Тетрадь желаний

Среди ночи Сынмин открыл глаза. В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь неплотно задернутые шторы и рисовал на деревянном полу бледные полосы. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к дому. Где-то далеко, на втором этаже, тихо гудел кондиционер. За окном пели сверчки — монотонно, бесконечно. Больше ничего. Ни шагов, ни голосов, ни скрипа половиц. Чан и Минхо спали. Хорошо. Отлично. Сынмин сел на кровати. Одеяло сползло, он откинул его в сторону и опустил босые ноги на теплый деревянный пол. Несколько секунд сидел так, глядя в темноту перед собой. В голове было ясно, кристально ясно, как бывает только после долгого, глубокого сна без сновидений. Двенадцать часов сна сделали свое дело в первый день, а потом еще одна ночь, почти восемь часов — тело наконец восстановилось. Мышцы больше не гудели. Голова не кружилась. Руки не дрожали. Он был в форме. Он встал и начал собираться. Свет он не включал. Лунного было достаточно — он знал планировку этой спальни, успел выучить за два дня. Шкаф у стены, тумба у кровати, дверь в коридор прямо, налево ванная. Комната была небольшой, но уютной — он мог бы даже привыкнуть к ней, если бы обстоятельства были другими. Но обстоятельства были такими, какие есть. Он двигался бесшумно, шаг за шагом, как учили когда-то. Годы подготовки не прошли даром. Он был детективом с множеством наград. Человеком, который втайне от всех — даже от Гвардии — прошел курс актерского мастерства. Полный курс: сценическая речь, работа с телом, управление эмоциями, импровизация, метод погружения в роль. Он умел играть так, что даже опытные следователи верили. Умел становиться другим человеком — наивным студентом, уставшим клерком, испуганным свидетелем. Умел плакать по команде и смеяться, когда хочется кричать. А еще он был знатным психологом. Закончил с отличием, стажировался у лучших, читал людей как открытые книги. Он видел их мотивы, их страхи, их слабости. Видел, как Чан смотрит на него — с этой смесью собственничества и нежности. Видел, как Минхо маскирует свою привязанность за усмешками и грубостью. Видел, как они оба хотят, чтобы он остался. И использовал это. Два дня он играл роль. Уставшего, сломленного работой детектива, которому нужна забота. Который сопротивляется, но в глубине души рад, что его спасли. Который капризничает за завтраком, ворчит на прогулке, но потом послушно идет в зал и даже позволяет уложить себя спать. Это была хорошая роль. Убедительная. Чан и Минхо купились полностью. Они думали, что он сдался. Думали, что еще немного — и он останется навсегда, станет их ручным детективом, будет есть их еду и спать в их постели. Смешно. Двое красивых, статных, уверенных в себе молодых мужчин не будут отвлекать его от обязанностей перед своей страной. Он — L. Человек, который ловит преступников и защищает людей. Это не просто работа. Это суть. И никакие блины, бассейны и теплые объятия этого не изменят. Он позволил себе два дня отдыха — да, спасибо им за это, он действительно был на грани. Но теперь игра заканчивалась. Пора было возвращаться. Он достал из шкафа свои вещи. Темные джинсы — плотные, удобные, не стесняющие движений. Тонкий свитер — темно-серый, из мягкой шерсти, который хорошо держал тепло. Легкую ветровку — черную, непромокаемую, с капюшоном. Ту, в которой он обычно ходил на выезды. Оделся быстро, без лишних движений. Проверил карманы — ничего лишнего, только носовой платок. Надел кроссовки — те самые, белые кожаные, купленные в Милане. Зашнуровал туго, проверил, не жмет ли. Сделал пару шагов по комнате — тихо, удобно, можно идти. На тумбочке стояла бутылка воды. Он взял ее, сделал глоток. Остальное оставил. Из вещей у него было немного. То, что привезли Минхо