Каракал.

Минхо рос быстро. Слишком быстро, как казалось Тэхёну. Каждый день приносил что-то новое, и каждый вечер, укладывая сына спать, он задерживался у кроватки чуть дольше, чем нужно, просто чтобы посмотреть, как тот дышит во сне, как подрагивают крошечные кисточки на ушах. Вот он перевернулся впервые — Чонгук тогда закричал так, что соседи стучали по батарее. Вот сел, гордо выпрямив спину, и посмотрел на родителей так, будто совершил величайшее достижение в истории человечества. Вот пополз — сначала неуклюже, загребая руками, а потом так быстро, что Тэхён едва успевал переставлять вазы и книги повыше. Вот сделал первый шаг, держась за диван, и Чонгук заплакал, хотя потом отрицал это. Кисточки на ушах становились всё заметнее — рыжие, пушистые, точь-в-точь как у Тэхёна. Жёлтые глаза сияли любопытством, впитывая мир, как губка. А характер проявлялся всё ярче — упрямый, как Чонгук, и хитрый, как Тэхён. Когда Минхо чего-то хотел, он не кричал и не плакал — он смотрел. Долго, пристально, не мигая, жёлтыми глазищами, пока родитель не сдавался. — Он точно твой, — говорил Чонгук, глядя, как Минхо в очередной раз отказывается есть кашу и молча гипнотизирует холодильник, где лежал лосось. — Только ты так смотришь. — И твой тоже, — отвечал Тэхён, не отрываясь от нарезания лосося (потому что сдался). — Посмотри, как он хмурится. Точь-в-точь ты, когда я прошу арбуз в три ночи. К полутора годам Минхо уже вовсю бегал по квартире, оставляя за собой след из игрушек, книжек и недоеденных кусочков лосося. Он говорил простые слова — «папа», «папа второй», «Киса», «дай», «нет», «лосось», «ещё» — и обожал, когда Тэхён обращался в каракала. Это был их особенный ритуал: каждый вечер, перед купанием, Тэхён ложился на ковёр в гостиной, закрывал глаза, и через мгновение на его месте уже лежал Киса — большой, рыжий, с кисточками на ушах и жёлтыми глазами. Минхо с восторженным визгом забирался на него, хватался за кисточки, тыкался носом в шерсть и заливался смехом. Киса терпел всё — и дёрганье за уши, и тыканье в нос, и попытки залезть на голову. Он только мурлыкал, низко и вибрирующе, и иногда осторожно слизывал с щеки сына остатки ужина. — Вы — самое милое, что я видел в жизни, — говорил Чонгук, снимая их на телефон. — Я буду показывать это на вашей свадьбе. Обоим. Киса фыркал. «На свадьбе Минхо я буду сидеть в углу в смокинге. Как ты на нашей». Но Тэхён чувствовал: скоро что-то произойдёт. Оборотническая кровь давала о себе знать — он ощущал в сыне ту же энергию, что когда-то бурлила в нём самом перед первым обращением. Это было как гул под землёй, как нарастающее давление перед грозой. Минхо становился более капризным по вечерам, чаще просился на руки, иногда замирал и смотрел в одну точку, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Скоро, — сказал Тэхён однажды вечером, когда Минхо наконец уснул после долгого дня. Они с Чонгуком сидели на кухне, пили чай, и за окном моросил дождь. — Я чувствую. Может, через неделю, может, через месяц. Но скоро. Чонгук напрягся, отставил чашку. — Он же ещё маленький. Ему всего полтора года. Это нормально? Это не опасно? — У каракалов первое обращение бывает рано, — Тэхён взял его за руку, успокаивая. — Мне было около двух лет, когда я впервые обратился. Мама рассказывала, что это случилось внезапно — я играл в песочнице и вдруг стал каракалёнком. Она испугалась, а я — нет. Для меня это было естественно. Как дышать. Минхо почувствует то же самое. Это не больно, просто... неожиданно. И немного страшно. Для него. Потому что он не поймёт, что происходит. — А для нас? — Чонгук сжал его руку крепче. — Для нас тоже, — честно признался Тэхён, глядя в его тёмные глаза. — Я боюсь. Не за него — я знаю, что физически всё пройдёт хорошо. Я боюсь, что он испугается. Что это станет для него травмой. Что он будет бояться своей звериной формы, как я боялся своей после лаборатории. Чонгук встал, обошёл стол и обнял его сзади, прижимая к себе. — Этого не случится. Потому что ты рядом. Ты покажешь ему, что это нормально. Что это часть его. Прекрасная часть. Ты — его пример, Киса. Он смотрит на тебя и видит не зверя, а папу. Любимого папу. Он не будет бояться. Тэхён прижался к нему спиной и закрыл глаза. — Ты всегда знаешь, что сказать. — Не всегда. Но когда дело касается тебя и Минхо — я стараюсь. Мы справимся. Как всегда. Вместе. — Вместе, — эхом отозвался Тэхён.

