложился под утро, укрывшись курткой, проваливался в тяжелый сон без сновидений, а через два-три часа просыпался от звонка или стука в дверь и снова садился за бумаги. Под глазами залегли темные тени, скулы заострились, кожа стала сероватой от недосыпа и дешевого кофе из автомата. Он похудел — ремень пришлось затянуть на дырку туже, а потом еще на одну. Чан и Минхо остались где-то там, в параллельной вселенной. В той жизни, где была школа Ханлим, кофейня «Убежище» с лампами Эдисона, уютная квартира с панорамными окнами на реку и запахом домашней еды. Сынмин иногда вспоминал об этом — мельком, в короткие секунды затишья между звонками и совещаниями. Вспоминал тепло ладони Чана на своем плече, вспоминал руки Минхо, разминающие его уставшие мышцы, вспоминал три кружки на кухонной полке. И внутри что-то болезненно сжималось, скручивалось в тугой узел. Но он тут же давил это чувство, заталкивал поглубже, заливал горячим кофе и возвращался к работе. Люди пропадали. Он должен был их найти. Остальное — потом. Двое взрослых, обиженных мужчин смотрели на это со стороны. Сначала они ждали. День проходил за днем, а Сынмин не отвечал на сообщения. Чан писал ему каждое утро — «Доброе утро», «Ты как?», «Мы скучаем», — но сообщения оставались непрочитанными. Телефон Сынмина, забытый в ящике стола, разрядился еще во вторник, и он даже не заметил. Минхо звонил — сначала раз, потом еще, потом перестал, поняв, что трубку не возьмут. Они приехали к его квартире в Кондэ. Темные окна, забитый рекламными листовками почтовый ящик, пыль на дверном коврике. Он не появлялся здесь больше недели. Они постояли у подъезда, помолчали, глядя на темные окна, и уехали обратно. Потом приехали к участку. Вечером, когда уже стемнело. Минхо заметил его силуэт в окне на третьем этаже — сгорбленный над столом, с телефонной трубкой, прижатой плечом к уху. Он был живой. Двигался, говорил, перекладывал бумаги. Но выглядел ужасно — даже с улицы, даже через грязное стекло было видно, как он осунулся, как заострились скулы, как темнеют круги под глазами. Минхо смотрел на него несколько минут, не говоря ни слова. Чан стоял рядом и тоже смотрел. Его пальцы сжимались в карманах куртки. — Он себя убьет, — сказал Чан тихо. — Не убьет, — ответил Минхо, но в его голосе не было уверенности. — Он упрямый. Он справится. — Упрямство не спасает от истощения. Они уехали. Но на следующий день Чан достал тетрадь. Он сидел в их гостиной, за большим дубовым столом, на котором обычно лежали бумаги по бизнесу, а теперь — только тетрадь и старая перьевая ручка. Минхо сидел в кресле у окна, поджав ноги, и смотрел на него. Чан открыл тетрадь на чистой странице. Обмакнул перо в чернила. Написал аккуратно, выводя каждую черту: «Ким Сынмин завершает расследование и возвращается домой». Закрыл тетрадь. Положил ладонь на обложку, словно пытаясь почувствовать, как реальность начинает меняться. Ничего не произошло. Он ждал час. Два. Весь вечер. На следующее утро Сынмин не вернулся. Даже не позвонил. Чан попробовал снова. «Ким Сынмин берет выходной». «Ким Сынмин хочет увидеть Чана и Минхо». «Ким Сынмин вспоминает, что его ждут дома». Он писал разными формулировками, разными чернилами, в разное время суток. Тетрадь молчала. Страницы оставались просто бумагой, слова — просто словами. Она не работала на Сынмина. Как всегда. Минхо наблюдал за этими попытками с каменным лицом. В его руке медленно остывала чашка с чаем, к которой он так и не притронулся. Когда Чан в очередной раз захлопнул тетрадь и откинулся на спинку стула, уставившись в потолок, Минхо наконец заговорил: — Бесполезно. Ты же знаешь. Она никогда на него не действовала. — Знаю. — Тогда зачем? Чан долго молчал. Потом опустил голову, посмотрел на свои руки, лежащие на закрытой тетради. — Потому что больше ничего не могу, — сказал он глухо. — Я не могу до него достучаться. Не могу прийти и забрать силой — он взрослый человек, детектив, у него работа. Не могу помочь — я не знаю, кто похищает этих людей, у меня нет данных. Я просто сижу здесь, в нашей квартире, и жду. И это сводит с ума. Минхо поставил чашку на стол. Поднялся, подошел к Чану и встал за его спиной. Положил руки ему на плечи — тепло, весомо. — Тогда будем ждать вместе, — сказал он тихо. — Больше ничего не остается. И они ждали. Два рыцаря без оружия, без информации, без возможности вмешаться. Сидели в своей красивой квартире с видом на реку, пили чай, смотрели новости, где мелькали сюжеты о пропавших мужчинах, и ждали, когда их детектив закончит свою войну и вернется домой. Живым. Это было главное. Просто живым. А Сынмин в это время копал глубоко. Он пересмотрел каждое дело по три, по четыре, по пять раз. Разложил на полу кабинета все фотографии, все распечатки, все карты и пытался найти связь. Возраст пропавших — от двадцати трех до сорока семи. Профессии — учитель младших классов, бармен из Итэвона, офисный менеджер из средней фирмы, фитнес-тренер, курьер службы доставки, уличный музыкант. Никакой общей социальной группы, никакого пересечения интересов. Внешность — разная. Рост от ста семидесяти до ста девяноста, вес от шестидесяти до ста килограммов, цвет волос, глаз, телосложение — ничего общего. Места исчезновения — разные районы Сеула, от Каннама до окраин, разное время суток. Ни свидетелей, ни камер, ни зацепок. Как будто людей забирал призрак. Верхушки спецслужб — усатые мужчины в дорогих костюмах, с тяжелыми перстнями на пальцах и еще более тяжелыми взглядами — собирали совещания. Предлагали версии. Серийный маньяк, который прячет тела. Подпольная сеть торговли органами, работающая на международный рынок. Ритуальные убийства какой-нибудь секты. Сынмин сидел на этих совещаниях, слушал, кивал, а потом возвращался в свой кабинет и отбрасывал версии одну за другой. Маньяк? Слишком чисто. Маньяки оставляют следы — даже самые аккуратные. Волосок, отпечаток, свидетель, который что-то видел, но не понял. Здесь — ничего. Органы? Требуют медицинского оборудования, условий транспортировки, каналов сбыта. Слишком сложно, слишком много людей должно быть замешано. Кто-то бы уже прокололся. Ритуальные убийства? Тела рано или поздно находят. Даже если их прячут — земля проседает, собаки чуют, грибники натыкаются. А здесь — пустота. Ни тел, ни частей тел, ни следов борьбы. Люди просто исчезали. Сынмин знал, что разгадка не там, где ищут эти важные мужчины в погонах. Они мыслили шаблонами, схемами, привычными категориями. А здесь требовалось что-то другое. Какой-то иной угол зрения. Он еще не понимал, какой именно, но чувствовал — ответ где-то рядом, на периферии сознания, ускользающий, как утренний сон. И тогда он решил стать приманкой. Эта идея пришла поздно ночью, когда он в очередной раз пересматривал сводки, и глаза уже слипались от усталости. Все мужчины были разными. Их похищали при разных обстоятельствах, в разных местах, в разное время. Но что, если преступник не выбирает жертв по внешним признакам? Что, если он выбирает по каким-то другим? По поведению? По маршрутам? По привычкам, о которых сами жертвы даже не задумываются? Сынмин начал методично воссоздавать жизнь пропавших. Изучил всё, что можно было найти: распорядок дня, любимые места, привычные маршруты. Где они пили кофе по утрам. В каких спортзалах занимались. По каким улицам ходили на работу. В каких парках гуляли по выходным. Он составил подробнейшие