и Чан — его одежда, его обувь, его носки. Остальное принадлежало дому: постель, полотенца, подушки, посуда. Чужое. Он не возьмет чужого. Только то, что принадлежит ему. И еще кое-что, что поможет в дороге. Он спустился на первый этаж. Лестница была деревянной, старой, но ухоженной — ни скрипа, ни шата. Он шел по краю ступенек, там, где они крепились к стене, — так меньше вероятности, что половица отзовется. В гостиной было темно, только лунный свет из панорамных окон заливал кухню серебром. Сынмин прошел к холодильнику, открыл дверцу — тихо, очень тихо, придерживая рукой. Внутри зажегся свет, и он замер на секунду, прислушиваясь. Наверху было тихо. Он взял пару яблок — красных, крупных, с глянцевой кожурой. Кусок хлеба, который Чан испек вчера, — плотный, с семечками, питательный. Бутылку воды — стеклянную, тяжелую, но другой не было. Пластиковых они, видимо, не держали. Завернул еду в салфетку. Потом он соорудил сумку. В шкафу в прихожей нашел кусок плотной ткани — кажется, старая скатерть или что-то вроде того, чистая, аккуратно сложенная. Снял с джинсов ремень — кожаный, прочный, с надежной пряжкой. Расстелил ткань на кухонном островке, уложил в центр яблоки, хлеб, бутылку. Стянул углы, завязал ремнем — крепко, на несколько узлов. Проверил — держит. Самодельная сумка через плечо, неудобная, но функциональная. Часы на кухонной стене показывали три часа двенадцать минут. Самое время. Самый глухой час ночи, когда даже те, кто спит чутко, проваливаются в самую глубокую фазу. Сынмин подошел к входной двери. Повернул ручку — не заперто. Минхо, конечно, говорил, что ключи у него, но дверь изнутри открывалась свободно. Они не боялись, что он уйдет. Думали, что ему некуда идти. Думали, что он сломлен, устал, сдался. Думали, что он — просто Ким Сынмин, детектив, который забыл о себе за работой. Они не знали, что он — L. А L не сдается. Сынмин вышел на террасу. Закрыл дверь за собой — тихо, очень тихо, так, что даже щелчок замка был почти неслышен. Постоял секунду, вдыхая ночной воздух. Пахло хвоей, влажной землей и чем-то цветущим — жасмином, кажется. Небо было ясным, звездным — тем самым, что он рассматривал вчера на старой карте, купленной на рынке. Созвездия были на месте. Орион висел низко над горизонтом, Большая Медведица указывала на север. Хорошо. Можно ориентироваться. Он двинулся в лес. Тропа, по которой они ходили к озеру, была едва видна в темноте. Днем она казалась уютной, почти парковой — усыпанная иголками, обрамленная кустами. Ночью все изменилось. Лунный свет пробивался сквозь кроны пятнами, и большую часть времени Сынмин шел в почти полной темноте, ориентируясь по памяти и по ощущению земли под ногами. Корни, которые днем были просто легкой помехой, ночью стали настоящими ловушками — черные, извилистые, они выпирали из земли как вены, и он дважды чуть не запнулся о них. Камни, которых он днем не замечал. Ветки, хлеставшие по лицу, если он не успевал отвести их рукой. Лес был полон звуков. Ночью они звучали иначе, громче, ближе. Где-то справа ухала сова — низко, протяжно, и этот звук разносился между деревьями, затихая где-то в глубине. Где-то слева трещали кусты — может, еж, может, лиса, может, барсук. Сынмин не останавливался, чтобы проверить. Над головой шелестели кроны, хотя ветра почти не было — просто деревья жили своей жизнью, дышали, двигались. Каждый шорох, каждый хруст ветки под его собственными ногами казался оглушительным в ночной тишине. Но Сынмину не было страшно. Годы подготовки научили его жестокости — не к другим, к себе. К своему страху, к своей усталости, к своему телу, которое просило остановиться. Он умел заставлять себя идти дальше, даже когда ноги гудели, а дыхание сбивалось. Умел отключать эмоции, когда они