***

Это случилось во вторник. Обычный, ничем не примечательный день. Чонгук был на работе — важное совещание, которое он не мог пропустить, но телефон держал на столе, на виброзвонке. Тэхён сидел на полу в гостиной и играл с Минхо в кубики. Они строили башню — высокую, почти до пояса малышу, — и Минхо сосредоточенно высовывал язык, ставя очередной кубик на верхушку. Он что-то лопотал на своём языке, комментируя процесс, и Тэхён улыбался, слушая этот поток сознания. Вдруг Минхо замер. Кубик выпал из его руки и с глухим стуком упал на ковёр. Малыш посмотрел на Тэхёна жёлтыми глазами, в которых промелькнул страх — чистый, детский, непонимающий. — Папа... горячо, — сказал он, и голос его дрогнул. — Где горячо, малыш? — Тэхён мгновенно подобрался, сердце забилось быстрее. Он уже знал ответ, но должен был убедиться. — Тут. — Минхо прижал ладошки к животу, потом к груди. — И тут. Везде горячо. Папа, мне страшно. Тэхён понял. Началось. Прямо сейчас. Он осторожно взял сына за плечи, глядя прямо в его испуганные жёлтые глаза. В голове пронеслось всё, что он читал, всё, что рассказывала мама, всё, что советовал Хосок. Главное — не паниковать. Быть спокойным. Быть скалой. — Минхо, послушай меня. — Голос его звучал ровно и мягко, хотя внутри всё дрожало. — Это нормально. Это твоё тело учится быть другим. Как папа. Как Киса. Помнишь, как папа становится Кисой? Это то же самое. Это не больно. Это просто... новое. Как когда ты учился ходить. Сначала страшно, а потом — весело. Понимаешь? Минхо всхлипнул, по щеке скатилась слеза, но он кивнул. Тэхён обнял его, прижал к себе всем телом и начал тихо мурлыкать — низко, вибрирующе, успокаивающе. Так, как мурлыкал ему самому когда-то давно его собственный отец, когда он впервые обратился. Круг замкнулся. — Я рядом, — шептал он. — Я с тобой. Просто позволь этому случиться. Не бойся. Папа здесь. Папа всегда здесь. И это произошло. Тело Минхо задрожало, пошло рябью, как вода от брошенного камня. Тэхён чувствовал, как под его руками меняется форма — косточки перестраиваются, кожа уступает место шерсти. Это длилось всего несколько секунд, но для Тэхёна они растянулись в вечность. А потом на месте маленького мальчика сидел крошечный каракалёнок. Рыжая шерсть — мягкая, пушистая, как у Тэхёна. Огромные жёлтые глаза — испуганные, но любопытные. Кисточки на ушах — маленькие, трогательные, чуть подрагивающие. Каракалёнок посмотрел на Тэхёна, пискнул — тоненько, жалобно, вопросительно, будто спрашивая: «Папа, это я? Это правда я?» — и прижался к нему всем тельцем, дрожа. Тэхён обнял его, уткнулся носом в рыжую шерсть, пахнущую детским шампунем и чем-то неуловимо родным, и заплакал. Слёзы текли по его щекам, капали на рыжую шёрстку, а он не мог остановиться. От облегчения. От счастья. От гордости. От любви — такой огромной, что она не помещалась в груди. — Ты мой, — прошептал он, гладя маленькую спинку. — Мой маленький каракалёнок. Ты справился. Я знал, что ты справишься. Я горжусь тобой. Так горжусь. Каракалёнок пискнул снова, но уже не жалобно, а довольно. Он лизнул Тэхёна в щёку — шершавым, тёплым язычком — и замурлыкал. Тихо, неуверенно, но это было самое прекрасное мурлыканье в мире. Тэхён дрожащей рукой достал телефон и набрал Чонгука. Тот ответил после первого гудка. — Киса? Что случилось? Ты в порядке? Минхо в порядке? — В порядке, — Тэхён всхлипнул. — Всё в порядке. Гук, он... он обратился. Наш сын — каракалёнок. Он сейчас лежит у меня на руках и мурлычет. В трубке повисла пауза. Потом Чонгук выдохнул: — Я еду. Совещание подождёт. Ничего не важнее этого. Я буду через двадцать минут. Держись, Киса. Через полчаса, когда Чонгук влетел в квартиру, запыхавшийся, в расстёгнутом пальто и с безумными глазами, он застал картину, от которой у него перехватило дыхание. На диване лежал Киса — большой, рыжий, с кисточками на ушах. А на нём, свернувшись калачиком, спал крошечный каракалёнок. Две пары кисточек — большие и маленькие. Две пары жёлтых глаз — одни открытые, смотрящие на Чонгука с теплотой, другие закрытые, с дрожащими во сне веками. Два дыхания — глубокое, размеренное Кисино и лёгкое, частое дыхание малыша. Чонгук замер в дверях, боясь дышать, боясь пошевелиться, боясь разрушить этот момент. Он медленно снял пальто, бросил его на стул и на цыпочках подошёл к дивану. — Это... это он? — прошептал он, опускаясь на колени перед диваном. Киса приоткрыл глаза и кивнул. «Да. Наш сын. Каракалёнок. Посмотри на него». Чонгук протянул руку и осторожно, очень осторожно, кончиками пальцев погладил маленькую рыжую спинку. Шерсть была мягкой, как шёлк, и тёплой. Каракалёнок во сне дернул ухом, прижался к Кисе крепче и замурлыкал громче. — Он прекрасен, — выдохнул Чонгук, и слёзы потекли по его щекам. Он не вытирал их. — Самый прекрасный каракалёнок в мире. Наш сын. Минхо. Киса лизнул его руку и замурлыкал. «Я знаю. И он наш. Навсегда». Чонгук сел на пол рядом с диваном, прислонился головой к боку Кисы и закрыл глаза. Он слушал, как мурлычут два каракала — большой и маленький, — и чувствовал, как внутри разливается покой. Настоящий. Глубокий. Вечный. — Я люблю вас, — прошептал он. — Обоих. Больше всего на свете. Киса лизнул его в макушку. «Мы знаем. И мы любим тебя».