карты перемещений каждого, наложил их друг на друга, искал пересечения. И начал ходить по этим местам сам. Каждое утро он выходил из участка и шел пешком по маршруту одной из жертв. Заходил в ту же кофейню, заказывал то же, что заказывал пропавший. Садился за тот же столик, если он был свободен. Потом шел дальше — в спортзал, в парк, в библиотеку, куда ходил исчезнувший человек. Он влезал в шкуру жертвы, дышал ее воздухом, смотрел на мир ее глазами. И ждал. Дни шли. Ничего не происходило. Он продолжал. А потом пропал Хён. Ким Хёнсу. Его друг. Не коллега, не просто знакомый — друг. Настоящий, с детства. Они росли в одном дворе в Мапхо, гоняли мяч на пыльной площадке, лазили по заброшенным стройкам, делили одно мороженое на двоих, потому что денег хватало только на одно. Вместе поступали в полицейскую академию, вместе зубрили уставы и бегали кроссы. Хён потом ушел в аналитику — у него был талант к цифрам, к схемам, к поиску закономерностей там, где их никто не видел. А Сынмин пошел в поле, в оперативную работу. Они все равно оставались близки. Созванивались раз в пару недель, иногда выбирались в старую забегаловку у рынка, пили соджу, вспоминали прошлое и жаловались на настоящее. Когда Сынмин увидел его имя в новой сводке, внутри что-то оборвалось. Не профессионально, не по-детективски — по-человечески. Хён. Его Хён. Исчез. Просто вышел вечером из офиса, попрощался с коллегами, пошел к метро — и не дошел. Камеры зафиксировали его на перекрестке, а дальше — пустота. Как будто человек шагнул за угол и растворился в воздухе. Сынмин работал без остановки трое суток. Почти не спал — проваливался в короткое забытье прямо за столом, уронив голову на скрещенные руки, и через полчаса просыпался от собственного крика или звонка телефона. Почти не ел — только кофе, иногда сигарета, хотя он бросил еще два года назад. В горле першило, глаза щипало от усталости, руки дрожали. Гвардия прочесывала город квартал за кварталом, проверяла все связи Хёна, допрашивала коллег, друзей, случайных знакомых. Пусто. Ни следа. Ни зацепки. На четвертые сутки поступил сигнал. Заброшенный складской комплекс в промзоне за рекой. Тепловизор показал скопление людей в подвальном помещении, которое по документам должно было быть пустым. Группа захвата выехала немедленно, в полной экипировке, с оружием и собаками. Сынмин был с ними — не в штурмовой группе, в штабе, в фургоне с оборудованием, но рядом. Он координировал, слушал переговоры по рации, смотрел на экраны, куда транслировалась картинка с камер бойцов. Сердце колотилось где-то в горле. Когда склад взяли, внутри нашли клетки. Настоящие клетки из арматуры и сетки, как для животных. Грязные матрасы на полу, пластиковые ведра, пустые бутылки из-под воды, остатки какой-то еды. И люди. Живые люди. Изможденные, напуганные, с дикими глазами, но живые. Их выводили одного за другим, укутывали в термоодеяла, сажали в скорые. Сынмин стоял в стороне и вглядывался в лица. Сердце пропускало удар за ударом. Где Хён? Где? Где? И увидел. Бледное, осунувшееся лицо, запавшие глаза, щетина на щеках. Но это был он. Живой. Хён шел сам, его поддерживал под руку медик, но он шел. Сынмин рванулся к нему, но его остановили — не положено, сначала осмотр, потом допрос, потом все остальное. Он замер на месте, сжимая кулаки, и просто смотрел, как друга уводят к машине скорой. Жив. Остальное — потом. Все остальное — потом. Ему нужно было отойти. Позвонить. Доложить начальству, что жертвы найдены, что операция прошла успешно, что нужны дополнительные группы для осмотра места. Он отошел за угол склада, где было тише, где не гудели машины и не кричали люди. Достал телефон. Нашел нужный номер. Приложил трубку к уху, слушая длинные гудки. И в этот момент сзади неслышно приблизилась тень. Салфетка. Белая, плотная, пропитанная чем-то сладковатым и резким одновременно. Ее прижали к его носу и рту — крепко, но не грубо. Сынмин попытался задержать дыхание, рвануться, ударить локтем назад, но тело уже не слушалось. Химия попала в легкие с первым же вдохом, и мир поплыл. Руки стали ватными, ноги подкосились, пальцы разжались, и телефон с глухим стуком упал на асфальт, экраном вниз. Последнее, что он увидел, — серое небо над головой, низкое, тяжелое, обещающее дождь. А потом темнота. Глубокая, мягкая, без сновидений. Как будто кто-то выключил свет во всем мире. Пробуждение было странным. Не резким, не болезненным. Не было ни головной боли, ни тошноты, ни паники. Он не подскочил, не закричал, не начал судорожно шарить вокруг в поисках оружия. Просто медленно, слой за слоем, начал осознавать себя. Сначала — мягкость. Подушка под головой была невероятно удобной, как будто созданной специально для его затылка. Простыни — прохладные, гладкие, пахнущие чем-то свежим, цитрусовым, с легкой горчинкой. Одеяло — теплое, но не жаркое, уютно обнимающее тело. Где-то далеко — шум воды. Нет, не далеко. Ближе. Мерный плеск, как будто кто-то плавал. Бассейн? Сынмин открыл глаза. Потолок был деревянным. Светлые балки перекрытия, приятный кремовый оттенок дерева, мягкий свет, льющийся откуда-то сбоку. Он лежал в большой кровати — невероятно широкой, с резным изголовьем, застеленной белоснежным бельем. Комната была просторной, светлой, с панорамным окном во всю стену, за которым виднелась зелень. Не просто зелень городского парка — настоящие деревья, кусты, что-то цветущее розовым и белым. Не Сеул. Или очень далекий, очень дорогой пригород, о существовании которого Сынмин даже не подозревал. Он сел. Одеяло сползло, и он увидел, во что одет. Мягкая светлая футболка — не его, чужая, но приятная к телу, из дорогого хлопка. Свободные домашние штаны, тоже не его. Чистые, пахнущие кондиционером. Он провел рукой по волосам — они были вымыты. Мягкие, рассыпчатые, пахнущие чем-то травяным. Кожа на лице и руках — чистая, слегка увлажненная, как будто кто-то позаботился и об этом. Ощущение было такое, будто он проспал целую вечность. Или несколько вечностей, сложенных вместе. Тело было отдохнувшим, легким, почти невесомым. Мышцы, которые ныли от постоянного напряжения последних недель, расслабились. Голова ясная, но при этом все происходящее казалось немного нереальным. Как будто он все еще спал и видел очень подробный, очень красивый, очень спокойный сон. И не мог понять, где заканчивается сон и начинается реальность. Может, реальности уже и нет? Может, он все еще лежит на том асфальте, с салфеткой на лице, и это все — предсмертная галлюцинация? Он встал. Босые ноги утонули в мягком ворсе ковра — светло-серого, пушистого, приятно щекочущего ступни. Прошелся по комнате, касаясь пальцами стен, мебели, пытаясь убедить себя, что это настоящее. Подошел к окну. За стеклом действительно был бассейн. Голубая, искрящаяся на солнце вода, выложенная светлой плиткой чаша, деревянный настил вокруг, шезлонги с белыми подушками, зонтики. И ни души. Только вода, солнце и зелень. Он нахмурился, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу. Склад. Хён. Звонок. Салфетка с резким запахом. А потом — ничего. Провал. И вот это. Чья-то спальня, чья-то одежда, чей-то бассейн за окном. Он вышел из спальни. За дверью оказалась просторная гостиная, объединенная с кухней в одно огромное светлое пространство. Высокие потолки с деревянными балками, панорамные окна во всю стену, за которыми виднелся все тот же бассейн и сад. Мебель — светлая, деревянная, с мягкими подушками кремовых оттенков. На полу — плетеные ковры. На стенах — пара картин, абстракция, что-то успокаивающее, в сине-зеленых тонах. Идеально чисто, идеально уютно, идеально незнакомо. Посреди кухонной зоны возвышался мраморный островок — огромная плита светло-серого камня с прожилками. За ним стоял мужчина. Мужчина стоял у мраморного островка, оперевшись одной рукой о столешницу. Серые спортивные штаны, мягкие, явно домашние, сидели низко на бедрах, и резинка трусов торчала из-под пояса. Белая облегающая майка, тонкая, застиранная, обтягивала плечи и грудь так, что было видно каждое движение мышц, когда он дышал. Влажные после душа волосы были зачесаны назад пальцами, но несколько прядей уже упали на лоб, и он их не поправлял — просто стоял и щурился, глядя куда-то в сторону окна. Босиком на теплом деревянном полу, пальцы ног чуть поджаты. Солнце из окна падало на него, золотило влажные волосы, рисовало тени на скулах, и он выглядел как человек, который только что проснулся, принял душ и теперь решает, стоит ли вообще сегодня что-то делать. Когда Сынмин вошел в кухню — босой, в чужой светлой футболке, которая была ему великовата и сползала с плеча, в свободных домашних штанах, с заспанным лицом и спутанными волосами, торчащими в разные стороны, — парень повернул голову. Медленно, без удивления. Как будто он знал, что Сынмин войдет именно в эту секунду. — Проснулся, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой после сна или долгого молчания. — Я уж думал, ты до вечера дрыхнуть будешь. Двенадцать часов. Серьезно. Я два раза заходил проверить, дышишь ли ты вообще. Сынмин замер на пороге. В голове был туман — густой, вязкий, как после долгой болезни или тяжелых лекарств. Последнее, что он помнил отчетливо: заброшенный склад, выведенные из клеток люди, бледное лицо Хёна, которого уводили медики. Он отошел за угол, достал телефон, хотел позвонить. А дальше — резкий химический запах, ударивший в нос, и полная темнота. Без снов, без ощущений, просто провал в никуда. А теперь он стоит в какой-то светлой, огромной кухне, в чужой одежде, и на него смотрит Минхо. Ли Минхо. Который должен быть в Сеуле, в своей квартире с панорамными окнами на Ханган, а не здесь, в этом незнакомом месте, в спортивных штанах и облегающей майке, босиком на теплом полу. — Где я? — спросил Сынмин. Голос прозвучал сипло, как будто он не разговаривал несколько дней. В горле першило. — Что это за место? И как ты здесь оказался? Минхо оттолкнулся от столешницы и пошел к нему. Медленно, босиком по деревянному полу, почти бесшумно — только легкое шуршание ткани спортивных штанов при каждом шаге. Подошел вплотную, остановился на расстоянии вытянутой руки. Взял его за руку — крепко, тепло, обхватив ладонь целиком. Пальцы у Минхо были длинные, сильные, с выступающими костяшками, и держал он уверенно, но не давил. Вторую руку поднял и провел по волосам Сынмина, убирая спутанные пряди со лба, потом за ухо, потом по затылку. Пальцы чуть сжались, помассировали кожу головы — короткими, сильными движениями. — Голова кружится? — спросил он, вглядываясь в лицо Сынмина. — Тошнит? В глазах не двоится? Тебя приложили какой-то дрянью, мы не знаем точно какой, так что если что-то чувствуешь — говори сразу. — Нет, — Сынмин мотнул головой, но от этого движения комната слегка поплыла, и он пожалел. — Нормально. Голова немного тяжелая, но терпимо. Ответь на вопросы. Где я? Что происходит? — Сначала поешь. Выглядишь как ходячий труп. Когда ты в последний раз нормально ел? Не печенье из автомата, а настоящую еду? Сынмин хотел возразить, но Минхо уже тянул его за руку к столу. Не грубо, но настойчиво — так, что не вырвешься. Усадил на высокий барный стул с мягким кремовым сиденьем. Перед Сынмином стояла тарелка. На тарелке лежали блины — толстые, пышные, золотистые, от них поднимался пар и запах ванили, сливочного масла и чего-то ягодного. Ягодная начинка, темно-красная, почти бордовая, сочилась сквозь пористое тесто и растекалась по белой тарелке аппетитными подтеками. Рядом стояла пиала с густой сметаной, холодной, плотной, с легкой кислинкой. Еще одна пиала с медом — янтарным, тягучим, который медленно стекал с ложки, если его зачерпнуть. И маленькое блюдце с тонкими, почти прозрачными ломтиками лимона. В тяжелой керамической кружке дымился черный кофе, пахнущий горьковато и свежесваренным. Сынмин взял вилку. Рука чуть дрогнула — то ли от голода, то ли от общей слабости. Отрезал кусок блина, подцепил начинку, отправил в рот. И замер. Это было очень вкусно. Тесто — мягкое, пористое, почти невесомое, таяло на языке. Ягоды — сладкие, с легкой кислинкой, они лопались и выпускали теплый сок. Сметана добавляла прохлады и сливочности. Он не ел нормально... сколько? Неделю? Две? В кабинете стояла только кружка с засохшим кофе и иногда пачка печенья из автомата в коридоре. Он забывал есть, не хотел, не мог — кусок в горло не лез, когда на столе лежали фотографии пропавших. А сейчас он жевал и чувствовал, как внутри просыпается голод. Настоящий, зверский, требовательный. Он набросился на блины, отрезая кусок за куском, забыв обо всем. Минхо стоял рядом, оперевшись бедром о мраморную столешницу, и смотрел на него. Не пристально, не с умилением — просто смотрел, как смотрят на что-то, что давно ждали. Потом повернул голову к окну и негромко позвал: — Чан. Завтрак. Твой детектив проснулся и жрет. Сынмин, не переставая жевать, поднял глаза. За панорамным окном, которое занимало всю стену от пола до потолка, был бассейн. Голубая вода, солнечные блики, легкая рябь от ветра. И в этой воде плавал Чан. Он плыл кролем — длинные руки поочередно взлетали над водой, рассекали поверхность, уходили вниз. Мышцы на спине и плечах перекатывались под мокрой, блестящей на солнце кожей при каждом движении. Он доплыл до бортика, оперся руками о край, подтянулся одним плавным, сильным движением и легко вышел из воды. Вода стекала с него ручьями — по широким плечам, по рельефной груди, по плоскому животу, по длинным ногам, собираясь в лужицы на деревянном настиле. Он встряхнул головой, отбрасывая мокрые волосы с лица, и капли разлетелись вокруг, сверкая на солнце. Чан подошел к стеклянной раздвижной двери, открыл ее и вошел внутрь. На ходу подхватил с шезлонга белое махровое полотенце, начал вытирать волосы, идя к кухонному островку. Он улыбался — широко, открыто, довольно, как будто это было самое обычное утро в его жизни. — О, проснулся, — сказал он, подходя ближе. — Доброе утро. Вернее, уже день. Как спалось? Минхо сказал, ты почти двенадцать часов проспал. Я два раза заходил проверить, дышишь ли ты. Лежал как бревно, даже не шевелился. Сынмин дожевал кусок блина. Посмотрел на Чана — мокрого, в одних плавках, с полотенцем на плече, с каплями воды на груди и плечах. Потом на Минхо — в спортивных штанах и облегающей майке, босиком, с чашкой кофе в руке, который он как раз налил себе из кофейника. Потом снова на Чана. Положил вилку на край тарелки. Вытер губы салфеткой, которая лежала рядом. Сделал глоток кофе — горячего, горьковатого, именно такого, как он любил, без сахара. — Так, — сказал он. Голос прозвучал уже тверже, но все еще с хрипотцой. — Объясните мне. Четко и по порядку. Где я нахожусь? Что это за место? Как я сюда попал? И почему вы оба здесь, хотя должны быть в Сеуле, в своей квартире? Чан и