мешали. Умел быть холодным, расчетливым, собранным. Он проходил через такие передряги, после которых ночная прогулка по лесу казалась легкой разминкой. Падение вертолета в тайге. Погоня в порту Пусана под проливным дождем. Трое суток без еды в подвале заброшенного завода, когда он ждал подкрепления. Вот это было трудно. А это — просто прогулка. Он расслабился за эти два дня. Позволил себе забыть, кто он такой. Играл в видеоигры, ел блины, гулял у озера, ворчал, капризничал, почти поверил, что ему нужно, чтобы о нем заботились. Почти. Но это была роль. Часть спектакля. И сейчас, шагая через ночной лес, он чувствовал, как роль спадает с него, как старая кожа. Он снова становился собой. L. Он шел. Тропа была не прямой — она вилась между деревьями, забирала то вверх, то вниз, повторяя рельеф. На подъемах он замедлял шаг, на спусках ускорялся. Ноги помнили сегодняшнюю прогулку, позавчерашнюю ходьбу, вчерашнюю тренировку в зале — мышцы были разогреты, но все еще не в идеальной форме. К утру они будут болеть. Но это потом. Сейчас нужно идти. Дороги он не видел, когда его везли сюда. Был без сознания. Но он помнил рельеф местности, который успел изучить за две прогулки. Помнил, что озеро было на севере от дома. Помнил, что тропа уходила на северо-запад. Помнил, что рынок, на который они ездили, находился где-то на юге — они ехали минут двадцать по извилистой дороге, спускаясь с холмов. Значит, цивилизация — там. Если его расчеты верны, а они обычно верны, основная дорога должна проходить где-то на юго-востоке. Он не знал точно, сколько километров. Может, пять. Может, десять. Может, больше. Но он дойдет. Через час он остановился. Нашел большой валун у тропы — старый, замшелый, с плоской верхушкой. Сел. Ноги гудели — приятно, но ощутимо. Дыхание было ровным, но глубоким. Он достал из самодельной сумки бутылку воды, отвинтил крышку. Стекло запотело от разницы температур. Он сделал несколько глотков — вода была теплая, но чистая. Потом откусил от яблока. Хруст разнесся по лесу, и на секунду ему показалось, что сова замолчала, прислушиваясь. Он сидел и смотрел в темноту между деревьями. Лес все не кончался. Но воздух изменился — стал суше, меньше пахло хвоей, больше пылью и асфальтом. Где-то впереди, возможно, уже близко, была дорога. Он чувствовал это — не мистически, а по едва уловимым признакам: плотность деревьев уменьшилась, подлесок стал реже, появились следы человеческой деятельности — старый пластиковый пакет, запутавшийся в ветках, окурок на земле. Люди были здесь. Цивилизация близко. Он убрал бутылку в сумку, затянул узел и встал. Пошел дальше. Еще через час лес начал редеть по-настоящему. Деревья расступались, между ними появились широкие просветы, а потом тропа неожиданно вывела его на обочину. Асфальт. Настоящий, серый, в трещинах, но ровный. Дорога. Не главная трасса, скорее местный проселок, но достаточно широкая, чтобы по ней ездили машины. У обочины рос кустарник, за ним — кювет, за кюветом — поле, уходящее в предрассветный туман. Сынмин выдохнул. Прислонился плечом к дереву, перевел дыхание. Грудь вздымалась, сердце колотилось, но он был спокоен. Он вышел. Он сделал это. Теперь главное — найти связь. И людей. Он пошел вдоль дороги, на юг, ориентируясь по звездам, которые уже начинали бледнеть — небо на востоке серело, обещая скорый рассвет. Еще через двадцать минут впереди загорелись огни. Заправка. Небольшая, старая, с одной колонкой и маленьким магазинчиком за стеклянной дверью. На вывеске горела тусклая желтая лампа. Внутри сидел человек. Сынмин вошел. Дверь звякнула колокольчиком. Парень за прилавком — молодой, лет двадцати, в красной униформе и бейсболке — поднял голову от телефона. Окинул его взглядом: растрепанный, в помятой ветровке, с