***

С того дня Минхо стал обращаться регулярно. Не каждый день — иногда он неделями оставался в человеческой форме, бегал, играл, болтал без умолку. Но были моменты, когда он сам, без подсказок, закрывал глаза, сосредотачивался — и превращался в каракалёнка. Чаще всего это случалось, когда он был расстроен, устал или просто хотел побыть ближе к папе в звериной форме. Тэхён научил его контролировать обращение — не бояться, не сопротивляться, а позволять телу делать то, что оно умеет. И возвращаться обратно в человеческую форму без страха и боли. — Представь, что ты надеваешь и снимаешь любимую кофту, — объяснял Тэхён, сидя с Минхо на ковре. — Сначала одно, потом другое. Это просто другая форма тебя. Не чужая. Твоя. Минхо кивал, хмурил брови — точь-в-точь как Чонгук — и пробовал снова. Получалось всё лучше и лучше. Чонгук, единственный человек в семье, поначалу чувствовал себя немного неуютно. Не потому, что боялся или не принимал, а потому, что не до конца понимал, каково это — быть в двух формах. Он не мог обратиться, не мог почувствовать то, что чувствовали Тэхён и Минхо. Иногда ему казалось, что он немного... лишний в этой звериной идиллии. Но однажды вечером, когда Тэхён ушёл в душ, а Минхо в форме каракалёнка сидел на диване и смотрел мультики, малыш вдруг спрыгнул, подошёл к Чонгуку, забрался к нему на колени и уткнулся носом в его ладонь. А потом замурлыкал — тихо, но требовательно, будто говоря: «Чеши за ухом, папа. Я жду». Чонгук замер, а потом осторожно, как учил Тэхён, почесал маленькие кисточки. Каракалёнок зажмурился от удовольствия и замурлыкал громче. И все сомнения исчезли. — У меня теперь два каракала, — сказал Чонгук в тот вечер, лёжа в кровати и обнимая Тэхёна. Минхо спал в своей кроватке в человеческой форме, но с плюшевым волчонком от Юнги в обнимку. — Я самый богатый альфа в мире. — Три, — поправил Тэхён, прижимаясь к нему. — Если считать Чимина. — Чимин не каракал. — Но ведёт себя как каракал. Наглый, шумный, требует внимания, ворует еду из холодильника и орёт по утрам. Чонгук засмеялся и поцеловал его в макушку. — Ладно, три. Но ты — самый любимый. И Минхо — самый любимый. А Чимин... Чимин — самый громкий. — Это точно.