Минхо переглянулись. Быстрый обмен взглядами — тот самый, который Сынмин помнил еще со времен слежки. Минхо едва заметно кивнул. — Мы тебя украли, — сказал Чан. Просто, без улыбки, глядя прямо на него. Он отложил полотенце на спинку соседнего стула и остался стоять — мокрый, в одних плавках, но его это, кажется, вообще не волновало. Сынмин моргнул. — Что? — Украли, — повторил Минхо. Он поставил чашку на столешницу и скрестил руки на груди. — Ты не спал. Не ел. Не отвечал на звонки. Не читал сообщения. Мы звонили тебе каждый день первые три дня, ты даже не брал трубку. Я приезжал к участку, стоял через дорогу и смотрел на твое окно. Ты сидел сгорбленный, с телефоном у уха, и выглядел как зомби. Зеленый, осунувшийся, руки трясутся. Ты довел себя до такого состояния, что еще немного — и тебя бы вынесли из кабинета вперед ногами. — Мы ждали, — подхватил Чан. Он придвинул стул и сел рядом со Сынмином, близко, так что их плечи почти соприкасались. От него пахло хлоркой и солнцем. — Сначала думали, что ты закончишь расследование и вернешься. Сам. Без нас. Потом поняли, что оно затягивается. Потом увидели, в каком ты состоянии. И решили, что если ты сам не можешь остановиться, мы остановим тебя. Сынмин резко поднялся со стула. Ножки скрипнули по деревянному полу. Внутри поднялась волна — острая, горячая, смесь ярости и растерянности. — Вы охренели? — сказал он громко. — Вы похитили меня. Среди бела дня. С места преступления. Усыпили какой-то химической дрянью. Притащили непонятно куда. Переодели, пока я был в отключке. И теперь говорите мне это с таким лицом, будто купили молоко в магазине? — Да, — сказал Минхо. Спокойно, без вызова. — А что, надо было истерить? Бегать вокруг тебя и причитать «прости нас, мы плохие»? Не дождешься. — Мы сделали то, что должны были, — добавил Чан. — Ты бы не согласился поехать добровольно. Ты бы нашел тысячу причин остаться. А тебе нужен был отдых. Настоящий. С едой, сном, свежим воздухом. А не кофе из автомата и сон по два часа на продавленном диване. Сынмин развернулся, уже собираясь идти искать выход, свою одежду, телефон — что угодно, лишь бы не сидеть здесь и не слушать этот бред. Но Чан поймал его за плечо — крепко, всей ладонью, — и усадил обратно на стул. Не грубо, но так, что не поспоришь. Свободной рукой он взял со стола тетрадь. Черную, потертую на углах, с пожелтевшими страницами. Ту самую. Открыл на заложенной странице и положил перед Сынмином. — Читай, — сказал он. Сынмин опустил глаза. На странице, аккуратным, чуть наклонным почерком Чана, черным по белому было написано: «Ким Сынмин получил официальный отпуск с работы по состоянию здоровья на две недели. Начальство одобрило без возражений. Текущие дела переданы коллегам. Никто не будет его искать и беспокоить в течение этого времени». Сынмин перечитал. Раз. Второй. Третий. Поднял глаза на Чана, потом на Минхо. — Вы серьезно? — его голос дрогнул от возмущения. — Вы вломились в мое расследование, усыпили меня, притащили сюда и написали в своей дурацкой тетрадке, что у меня отпуск? И думаете, что я сейчас скажу «ах, ну ладно, раз отпуск, тогда конечно» и буду сидеть тут с вами, есть блины и любоваться на природу? — Да, — сказал Минхо. Он уже сидел на соседнем стуле, взял свою чашку и спокойно пил кофе, глядя на Сынмина поверх края. — Именно так и будет. — Ты был на грани, — сказал Чан. — Мы видели. Я стоял через дорогу от участка и смотрел на твое окно. Ты сидел там часами, не вставая, не выходя. Ты даже не замечал, день на улице или ночь. Ты похудел так, что одежда висела мешком. У тебя круги под глазами были до подбородка. Руки дрожали, когда ты наливал кофе. Ты засыпал прямо за столом, роняя голову на бумаги, а потом просыпался и снова работал. Мы не могли просто сидеть в своей уютной квартире и смотреть, как ты себя убиваешь. — Это не ваше дело! — выпалил Сынмин. — Моя работа, моя жизнь, мое здоровье. Я не просил вас лезть! — Уже наше, — отрезал Минхо, и его голос стал жестче. — Ты влез в нашу жизнь. В школе. В кофейне. В той душевой. Ты начал копать под нас, ты заставил нас обратить на тебя внимание. А теперь сиди и не жалуйся. Мы влезли в ответ. Разбирайся. Сынмин открыл рот, чтобы возразить, но Чан взял с тарелки блин — тот самый, пышный, с ягодной начинкой, — оторвал кусочек и просто засунул ему в рот. Не грубо, но решительно. Так, что не поспоришь. Сынмин замер с набитым ртом, не веря в происходящее. Ягодный сок потек по нижней губе, он машинально слизнул его, глядя на Чана с яростью. — Жуй, — сказал Чан. — И слушай. Сынмин прожевал, сглотнул, снова открыл рот, но Чан уже оторвал еще кусочек и поднес к его губам. — Мы не могли заставить тебя бросить работу через тетрадь, — продолжал Чан, пока Сынмин жевал. — Ты же знаешь, она на тебя не действует, когда дело касается твоих собственных решений. Мы пробовали. Писали, чтобы ты вернулся, чтобы позвонил, чтобы взял выходной. Бесполезно. Тетрадь просто игнорирует это. Тогда мы решили действовать иначе. Не менять тебя, а поменять обстоятельства вокруг тебя. Сделать так, чтобы работа сама тебя отпустила. Это сработало. Минхо допил кофе и поставил пустую чашку на столешницу. — Мы нашли это место, — сказал он. — Дом принадлежит партнеру Чана по бизнесу, тому самому, с которым ты виделся в ресторане. Он сейчас в Европе, разрешил пожить сколько нужно. Мы договорились, собрали твои вещи из квартиры, подготовились и ждали момента. Когда появилась информация, что склад взяли и жертв нашли, мы поняли, что ты сейчас на взводе и добровольно никуда не уедешь. Пришлось действовать жестко. — Мы не хотели тебя пугать, — добавил Чан, поглаживая Сынмина по плечу. — Но другого выхода не видели. Ты бы не поехал сам. Ты бы остался и продолжил себя гробить. А нам это не нравится. Совсем. Сынмин наконец проглотил последний кусок блина. Посмотрел на Чана, потом на Минхо. Оба смотрели на него — без насмешки, без вызова, но с той спокойной, раздражающей уверенностью, которая всегда его бесила. — Вы ненормальные, — сказал он. — Оба. Вам лечиться надо. Серьезно. — Возможно, — согласился Минхо. — Но ты все еще здесь. Ешь блины. И, заметь, не бежишь к двери. — Я злюсь. — Мы заметили. Ты аж покраснел. Мило. — Заткнись. Я не простил вас. — Да плевать, — сказал Минхо, пожимая плечами. — Простишь потом. Или нет. Сейчас это не важно. Важно, что ты сидишь, жрешь и не носишься по Сеулу с выпученными глазами, пытаясь поймать призраков. Уже прогресс. Сынмин сглотнул, сверля его взглядом. Минхо смотрел в ответ, не моргая, с легкой усмешкой в уголках губ. — Где мы находимся? — спросил Сынмин, переводя взгляд на Чана. — Загородный дом, — ответил Чан. — Частная территория, соседей нет, вокруг лес и озеро. Тихо, свежий воздух, бассейн, сад. И никакой работы. Никаких пропавших, никаких отчетов, никаких звонков среди ночи. Только мы втроем. — Машина есть? — Нет, — сказал Чан. — Владелец уехал на своей. Мы на такси добирались. Так что уехать отсюда можно только пешком. — Ключи от дома? — У меня, — сказал Минхо. — И я их не отдам. Не надейся. — Телефон? — Разбился, когда тебя забирали, — Чан развел руками. — Упал на асфальт экраном вниз. Я куплю новый. Позже. Когда отпуск закончится. А пока у тебя его нет. Сынмин откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Посмотрел на одного, потом на другого. — То есть вы меня заперли здесь на две недели, — сказал он