какой-то странной сумкой через плечо, сделанной явно из скатерти и ремня. Но парень ничего не сказал. Мало ли кто приходит на заправку в пять утра. Может, турист заблудился. Может, местный чудак. — Мне нужен телефон, — сказал Сынмин. Голос прозвучал хрипло — он не разговаривал несколько часов. — Мой разбился. Я заплачу за звонок. Парень пожал плечами — мол, не вопрос, — и протянул ему мобильник. Старенький, с треснутым экраном, но работающий. Сынмин взял его, набрал номер по памяти. Гудки. Два. Три. Четыре. — Да? — голос в трубке был сонный, но напряженный. Тот, кто знает, что звонок в такую рань не бывает случайным. — Это Ким, — сказал Сынмин. — Я на заправке. Нужна машина. Срочно. На том конце помолчали секунду. Потом коротко ответили: — Адрес. Сынмин отнял трубку от уха и спросил у парня за прилавком: — Какой здесь адрес? Парень назвал. Сынмин повторил в трубку. Собеседник сказал «понял, жди» и отключился. Сынмин отдал телефон, достал из кармана купюру — единственное, что у него было с собой, — и положил на прилавок. Парень кивнул, убрал деньги и снова уткнулся в телефон. Сынмин отошел к стене, прислонился плечом, стал ждать. Он не знал, сколько времени пройдет. Может, час. Может, больше. Но коллега из Гвардии, который принял звонок, был надежным человеком. Они работали вместе уже несколько лет, доверяли друг другу. Он приедет. Через сорок минут за окнами заправки мелькнули фары. Сынмин вышел на улицу. У колонки стоял черный седан без опознавательных знаков — обычная машина, не служебная, с тонированными стеклами. За рулем сидел мужчина лет сорока, в штатском, с уставшим лицом и коротким ежиком волос. Кан. Его напарник по нескольким операциям. Сынмин сел на заднее сиденье. В машине пахло кофе и табаком. — Далеко тебя занесло, — сказал Кан, глядя на него в зеркало заднего вида. — Что случилось? Ты же в отпуске по здоровью. — Отпуск закончился, — ответил Сынмин. — Поехали. Кан не стал задавать лишних вопросов. Просто кивнул и вырулил с заправки на дорогу. Сынмин откинулся на сиденье, закрыл глаза. Самодельную сумку положил рядом. Руки все еще пахли лесом, хвоей и землей. Он чувствовал себя странно — не уставшим, а опустошенным. Как будто закончился долгий спектакль, и он вышел на поклон, и аплодисментов не было. Только тишина. В обед он был уже в Сеуле. Полтора часа езды по пустым утренним дорогам, потом еще час по городу, в пробках. Далеко же его завезли эти «спасители». Он бы, может, даже оценил их старания, если бы не был так зол. Кан высадил его у дома. Спросил, нужна ли помощь. Сынмин покачал головой, поблагодарил и вышел. Поднялся в свою квартиру. Открыл дверь своим ключом. Вошел. В квартире было тихо, пусто, пахло пылью и застоявшимся воздухом. Он не был здесь несколько дней, если не считать того, что сюда заходили Чан и Минхо, чтобы собрать его вещи. Он прошел в спальню. Шкаф был открыт, часть одежды отсутствовала — та, что теперь осталась в том доме. Хотя... если подумать, эти двое совершенно точно не оставят его в покое. Будут бегать за ним, искать, караулить у участка, слать сообщения с чужих номеров, может, даже попытаются украсть снова. Сынмин знал это. Чан и Минхо были упрямыми до безумия. Если они что-то вбили себе в голову — а они вбили, что он теперь «их», — просто так они не отстанут. Значит, за вещи можно не переживать. Два ухажера, которые будут за ним бегать, рано или поздно вернут все обратно. Сами. Сложат в шкаф, развесят по цветам, еще и добавят что-нибудь новое — свитер, который «тебе пойдет», или дурацкие носки со смешным принтом. Минхо, наверное, уже составил список того, что нужно докупить. Чан, наверное, уже продумывает план «как вернуть детектива домой». Сынмин фыркнул про себя. Домой. Они называли это «домой». Как будто он жил там годами, а не провел два дня в роли уставшего пленника. Что ж, пусть бегают. Он будет делать все наперекосяк. Никакой логики, никакой предсказуемости. Они ждут, что он пойдет на работу стандартным маршрутом? Отлично, он поедет через другой район, с пересадкой на автобус, потом пройдется пешком через рынок. Они думают, что он будет ночевать дома? Прекрасно, он переночует в кабинете, или уедет на выезд, или вообще снимет номер в отеле на другом конце города. Они надеются, что он будет злиться, кричать, блокировать номера? Он будет делать хуже — он будет их дразнить. Пришлет стикер с поцелуем, а потом исчезнет на три дня. Ответит на сообщение через сутки, а потом снова пропадет. Будет вести себя как хаотичный, непредсказуемый элемент, который нельзя поймать, потому что он не бежит по прямой — он петляет, путает следы, смеется и машет ручкой. Они украли его? Отлично. Теперь его очередь играть. На кровати лежал тонкий слой пыли. Он снял ветровку, бросил на стул. Прошел в ванную. Душ был горячим, почти обжигающим. Он стоял под струями долго, минут двадцать, чувствуя, как вода смывает не только лесную пыль, но и что-то еще. Как будто он смывал с себя последние следы той жизни — уютной, чужой, ненастоящей. Потом вытерся, надел чистую домашнюю футболку и штаны. Прошел на кухню. Доставка приехала через полчаса. Горячий суп, рис, рыба на пару, кимчи, какие-то закуски. Он расставил все на столе, сел. Налил себе воды из чайника. Начал есть. Суп был вкусный — острый, с морепродуктами, именно такой, как он любил. Рис рассыпчатый. Рыба нежная. Он ел спокойно, никуда не спеша, глядя в окно на серое сеульское небо. Город шумел за стеклом — машины, люди, далекие сирены. Обычная жизнь. Его жизнь. Телефон, новый, только что купленный в салоне по дороге домой и уже настроенный, завибрировал. Сообщение с неизвестного номера. Сынмин открыл. «Где ты?» Пауза. Через несколько секунд — второе сообщение. «Если ты ушел, я тебя найду. Серьезно. И на этот раз запру так, что не выйдешь. Ключей у тебя не будет. Телефона тоже. Будешь сидеть и есть блины до конца жизни». Минхо. Проснулись, значит. Обнаружили пустую спальню на третьем этаже, незаправленную кровать, открытый шкаф, отсутствие кроссовок в прихожей. Представляли, наверное, ужасную картину — заблудился в лесу, попал в беду, нужна помощь. Или, наоборот, просто разозлились, что их план провалился. Что их птичка улетела из клетки, пока они спали. Сынмин доел рыбу. Вытер губы салфеткой. Открыл стикеры, выбрал тот самый — розовый мультяшный кот с сердечком, посылающий воздушный поцелуй. Отправил. И сразу же заблокировал номер. Потом отложил телефон. Доел суп. Допиваю воду. И начал собираться на работу. Больше выгоды встречаться с ними у него не было. Пока на них нет открытого дела — а дела нет, он проверял, — они ему не нужны. Тетрадь желаний? Да, интересный артефакт. Возможно, когда-нибудь он к этому вернется. Возможно, даже заведет дело. Но не сейчас. Сейчас у него другая работа. Настоящая. Без блинов, бассейнов и старых карт звездного неба. Без двоих мужчин, которые думали, что могут запереть его в своей сказке. Сынмин надел пиджак — свежий, отглаженный. Взял ключи, бумажник, новый телефон. Вышел из квартиры, запер дверь. Спустился в лифте, кивнул консьержу. Вышел на улицу. Сеул встретил его шумом, выхлопными газами и серым небом. Он вдохнул этот воздух полной грудью. Его воздух. Его город. Его жизнь. Сынмин улыбнулся своим мыслям и пошел к метро. Впереди ждала работа. А Чан и Минхо... что ж, он им отплатит. Рано или поздно. Жаль только, что он не увидел их удивленных лиц, когда они заглянули в пустую спальню и обнаружили, что их ручной детектив исчез. Наверное, это было забавно. Очень забавно.