***

Первый день рождения Минхо отмечали с размахом. Чимин взял на себя организацию и, к всеобщему удивлению, справился блестяще. Тэхён и Чонгук готовились к худшему — живым голубям, лебедям, фейерверкам в квартире, — но Чимин превзошёл сам себя. Никаких живых существ. Никаких взрывоопасных предметов. Только бумажные рыбки, свисающие с потолка на прозрачных нитках, гирлянды с войлочными каракалами (ровные, Джин проверил) и огромный надувной лосось в углу гостиной. — Это лосось, — с нажимом сказал Чимин, показывая на надувную рыбу размером с небольшой диван. — Не карп. Лосось. Я проверил. У него правильная форма тела, нет губ, и я специально заказывал у производителя с сертификатом. Вот, смотрите. — Он достал из кармана распечатку с сайта. — «Атлантический лосось, надувной, 150 сантиметров». Видите? Лосось! — Я горжусь тобой, — сказал Джин, осматривая гирлянды с каракалами. Они висели идеально ровно, на одинаковом расстоянии друг от друга. — Ровные. Красивые. Ты вырос, Чимин. Помнишь, как три года назад ты вешал рыбок вверх ногами и кричал про символизм? — Я учился! — гордо заявил Чимин. — Три года смотрел обучающие видео на ютубе! «Как вешать гирлянды правильно», «Симметрия в декоре», «Основы композиции для чайников». Я теперь профессионал! — Видно, — кивнул Джин. — Я впечатлён. Юнги принёс подарок — большую плюшевую игрушку в виде волчонка. Серый, с жёлтыми глазами, мягкий, как облако. — Чтобы знал, кто его будет защищать, когда вырастет, — пояснил он, вручая подарок Тэхёну. — Волки и каракалы могут быть в одной стае. Я проверял. — Ты проверял, могут ли волки и каракалы быть в одной стае? — уточнил Чонгук. — Да. В интернете. И по своему опыту. Мы же в одной стае. Значит, могут. Тэхён обнял Юнги, не обращая внимания на его смущённое бормотание «я же просил не обнимать». — Спасибо, Юнги. Это очень... очень важно для нас. Для Минхо. — Не за что, — буркнул волк, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Хосок принёс детский музыкальный набор — маленький барабан, маракасы, ксилофон и бубен. Всё в ярких цветах, с безопасными краями. — Чтобы развивал чувство ритма! — объявил он, сияя. — Музыка делает счастливым. Я проверял. На себе. — Ты хочешь, чтобы наш ребёнок стал музыкантом? — уточнил Чонгук, представляя, как Минхо будет барабанить в шесть утра. — Я хочу, чтобы он был счастлив. Музыка — один из путей. А если не станет музыкантом, просто будет любить музыку. Это тоже прекрасно. Хэвон и Сокчжин-старший приехали с двумя огромными подарками. Первый — невероятных размеров вязаный плед, над которым Хэвон трудилась три месяца. Мягкий, тёплый, с узором из лососей и каракалов, чередующихся по краю. — Это чтобы вы укрывались все вместе, — сказала она, вручая плед Тэхёну. — Ты, Чонгук, Минхо и... ну, когда второй появится. — Мам, мы ещё даже не планируем второго, — покраснел Тэхён. — А я уже планирую. Матери всегда всё знают наперёд. Второй подарок — деревянная лошадка-качалка, которую Сокчжин-старший сделал своими руками в мастерской. Он работал над ней два месяца, по вечерам, после основной работы. Лошадка была тщательно отшлифована, покрыта лаком и... имела кисточки на ушах. — Это каракал, — сказал он, показывая на лошадку. — Видишь? Кисточки на ушах. Я специально вырезал. Тэхён провёл пальцами по деревянным кисточкам — грубоватым, но любовно вырезанным, — и почувствовал, как к горлу подступает ком. Он обнял отца, прижался к его широкой груди и долго не отпускал. — Спасибо, пап, — прошептал он. — Это... это самый лучший подарок. — Для моего внука — только лучшее, — глухо ответил отец, и Тэхён почувствовал, как его большая ладонь гладит его по спине, совсем как в детстве. Джин, как всегда, привёз торт. Три яруса. На верхнем — маленький каракалёнок с кисточками из марципана и жёлтыми леденцовыми глазами. Вокруг него плавали марципановые рыбки, и Чимин, прищурившись, спросил: — Лососи? — Лососи, — подтвердил Джин. — Я проверил. У них правильная форма тела, нет губ, и я консультировался с ихтиологом. — С кем?! — С ихтиологом. Специалистом по рыбам. У меня есть знакомый. Он подтвердил — это лососи. Чимин посмотрел на Джина с глубоким уважением. — Ты... ты превзошёл меня. Я проверял по картинкам в интернете. А ты консультировался с ихтиологом. — Я перфекционист, — скромно ответил Джин. — Привыкай.