медленно. — Без связи. Без транспорта. Без возможности уехать. В чужом доме. В лесу. — Именно, — кивнул Чан. — И вы думаете, я просто смирюсь и буду паинькой? — А у тебя есть варианты? — спросил Минхо. — Пешком до ближайшего города идти часа четыре, если не больше. Через лес. Без карты. В домашних штанах и мягких тапочках, которые, кстати, я тебе тоже привез. Дерзай. Я даже дверь открою, если хочешь. Сынмин сверлил его взглядом. Минхо смотрел в ответ, все с той же легкой усмешкой, и явно наслаждался ситуацией. Чан сидел рядом, допивал кофе из кружки Сынмина, и выглядел абсолютно довольным жизнью. — Ладно, — сказал Сынмин наконец, понимая, что спорить сейчас бесполезно. — Допустим. Что вы предлагаете? Сидеть тут две недели, смотреть на птичек и играть в настольные игры? — Для начала — прогулка, — сказал Минхо, вставая со стула и потягиваясь, разминая плечи. — Твои вещи в шкафу в спальне наверху, мы привезли их из твоей квартиры, когда готовились. Переоденешься в нормальное, и пойдем к озеру. Тут минут десять ходьбы через лес. Подышишь воздухом, разомнешь ноги. А то выглядишь так, будто из склепа вылез. — А потом обед, — подхватил Чан, тоже вставая. — Я приготовлю что-нибудь нормальное. Мясо, овощи, суп. А не ту растворимую дрянь, которой ты, я уверен, питался последние две недели. — А потом? — спросил Сынмин с вызовом. — А потом посмотрим, — пожал плечами Минхо. — День длинный. Придумаем что-нибудь. Может, поплаваешь. Может, просто будешь валяться на шезлонге и смотреть в небо. Тебе полезно. Сынмин смотрел на них и чувствовал, как внутри бурлит смесь злости, растерянности и чего-то еще — чего-то, чему он отказывался давать название. Он не хотел здесь быть. Он хотел вернуться в Сеул, в участок, к работе. Там было понятно. Там были правила. А здесь — эти двое, которые украли его среди бела дня и теперь ведут себя так, будто это нормально. Но бежать пешком через лес в домашних штанах было откровенно глупо. И телефон разбит. И он понятия не имел, где находится. Так что вариантов действительно не было. — Ладно, — сказал он, вставая. — Но это не значит, что я с вами согласен. — Мы и не просим согласия, — сказал Минхо. — Мы просим, чтобы ты надел штаны и пошел гулять. Остальное потом. Сынмин фыркнул и направился к лестнице. Минхо двинулся за ним. — Я сам найду, — бросил Сынмин через плечо. — Я покажу, — ответил Минхо, не отставая. — Ты все равно заблудишься. У тебя ориентация в пространстве как у слепого котенка. Помнишь, как ты в участке три раза не мог найти выход на пожарную лестницу? — Заткнись. — Не затыкается, — донесся с кухни довольный голос Чана. — Проверено годами. Не трать силы. Сынмин поднялся наверх, Минхо за ним — на расстоянии пары ступенек, но не отставал. Лестница была деревянной, с широкими ступенями, и вела в небольшой коридор с тремя дверьми. Минхо указал на первую слева. — Это спальня. Твоя. Мы с Чаном в той, что дальше. Ванная прямо по коридору. В шкафу твои вещи, я развесил, не благодари. Сынмин вошел в спальню. Светлая, просторная комната с большим окном, выходящим в сад. Широкая кровать с белым постельным бельем, деревянный пол, на котором лежал мягкий кремовый ковер. Шкаф был открыт, внутри аккуратно развешена его одежда — та самая, из его сеульской квартиры. Свитера, футболки, джинсы, даже та рубашка, которую они купили вместе в тот первый поход по магазинам. На полке стопкой лежали домашние вещи, сверху — его любимая серая толстовка. Сынмин подошел к шкафу, достал толстовку. Провел рукой по мягкой ткани. Она пахла его квартирой. Его прежней, отдельной жизнью, в которую эти двое ворвались и перевернули все вверх дном. — Вы серьезно упаковали мои вещи? — спросил он, оборачиваясь. — Приехали в мою квартиру, собрали шмотки, как будто я переезжаю? Минхо стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Выглядел он абсолютно расслабленным. — А что, надо было в чужом ходить две недели? — спросил он. — Твоя любимая толстовка на верхней полке, носки с котами в ящике. Я лично собирал, так что не жалуйся, если чего-то не хватает. Хотя я ничего не забыл. Я дотошный. Сынмин сжал толстовку в руках. Посмотрел на Минхо. — Зачем вам это? — спросил он тише. — Серьезно. Зачем вы это делаете? Тратите время, силы, рискуете. Ради чего? Я вам никто. Случайный детектив, который за вами следил. Вы могли просто забыть обо мне и жить своей жизнью. Минхо помолчал. Усмешка исчезла с его лица, он смотрел прямо, без игры. — Потому что ты нам не чужой, — сказал он наконец. — И мы не будем стоять и смотреть, как ты себя гробишь на работе. Это понятно? Мы не умеем по-другому. Если нам кто-то важен, мы лезем в его жизнь и все портим. Привыкай. Сынмин смотрел на него, не зная, что ответить. Важен. Он им важен. Это прозвучало так просто, так буднично, как будто Минхо сказал «на улице солнце» или «кофе готов». И от этой простоты у Сынмина перехватило дыхание. — Я не просил вас вмешиваться, — сказал он наконец. — А мы не спрашивали, — ответил Минхо. — Переодевайся. Чан ждет внизу, он там уже, наверное, придумал маршрут прогулки и сейчас начнет нервничать, что мы копаемся. Он оттолкнулся от косяка и вышел, прикрыв за собой дверь. Сынмин остался один. Посмотрел на толстовку в руках. Потом на окно, за которым светило солнце, шумели деревья и виднелся кусочек голубого бассейна. Где-то внизу Чан что-то насвистывал, двигая посуду на кухне. Он вздохнул, стянул чужую футболку и начал переодеваться. Сынмин замер на пороге. В спальне было тихо, только где-то внизу Чан гремел посудой и что-то насвистывал. Сынмин стянул чужую футболку через голову, бросил на кровать. Постоял секунду, глядя на свои вещи в шкафу. Минхо действительно постарался: аккуратно развешенные, рассортированные по цветам и типам. Свитера лежали стопкой на верхней полке, футболки висели на плечиках, джинсы — отдельно, на нижней штанге. Даже ремни были свернуты и уложены в плетеную корзину на полу шкафа. Сынмин взял с полки светло-серый свитер из тонкого кашемира — мягкий, приятный на ощупь, купленный пару месяцев назад в небольшом бутике в Апкучжоне. Не дешевка, но и не кричащий люкс. Просто хорошая, качественная вещь, в которой удобно и которая сидит как влитая. Натянул через голову, поправил ворот. Стянул домашние штаны, в которых проснулся, взял с вешалки темно-синие джинсы — тоже из любимых, с идеальной посадкой, купленные после той самой поездки по магазинам с Чаном и Минхо, когда они спорили о цвете. Надел, застегнул ремень — тонкий, кожаный, с простой серебряной пряжкой. Проверил карманы — пусто, конечно. В нижнем ящике лежали носки. Минхо действительно упаковал его носки с котами — те самые, в которых он обычно ходил дома, когда хотелось чего-то уютного. Сынмин фыркнул, взял пару попроще — темно-серые, без рисунка, из плотного хлопка. Натянул, встал, оглядел себя в зеркале на двери шкафа. Нормально. Выглядит как человек, а не как жертва похищения. Он вышел в коридор, спустился по лестнице. Чан уже ждал в прихожей, у входной двери. Успел надеть шорты и свободную футболку, волосы все еще влажные после бассейна, но уже не мокрые. Рядом с ним на полу стояли три пары обуви. Свои кроссовки Сынмин узнал сразу — белые, кожаные, минималистичные, без лишних деталей. Он купил их в прошлом году в Милане, когда летал туда по делу и случайно зашел в магазин. Дорогие, но он мог себе это позволить. И они того стоили — удобные, разношенные, сидели как перчатка. Минхо уже обувался — простые черные кроссовки, тоже качественные, но без логотипов, натянул стоя, даже не наклоняясь. — Готов? — спросил он, выпрямляясь. — А у меня выбор есть? — буркнул Сынмин, садясь на низкую скамейку у двери и натягивая кроссовки. — Нет, — ответил Минхо. — Но для приличия спрашиваю. Чан открыл дверь, и в прихожую ворвался свежий воздух — пахло травой, землей, чем-то цветущим. Солнце светило ярко, но не пекло, ветер был теплый и легкий. Они вышли на деревянную террасу, с которой спускались две ступеньки прямо на тропинку, уходящую в лес. Лес начинался сразу за домом. Не дикий, не дремучий — скорее ухоженный, с протоптанной тропинкой, усыпанной сосновыми иголками и редкими шишками. Высокие сосны и какие-то лиственные деревья, названий которых Сынмин не знал, росли по обе стороны, создавая пятнистую тень. Солнце пробивалось сквозь кроны, рисовало на земле светлые узоры, которые дрожали от ветра. Пахло хвоей, влажной землей и еще чем-то сладковатым — может, лесными цветами. Минхо шел первым, уверенно, как будто знал эту тропу наизусть. Чан замыкал, пропустив Сынмина в середину. Тропа сначала была ровной, мягкой, устланной иголками, но через пару минут начала забирать вверх. Подъем был не крутой, но ощутимый — земля уходила из-под ног, приходилось наклоняться вперед и смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о корни, которые тут и там выпирали из земли. Сынмин почувствовал это почти сразу. Ноги, отвыкшие от нормальной ходьбы за две недели сидения в кабинете, начали гудеть. Дыхание сбилось — не сильно, но достаточно, чтобы он заметил. Он старался дышать ровно, через нос, но воздух был густой, лесной, и легкие, привыкшие к спертому офисному воздуху, не справлялись. Он замедлил шаг, стараясь не показывать, что устал. Чан, шедший сзади, заметил. Не сказал ничего, просто чуть сбавил темп, подстраиваясь. Но Сынмин чувствовал его взгляд между лопаток и злился. Не на него — на себя. За то, что довел себя до такого состояния, что простая прогулка по лесу стала испытанием. Подъем закончился, и тропа выровнялась, пошла по небольшому хребту. Слева сквозь деревья блеснула вода — озеро было уже близко. Но потом тропа снова нырнула вниз, и начался спуск. Здесь было даже сложнее, чем на подъеме. Ноги скользили по сухой хвое, приходилось хвататься за стволы деревьев, чтобы не упасть. Корни, которые на подъеме были просто помехой, здесь становились настоящими ловушками — за них легко было запнуться. Сынмин один раз все-таки споткнулся, взмахнул руками, но удержался, ухватившись за ветку. Чан сзади хмыкнул. — Аккуратнее, — сказал он негромко. — Тут корни коварные. — Сам вижу, — огрызнулся Сынмин, не оборачиваясь. Минхо, шедший впереди, даже не обернулся. Просто продолжал идти, перешагивая через корни и камни с той же кошачьей грацией, что и всегда. Как будто для него не существовало ни усталости, ни неровной земли. Чан смотрел на спину Сынмина — на то, как тот идет, чуть сутулясь, как тяжело дышит, как напряжены плечи. И думал, что вечером обязательно затащит его в зал. В доме, как он успел заметить еще вчера, была небольшая комната с тренажерами — беговая дорожка, пара гантелей, коврик для йоги, даже небольшой комплект для пилатеса. Ничего серьезного, но достаточно, чтобы немного привести мышцы в тонус. Сынмину это нужно. Он запустил себя за эти недели — не то чтобы растолстел или обрюзг, нет. Скорее высох, потерял тонус, стал каким-то ломким. Если так пойдет дальше, он просто рассыплется. Чан не собирался этого допускать. Вечером — дорожка, легкие веса, растяжка. И так каждый день, пока Сынмин не начнет снова выглядеть как живой человек, а не как офисный призрак. Тропа наконец вывела их к озеру. Оно открылось внезапно — только что вокруг были деревья, и вдруг лес расступился, и перед ними легла гладкая, блестящая на солнце вода. Озеро было небольшим, но красивым — почти круглое, с чистой, прозрачной водой, сквозь которую просвечивало каменистое дно у берега. Вокруг росли сосны и какие-то кусты с мелкими белыми цветами. На противоположном берегу виднелся деревянный мостик, уходящий в воду, но с этой стороны был просто пологий спуск, усыпанный мелкой галькой. Минхо остановился у самой воды, сунул руки в карманы спортивных штанов и замер, глядя на озеро. Чан подошел и встал рядом. Сынмин остановился чуть поодаль, все еще пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, ноги гудели, но воздух здесь был другой — свежий, влажный, пахнущий водой и чем-то чистым. Он сделал глубокий вдох, потом еще один. Головокружение, которое слегка мутило на подъеме, начало отступать. — Красиво, — сказал Чан негромко. — Угу, — отозвался Минхо. Сынмин промолчал. Он смотрел на воду, на солнечные блики, на то, как ветер рисует рябь на поверхности, и чувствовал, как внутри что-то медленно отпускает. Не полностью — он все еще злился, все еще не понимал до конца, как оказался здесь и почему позволяет этим двоим собой командовать. Но хотя бы дышать стало легче. Они простояли у озера минут десять, может, чуть больше. Минхо молчал, Чан молчал, Сынмин молчал. Просто смотрели на воду, слушали лес, дышали. Потом Минхо развернулся и пошел обратно по тропе, не сказав ни слова. Чан кивнул Сынмину — мол, идем. И они двинулись обратно. Обратный путь был легче. То ли потому что тропа теперь шла в основном под гору, то ли потому что Сынмин немного размялся и приноровился к ходьбе, то ли потому что свежий воздух сделал свое дело. Он все еще уставал, все еще дышал тяжелее, чем хотелось бы, но уже не спотыкался на каждом корне и не хватался за деревья. Чан шел сзади и отмечал про себя: нужно будет начинать с малого. Беговая дорожка, небольшие веса, растяжка. Не перегружать, но дать мышцам вспомнить, что они существуют. Когда они вернулись к дому, солнце уже перевалило за полдень и светило прямо в окна кухни. Чан сразу направился к холодильнику, достал мясо, овощи, какие-то пакеты с зеленью. Начал раскладывать на столешнице, прикидывая, что будет готовить. — Минхо, поможешь с овощами? — спросил он, не оборачиваясь. Но Минхо уже шел к лестнице, держа в руке телефон. — Позже, — бросил он. — Мне позвонить надо. И поднялся наверх, в их с Чаном спальню, закрыв за собой дверь. Сынмин остался в гостиной. Постоял, не зная, чем заняться. Чан возился на кухне, что-то резал, гремел сковородками. Можно было пойти помочь, но он не хотел — во-первых, все еще злился на них обоих, во-вторых, готовить он все равно не умел так, чтобы не испортить. Можно было сесть на диван и тупо смотреть в стену. Можно было выйти к бассейну и просто лежать на шезлонге. Вместо этого он, сам не зная зачем, поднялся по лестнице и остановился у двери в спальню Минхо и Чана. Дверь была закрыта неплотно — осталась небольшая щель, буквально в пару сантиметров. Изнутри доносился голос Минхо — низкий, спокойный, он с кем-то разговаривал. Сынмин не собирался подслушивать. Просто... задержался. Прислонился плечом к стене рядом с дверью и стоял, глядя в окно в конце коридора. Голос Минхо был слышен, но слов разобрать он не мог — только интонации. Спокойные, деловые. Минхо с кем-то обсуждал что-то, связанное с бизнесом Чана — Сынмин уловил знакомые названия компаний, цифры, какие-то даты. Ничего интересного. Но он все равно стоял. Он не заметил, как тень от его фигуры упала в щель