***

Минхо, одетый в крошечный костюмчик с вышитыми кисточками на плечах (подарок Чимина, который тот заказывал у того же мастера, что и шары с каракалами), сидел в своём стульчике и смотрел на гостей огромными жёлтыми глазами. Он уже научился ходить — неуверенно, но гордо, — говорить простые слова и обращаться в каракалёнка, но сегодня был в человеческой форме. — Для торжественности, — пояснил Чонгук, поправляя сыну воротничок. — На фотографиях ты должен быть в человеческой форме. Чтобы потом показывать твоей девушке или парню. Или жениху. Или невесте. Короче, тому, кого ты выберешь. — Папа, — Минхо посмотрел на него серьёзно, — я выберу лосося. — Лосося нельзя выбрать в мужья или жёны. — Тогда я выберу Кису. — Киса — это папа Тэхён. Он уже занят. — Тогда я выберу тебя. Чонгук растаял и обнял сына. — Ладно, выбирай меня. Но костюм всё равно надень. Когда внесли торт с одной горящей свечой, Минхо захлопал в ладоши. Глаза его загорелись, он потянулся к огню. — Огонь! — закричал он. — Папа, папа, смотри, огонь! Красивый! — Это свеча, малыш, — Тэхён придержал его за руку, чтобы не схватил пламя. — Надо задуть. Смотри, как это делается. Набираешь воздух — вот так, — он сделал глубокий вдох, — и дуешь. Фу-у-у. Минхо нахмурился, сосредоточился, набрал воздуха, надув щёки, и... вместо того чтобы дуть, он вдруг обратился в каракалёнка. Прямо в стульчике. Костюмчик с кисточками свалился на пол. В комнате повисла пауза. Свеча всё ещё горела. Каракалёнок посмотрел на огонь, наклонил голову набок, прищурился. А потом... махнул хвостом. Пушистым, рыжим, с кисточкой на конце. Прямо по свече. Огонь погас. Раздался лёгкий дымок. В комнате повисла абсолютная тишина. Все замерли. Потом Чимин заржал — громко, заливисто, на всю квартиру. — Он задул свечу хвостом! — завопил он, хватаясь за живот. — Вы видели?! Вы все видели?! Он гений! Он величайший каракал в истории! Мой племянник задул свечу хвостом! Тэхён прижал руку ко рту, пытаясь не смеяться, но плечи его тряслись. Чонгук стоял с открытым ртом, не зная, плакать ему или смеяться. Джин философски заметил: — Технически, свеча потушена. Условие выполнено. Способ не регламентировался. Хосок аплодировал, сияя, как солнце. — Это было великолепно! Какая грация! Какая точность! Он прирождённый танцор! Юнги улыбался — открыто, не скрываясь. Редкое зрелище. — Эффективно, — прокомментировал он. — Уважаю. Хэвон плакала от умиления, прижимаясь к мужу. Сокчжин-старший смотрел на внука с такой гордостью, что, казалось, сейчас сам замурлычет. Каракалёнок, довольный произведённым эффектом, замурлыкал и потянулся лапой к торту. — Нет, малыш, — Тэхён перехватил его, смеясь. — Торт едят в человеческой форме. Давай обратно. А хвостом задувать свечи — это, конечно, оригинально, но на будущее — можно просто дуть. Ртом. Минхо неохотно обратился обратно в мальчика. Чонгук натянул на него костюмчик, пока Тэхён вытирал салфеткой марципанового лосося от следов кошачьей лапы. Когда перед Минхо поставили кусок торта с уцелевшим лососем, он просиял. — Лосось! — закричал он, хватая марципановую рыбку. — Папа, смотри, лосось! Вкусный! — Да, малыш. Лосось. С днём рождения, наш маленький каракалёнок. — Я не маленький! — возмутился Минхо с набитым ртом. — Я большой! Я свечу хвостом задул! — Большой, — согласился Тэхён, улыбаясь. — Очень большой.

***

Когда гости разошлись, подарки были разобраны, а Минхо уснул в своей кроватке в обнимку с плюшевым волчонком от Юнги и марципановым лососем (который он отказался отдавать), Тэхён и Чонгук сидели на диване, окружённые остатками праздника. Бумажные рыбки всё ещё покачивались под потолком. Надувной лосось гордо возвышался в углу. На столе стояла недопитая бутылка виски и два бокала. — Год, — сказал Тэхён, откидываясь на спинку дивана и глядя в потолок. — Целый год. Я не заметил, как он пролетел. Кажется, только вчера мы принесли его из клиники — маленький свёрток с кисточками. А теперь он бегает, говорит, обращается в каракалёнка и задувает свечи хвостом. — Я тоже не заметил, — Чонгук обнял его, притягивая к себе. — Но это был лучший год в моей жизни. Лучший. Без вариантов. — В моей тоже. — Тэхён прижался к нему, положив голову на плечо. — После того, как ты меня сбил. — Опять ты про это. — Чонгук закатил глаза, но улыбался. — Это судьбоносное ДТП. Я буду вспоминать его всю жизнь. И рассказывать Минхо. И Минджи, если она появится. И внукам. — Минджи? — Ну, если будет девочка. Я просто придумал имя. Мин — «яркая», Джи — «мудрость». Яркая мудрость. Красиво, правда? Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. В его тёмных глазах отражались огоньки гирлянды. — Красиво. Очень. Ты уже думаешь о втором? Тэхён помолчал, потом кивнул. — Да. Минхо уже большой. Ему нужен брат или сестра. Кто-то, с кем он будет расти. Как мы с Чимином когда-то. Я помню, как мы лазали по деревьям, воровали яблоки, дрались подушками. Это... это важно. Иметь кого-то рядом. Кого-то своего. Чонгук взял его за руку, переплёл пальцы. — Ты серьёзно? Ты готов? После всего, что было в первую беременность? Токсикоз, вкусовые причуды, ночные поездки за арбузом... — Готов. — Тэхён посмотрел ему в глаза. — В этот раз будет легче. Мы уже знаем, чего ждать. И у нас есть Минхо — он будет лучшим старшим братом. Я уверен. Чонгук улыбнулся — медленно, тепло, с той самой нежностью, которую Тэхён видел только в его глазах. — Тогда давай сделаем это. Снова. Вместе. — Вместе, — эхом отозвался Тэхён. Они поцеловались — нежно, долго, под мерцание гирлянд и безмолвным взглядом надувного лосося. А потом Тэхён обратился в Кису, забрался к Чонгуку на колени и замурлыкал. Чонгук гладил его по спине, чесал за ухом и думал о том, как сильно изменилась его жизнь. И о том, что он ни на что бы её не променял.

***

Чимин узнал первым. Как всегда. Он ворвался в квартиру через неделю после того, как тест показал две полоски, с огромным букетом из воздушных шаров в виде младенцев (каракалят, разумеется) и пакетом подарков. — Я ЗНАЛ! — заорал он с порога, чуть не сбив вешалку. — Я ЧУВСТВОВАЛ! У МЕНЯ БУДЕТ ЕЩЁ ОДИН ПЛЕМЯННИК! ИЛИ ПЛЕМЯННИЦА! Я СТАНУ ДВОЙНЫМ ДЯДЕЙ! — Чимин, тише, — Тэхён прижал палец к губам. — Минхо спит. Чимин мгновенно перешёл на шёпот, но глаза его горели прежним энтузиазмом. — Рассказывай. Всё. Когда узнали? Как себя чувствуешь? Токсикоз есть? Что хочешь есть? Я куплю! Арбуз? Лосось? Хурму с сыром? Я всё достану! — Чимин, сядь, — Тэхён усадил его на диван. — Всё хорошо. Узнали неделю назад. Чувствую себя нормально, токсикоз пока лёгкий. Хочу арбуз с лососем, но это позже. Сейчас просто... счастлив. Чимин посмотрел на него — на его чуть округлившийся живот, на сияющие жёлтые глаза, на улыбку, которая не сходила с лица всю неделю, — и вдруг заплакал. Тихо, без истерики, просто слёзы потекли по щекам. — Тэхён, — прошептал он, — я так рад. Так рад, что ты жив, что у тебя есть Чонгук, что у вас есть Минхо, а теперь будет ещё один. Ты заслужил это счастье. Вы все заслужили. Тэхён обнял его, прижал к себе. — Мы все заслужили, Чимин. И ты тоже. Ты — часть этой семьи. Самый важный, самый громкий, самый любимый дядя. — Я знаю, — всхлипнул Чимин. — Но всё равно приятно слышать.