двери. Солнце из окна в спальне светило прямо в коридор, и его силуэт отчетливо рисовался на полу — узкая темная полоса, пересекающая светлый прямоугольник. Дверь резко распахнулась. Сынмин, который как раз чуть наклонился вперед, пытаясь разобрать слова, потерял равновесие и полетел внутрь. Прямо в Минхо. Тот стоял в проеме, держа телефон у уха, и смотрел на него сверху вниз с той самой ленивой усмешкой. Одна рука взметнулась и поймала Сынмина за плечо, не давая упасть, вторая продолжала держать телефон. Сынмин замер, уткнувшись носом в его грудь. Облегающая майка пахла гелем для душа и чем-то теплым. Он почувствовал, как заливается краской — от шеи до корней волос. Минхо даже не прервал разговор. — Да, я слушаю, — сказал он в трубку спокойно. — Нет, это не срочно. Пришли документы на почту, я посмотрю завтра. Сынмин попытался отстраниться, но Минхо держал крепко. Не грубо, но так, что не вырвешься. Его ладонь лежала на плече Сынмина, большой палец лениво поглаживал мягкий кашемир свитера. Он продолжал говорить по телефону, как ни в чем не бывало, иногда кивая, иногда хмыкая, а Сынмин стоял, прижатый к нему, и не знал, куда девать руки и глаза. — Хорошо, — сказал Минхо в трубку. — Давай. До связи. Сбросил звонок, убрал телефон в карман спортивных штанов. И только после этого посмотрел на Сынмина, все еще прижимая его к себе одной рукой. — Подслушивал? — спросил он, и в голосе была не злость, а скорее веселье. — Нет, — выпалил Сынмин, наконец отстраняясь. Вернее, пытаясь — Минхо все еще держал его за плечо. — Я просто... мне скучно. Я не подслушивал. Я мимо шел. — Мимо шел, — повторил Минхо с усмешкой. — Мимо нашей спальни. На втором этаже. Где больше ничего нет, кроме ванной. Логично. Сынмин дернул плечом, и Минхо наконец отпустил его. Сделал шаг назад, скрестил руки на груди, прислонился плечом к дверному косяку. — Телевизор вон, — он кивнул в сторону комнаты. — Если скучно. Приставка подключена. Развлекайся. И вышел в коридор, даже не обернувшись. Спустился по лестнице, и через несколько секунд Сынмин услышал его голос уже на кухне — он что-то говорил Чану про овощи. Сынмин остался один в спальне. Постоял, чувствуя, как горят уши. Потом посмотрел на телевизор — большой, висящий на стене напротив кровати. Под ним на низкой тумбе действительно стояла приставка, аккуратно подключенная, с двумя джойстиками, лежащими рядом. Не дешевая, последняя модель — Сынмин узнал корпус, сам присматривался к такой пару месяцев назад, но руки не дошли купить. Он подошел, взял джойстик. Включил телевизор, нашел нужный вход. На экране загрузился главный экран приставки. Игры. Много игр — и новинки, и классика. Он пролистнул — файтинги, гонки, какой-то шутер. И «Лига Легенд». Мобильная версия, но на большом экране, с джойстиком. Сынмин хмыкнул. Он не играл уже... сколько? Год? Может, больше. Когда-то, еще в академии, они с Хёном резались ночами, спорили, орали друг на друга, а потом шли сдавать зачеты с красными глазами. Он нажал «играть». Первые несколько минут ушли на то, чтобы вспомнить управление. Пальцы не слушались, он путал кнопки, пропускал атаки, тупил. Противник — какой-то рандомный игрок из сети — уже начал писать в чат насмешки. Сынмин стиснул зубы и сосредоточился. Через десять минут он уже не помнил, где находится. Забыл про дом, про лес, про озеро, про Чана и Минхо, про похищение, про работу. Был только экран, персонаж, враги, башни, лес, дракон. Пальцы летали по джойстику, глаза следили за миникартой, мозг просчитывал тайминги. Он не слышал, как внизу Чан гремит сковородками и что-то напевает. Не слышал, как Минхо поднимался наверх, заходил в ванную, выходил. Не заметил, как за окном солнце начало клониться к закату и свет стал мягче, золотистее. Он играл. Час. Может, два. Время исчезло. Дверь в спальню открылась. Сынмин не обернулся — он как раз заходил на базу врага, команда навалилась всей кучей, началась массовая драка, и отвлекаться было нельзя. Чан вошел, встал у двери, скрестил руки на груди и стал смотреть. На экран, где мелькали вспышки способностей и полоски здоровья. На Сынмина, который сидел на краю кровати, сгорбившись, с джойстиком в руках, и даже не моргал. У него было сосредоточенное, почти злое лицо, губы сжаты, брови нахмурены. Он не замечал ничего вокруг. Чан не стал его отвлекать. Просто стоял и ждал. Он видел, что игра идет к концу — счет почти равный, осталась последняя башня, решающая драка. Сынмин что-то пробормотал под нос — кажется, выругался. Пальцы забегали быстрее. На экране взорвался вражеский нексус, и выскочила надпись «Победа». Сынмин выдохнул, откинулся на кровать, прикрыл глаза. И только тогда заметил Чана. — О, — сказал он. — Ты давно здесь? — Минут пять, — ответил Чан, отлипая от дверного косяка. — Доиграл? — Угу. — Тогда идем есть. Ужин готов. Сынмин сел, потер глаза, которые уже начали слезиться от долгого смотрения в экран. Положил джойстик на тумбу, встал. Чан ждал его у двери. — Ты играешь в «Лигу»? — спросил Сынмин, когда они спускались по лестнице. — Иногда, — ответил Чан. — Минхо тоже. Он на саппорте, я на миде. Сынмин хмыкнул. Представил, как Минхо сидит с джойстиком и бесится на тиммейтов. Картинка была забавная. На кухне уже был накрыт стол. Не на островке, а за большим деревянным столом у окна. Три тарелки, три прибора, три стакана. В центре — большое блюдо с мясом, запеченным с овощами, салат, какой-то соус в пиале. Минхо уже сидел на своем месте, лениво ковырял вилкой салат и смотрел в телефон. Сынмин сел. Чан сел напротив. Начали есть. — Вкусно, — сказал Сынмин, прожевав первый кусок. Мясо было мягким, сочным, с какой-то травяной корочкой. — Старался, — ответил Чан. — Ешь больше. Ты как высохший бамбук. — Я не бамбук. — Бамбук, — подтвердил Минхо, не отрываясь от телефона. — Когда ты шел по лесу, я боялся, что ты переломишься на ближайшем корне. В зал тебя надо. И кормить нормально. — Я сам разберусь, что мне надо, — огрызнулся Сынмин. — Конечно, — сказал Чан, подкладывая ему еще мяса. — Разбирайся. Только ешь пока. Сынмин хотел возразить, но Чан смотрел на него с таким выражением — не давящим, но упрямым, — что он просто взял вилку и продолжил есть. Мясо действительно было очень вкусным. — После ужина, — сказал Чан, — у нас зал. Внизу, в цоколе. Беговая дорожка, гантели, коврик. Ничего тяжелого, просто размяться. Ты идешь. — Я не... — Идешь, — перебил Минхо, наконец откладывая телефон и беря вилку. — Это не обсуждается. Ты на подъеме задыхался. Так нельзя. Сынмин переводил взгляд с одного на другого. Оба смотрели на него — спокойно, без агрессии, но с той непреклонностью, против которой у него не было аргументов. — Ладно, — буркнул он. — Но только попробуйте меня грузить — уйду. — Не уйдешь, — сказал Минхо. — Ключей у тебя нет. И телефона тоже. Сынмин закатил глаза и уткнулся в тарелку. Чан улыбнулся и начал рассказывать про то, как они с Минхо впервые попробовали играть в «Лигу» вместе и проиграли десять матчей подряд, потому что Минхо принципиально не хотел никого слушать и лез в драку один. Минхо ворчал, что это было не так, но уголки его губ дергались вверх. Сынмин слушал, жевал мясо и чувствовал, как внутри что-то потихоньку оттаивает. Они все еще бесили его. Но ужин был вкусный. И свитер на нем был мягкий, удобный, свой. И это уже что-то. После ужина Чан не разрешил сразу идти в зал. Сказал, что нужно подождать