***

На этот раз всё было иначе. Спокойнее. Они уже знали, чего ждать, и не паниковали по пустякам. Чонгук больше не гуглил «как менять подгузники» в три часа ночи (он и так умел с закрытыми глазами). Тэхён не впадал в панику от каждого нового ощущения (он помнил, что это нормально). Токсикоз был легче — всего пара недель по утрам. Вкусовые причуды вернулись, но уже не шокировали. Арбуз с лососем, хурма с сыром, солёные огурцы с мёдом — Чонгук только вздыхал и ехал в круглосуточный супермаркет. — Я стану постоянным клиентом, — говорил он, выкладывая на стол очередной набор странных продуктов. — Мне уже скидку предлагают. «Для беременного мужа — десять процентов». — Это мило, — улыбался Тэхён, жуя хурму с сыром. — Скажи им спасибо от меня. — Скажу. Если они перестанут смотреть на меня как на сумасшедшего. Минхо, которому уже исполнилось два с половиной года, с интересом наблюдал за изменениями. Он заметил, что папа Тэхён стал больше лежать, меньше бегать и у него растёт живот. Однажды вечером, когда Тэхён сидел на диване и читал книжку, Минхо забрался к нему на колени, прижался к животу щекой и спросил: — Папа, почему у тебя живот большой? Ты съел много лосося? Тэхён засмеялся, отложил книгу и погладил сына по голове. — Нет, малыш. Там живёт твой братик или сестричка. Помнишь, мы говорили? Минхо нахмурился, вспоминая. Потом его глаза расширились. — Там? — он ткнул пальцем в живот. — Прямо там? Маленький? — Да. Совсем маленький. Но он растёт. Скоро он родится, и ты сможешь с ним познакомиться. Минхо приложил ладошку к животу и замер. Через несколько секунд он вздрогнул. — Папа! Он шевелится! Я чувствую! — Да. Он тебя слышит. Хочешь с ним поговорить? Минхо наклонился к животу, почти касаясь его губами, и прошептал: — Привет. Я Минхо. Я твой старший брат. Я буду тебя защищать. И научу ловить лосося. И обращаться в каракала. И задувать свечи хвостом. Ты будешь самым счастливым братом или сестрой в мире. Тэхён почувствовал, как внутри что-то дрогнуло — то ли ребёнок шевельнулся в ответ, то ли сердце пропустило удар. Он обнял Минхо, прижал к себе и поцеловал в макушку. — Ты будешь лучшим старшим братом в мире, — прошептал он. — Я знаю, — серьёзно ответил Минхо, не отрывая ладошки от живота. — Я готов.

***

На этот раз Тэхён рожал спокойнее. Он знал, чего ожидать, знал, как дышать, знал, что Чонгук будет рядом и будет держать его за руку, даже если он сломает ему пальцы. Минхо остался с бабушкой и дедушкой — Хэвон обещала испечь его любимый пирог с лососем и читать сказки всю ночь, если понадобится. В коридоре клиники снова дежурила вся «стая» — Чимин, Джин, Юнги и Хосок. Чимин ходил кругами, как загнанный зверь, и бормотал под нос: «Только бы всё было хорошо, только бы всё было хорошо». Джин сидел с прямой спиной и каменным лицом, но побелевшие костяшки пальцев выдавали его напряжение. Юнги стоял у окна, скрестив руки, и смотрел в одну точку. Хосок... Хосок медитировал. Прямо на полу в коридоре. С закрытыми глазами и умиротворённым лицом. — Он всегда так? — спросил Юнги, кивая на Хосока. — Когда волнуется — да, — ответил Чимин. — Говорит, это помогает сохранять спокойствие и транслировать позитивную энергию. — Транслирует он, — буркнул Юнги. — Лучше бы кофе принёс. — Кофе — это не позитивная энергия. — Для меня — самая позитивная. Через несколько часов — Чимину они показались вечностью — дверь открылась, и вышел Чонгук. Вид у него был уставший, но счастливый. В глазах блестели слёзы. — Девочка, — сказал он, и голос его дрогнул. — Здоровая девочка. Три четыреста, пятьдесят два сантиметра. С кисточками. Каракалёнок. Как Тэхён. Как Минхо. Чимин взвизгнул и бросился обнимать брата. Джин выдохнул и откинулся на спинку стула. Юнги кивнул — скупо, но с явным облегчением. Хосок открыл глаза, улыбнулся и сказал: — Я знал. Я чувствовал. Позитивная энергия работает. Тэхён лежал на кровати, обессиленный, но счастливый. На его груди, прижавшись всем тельцем, спала крошечная девочка. Рыжий пушок на голове, едва заметные кисточки на ушах, жёлтые глазки — сейчас закрытые, но Тэхён уже знал, что они будут такими же яркими, как у него и у Минхо. Чонгук сидел рядом, держал его за руку и не мог отвести взгляд от дочери. — Минджи, — прошептал Тэхён. — Ким-Чон Минджи. Яркая мудрость. — Минджи, — повторил Чонгук, пробуя имя на вкус. — Красиво. Очень красиво. Подходит ей. — Я знаю. Я долго думал. Минджи во сне причмокнула, сжала крошечный кулачок и прижалась к отцу крепче. И Тэхён почувствовал, как его сердце — и без того переполненное любовью к Чонгуку и Минхо — расширяется, освобождая место для ещё одного человека. Для дочери.