хотя бы час, чтобы еда улеглась, иначе будет тяжело. Сынмин хотел возразить — просто из принципа, потому что ему надоело, что им командуют, — но желудок действительно был полный, а мясо было слишком вкусным, чтобы спорить. Он просто кивнул и ушел в гостиную, сел на диван и уставился в окно. За стеклом темнело, сад становился синим, а вода в бассейне отражала первые звезды. Красиво. Он бы, наверное, даже наслаждался этим видом, если бы не обстоятельства, при которых он здесь оказался. Чан убирал со стола, Минхо ему помогал — молча, слаженно, как будто делали это сотни раз. Сынмин смотрел на них через открытую дверь кухни и чувствовал себя лишним. Не потому что они его игнорировали, а потому что он сам не знал, куда себя деть. В чужом доме, с чужими правилами, с двумя людьми, которые украли его и теперь ведут себя так, будто это нормально. Через час Чан вытер руки полотенцем и позвал: — Идем. Зал внизу. Сынмин встал с дивана и пошел за ними. Они спустились по лестнице не на первый этаж, а ниже, в цоколь. Сынмин ожидал увидеть что-то вроде подвала — бетонные стены, низкий потолок, пыль. Но когда Чан открыл дверь, он замер. Это была не просто комната с тренажерами. Просторное помещение с высоким потолком, светлыми стенами и мягким освещением. Беговая дорожка у окна, выходящего в сад на уровне земли, так что видно было траву и кусты. Силовой тренажер в углу, набор гантелей на стойке, коврики для йоги, свернутые в рулоны. Большое зеркало на стене. И главное — в дальнем конце комнаты стоял широкий диванчик, низкий столик, а на стеллажах вдоль стены — настольные игры. Много. Целая коллекция: от классических шахмат и го до современных стратегий с яркими коробками. — Это что? — спросил Сынмин, оглядываясь. — Комната для релакса, — ответил Чан, подходя к беговой дорожке и включая ее. — Хозяин дома любит настолки. Собирает. Здесь можно играть, валяться, читать. Мы с Минхо вчера вечером тут сидели, пробовали одну стратегию, но запутались в правилах и бросили. Сынмин подошел к стеллажу, провел пальцем по корешкам коробок. Некоторые были на корейском, некоторые на английском, пара на японском. Выглядело впечатляюще. Он не ожидал от этого дома такого. Вообще, он не ожидал от этого дома ничего, потому что толком его не видел — только кухню, гостиную, спальню наверху и вот теперь это. — Ладно, — сказал Минхо, беря с коврика гантели. — Разминка. Пять минут на дорожке, потом легкие веса, потом растяжка. Чан, покажи ему. Чан кивнул и жестом позвал Сынмина к дорожке. Сынмин вздохнул и пошел. Настроил скорость — небольшую, просто чтобы идти быстрым шагом, — и встал на полотно. Первые минуты было нормально, но потом ноги начали напоминать о сегодняшней прогулке по лесу. Он стиснул зубы и продолжил. Минхо делал упражнения с гантелями — плавно, ритмично, не глядя в зеркало. Чан стоял рядом, подсказывал Сынмину, когда переходить на следующий этап, поправлял технику, когда тот брал гантели. Не давил, не грузил. Просто показывал и ждал. Сынмин делал, стараясь не показывать, что ему тяжело. Но мышцы, отвыкшие от нагрузки, дрожали, и он пару раз ловил на себе взгляд Чана — спокойный, без насмешки, но внимательный. Через полчаса Минхо сказал: — Хватит. На первый раз достаточно. Завтра продолжим. Сынмин выдохнул с облегчением, положил гантели на стойку. Тело гудело, но приятно — как будто мышцы наконец вспомнили, что они существуют. Он вытер пот со лба краем футболки и направился к лестнице. — Душ на втором этаже, — сказал Чан ему в спину. — Полотенца в шкафу. Если хочешь, потом можешь посмотреть настолки или просто отдохнуть. Сынмин кивнул и поднялся наверх. Принял горячий душ, стоял под струями дольше, чем нужно, чувствуя, как вода смывает усталость. Потом надел чистую домашнюю футболку и штаны, которые Минхо оставил на полке в ванной, и, сам не зная зачем, снова пошел в спальню Чана и Минхо. Дверь была открыта. Внутри никого. Телевизор все еще висел на стене, приставка стояла на тумбе. Сынмин посмотрел на кровать — широкую, застеленную светлым бельем, с кучей подушек. Подумал секунду. А потом забрался на нее с ногами, взял джойстик, включил «Лигу» и откинулся на подушки. Он играл, уже не сидя сгорбившись, а полулежа, закинув ногу на ногу. В комнате было тихо, только звуки игры и шум воды — где-то внизу или в соседней ванной Минхо принимал душ. Чан, кажется, вышел — Сынмин слышал, как хлопнула входная дверь, а потом голос Чана на улице, он с кем-то разговаривал. Наверное, приехал курьер с документами, о которых Минхо говорил по телефону. Сынмин играл. Час, может, больше. Он уже освоился, вспомнил любимых персонажей, даже выиграл несколько матчей подряд. На экране снова загружалась игра, когда в комнату вошел Минхо. Влажный после душа, в спортивных штанах и чистой футболке, с полотенцем на плече. — Ты все еще здесь? — спросил он, глядя на Сынмина, развалившегося на их кровати. — Угу, — ответил Сынмин, не отрываясь от экрана. — У вас тут удобно. И приставка хорошая. Минхо хмыкнул, но ничего не сказал. Сел на край кровати, взял второй джойстик. — Подвинься. Дай попробую. — Ты же говорил, что на саппорте играешь. — Я и на других могу. Давай, показывай, что там у тебя. Сынмин подвинулся, освобождая место. Минхо лег рядом, закинул ногу на ногу почти так же, как Сынмин, и они начали играть вместе. Сначала в одной команде, потом друг против друга. Минхо играл агрессивно, лез в драку, не ждал команду, и Сынмин орал на него, забыв, что они вообще-то в ссоре и что Минхо — один из его похитителей. Через полчаса в комнату вошел Чан. Остановился в дверях, глядя на них — двоих, развалившихся на его кровати, с джойстиками в руках, орущих друг на друга из-за какой-то башни. — Я документы подписал, — сказал он. — Вы что, играете? — Он играет, — поправил Минхо, кивая на Сынмина. — Я пытаюсь его выиграть. Иди сюда, будешь нашим. Чан вздохнул, но взял третий джойстик — видимо, у них был и такой, — и сел с другой стороны кровати. Втроем они стали играть против случайных соперников из сети. Сынмин командовал, сам не замечая, как входит в роль капитана. Чан слушался, Минхо ворчал, но делал, что говорят. Они выиграли два матча подряд, на третьем проиграли из-за того, что Минхо снова полез в драку один, и Сынмин запустил в него подушкой. Минхо запустил подушкой в ответ. Чан закрыл лицо руками и сказал, что он с двумя детьми связался. Прошел еще час. Сынмин начал клевать носом. Сначала он просто моргал чаще, потом пару раз пропустил атаки, потому что глаза закрывались сами собой. Потом его персонаж просто встал посреди карты и не двигался. — Эй, — позвал Минхо, пихая его локтем. — Ты уснул? — Нет, — пробормотал Сынмин, но глаза уже не открывались. Джойстик выпал из рук на одеяло. Чан переглянулся с Минхо. Потом встал, обошел кровать и осторожно, стараясь не разбудить, подхватил Сынмина на руки. Тот что-то пробормотал, но не проснулся — только уткнулся носом в плечо Чана и затих. Чан вынес его из спальни, поднялся по лестнице на третий этаж, где была комната Сынмина. Минхо шел следом, открыл дверь, откинул одеяло. Чан уложил Сынмина на кровать, накрыл одеялом, поправил подушку. Сынмин свернулся калачиком, подтянул колени к груди и задышал ровно, глубоко. Уснул по-настоящему. Минхо постоял у двери, глядя на него. Потом тихо сказал: — Спит. — Спит, — подтвердил Чан. Они вышли, прикрыв дверь, и спустились к себе.