***

Когда Минхо впервые увидел сестру, он замер в дверях палаты. Чонгук держал его за руку, но он не двигался. Просто смотрел. На маленький свёрток в руках у Тэхёна. На крошечные кисточки, торчащие из-под шапочки. На жёлтые глазки, которые смотрели на него с любопытством, хотя едва фокусировались. — Это... это моя сестра? — прошептал Минхо. — Да, малыш, — Тэхён улыбнулся и поманил его рукой. — Это Минджи. Твоя сестра. Подойди, познакомься. Минхо медленно, очень осторожно, на цыпочках подошёл к кровати. Чонгук подсадил его, и он заглянул в лицо новорождённой. Минджи смотрела на него — долго, внимательно, не мигая, как умеют только каракалы. А потом... улыбнулась. Беззубой, слюнявой, но самой настоящей улыбкой. — Она мне улыбнулась, — выдохнул Минхо. — Папа, папа, ты видел? Она мне улыбнулась! — Видел, — Тэхён смахнул слезу. — Она тебя узнаёт. Она знает, что ты её брат. Минхо наклонился к сестре и прошептал: — Привет, Минджи. Я Минхо. Я твой старший брат. Я обещал тебя защищать, помнишь? Когда ты была в животе у папы. Теперь ты здесь, и я буду защищать тебя по-настоящему. И научу ловить лосося. И обращаться в каракала. И задувать свечи хвостом. И строить башни из кубиков. И петь колыбельные. Я плохо пою, но ты не будешь жаловаться, правда? Минджи загулила и схватила его за палец — крошечными, но цепкими пальчиками. Тэхён и Чонгук переглянулись. В их глазах стояли слёзы. — У нас двое детей, — прошептал Чонгук. — Двое, — кивнул Тэхён. — И это только начало. — Только начало, — эхом отозвался Минхо, всё ещё держа сестру за палец. — Потому что я хочу ещё брата. Или сестру. Или обоих. Чтобы большая стая. Чонгук застонал. Тэхён засмеялся. Минджи загулила. И это было идеально.

***

Первые месяцы с двумя детьми были... хаотичными. Минхо ревновал — это было неизбежно. Он привык быть единственным, центром вселенной, а теперь всё внимание родителей было разделено. Он требовал внимания, иногда обращался в каракалёнка и забирался на колени к Тэхёну, когда тот кормил Минджи, и сидел там, мурлыча и гипнотизируя сестру взглядом. Но постепенно всё наладилось. Минхо полюбил сестру — искренне, по-детски, всем сердцем. Он пел ей колыбельные (фальшиво, но старательно, и Минджи действительно не жаловалась), приносил игрушки (даже своего любимого плюшевого волчонка от Юнги, что было высшей степенью доверия), рассказывал сказки (часто выдуманные на ходу, с лососями в главной роли) и обещал, что скоро они вместе будут ловить лосося в ванной. Когда Минджи исполнилось три месяца, случилось то, чего Тэхён ждал и немного боялся: Минхо впервые обратился в каракалёнка при ней. Не специально — просто они играли на ковре, Минджи лежала рядом на развивающем коврике, и Минхо вдруг чихнул и превратился. Он замер, испуганно глядя на сестру: «А вдруг она испугается? А вдруг заплачет?» Но Минджи не заплакала. Она посмотрела на большого рыжего зверя с кисточками — своего брата, — узнала знакомый запах, знакомые жёлтые глаза и... улыбнулась. Протянула крошечные ручки, загулила, требуя внимания. Каракалёнок осторожно подошёл, лёг рядом с ней, прижался тёплым боком и замурлыкал. Минджи схватила его за кисточку на ухе и засмеялась — впервые в жизни. Заливисто, звонко, счастливо. Тэхён стоял в дверях и смотрел на них. Его сын. Его дочь. Два маленьких каракалёнка. Его семья. — Чонгук, — позвал он шёпотом. Альфа подошёл, обнял его сзади, положил подбородок на плечо. — Посмотри на них. — Голос Тэхёна дрожал. — Они — наша семья. Наше продолжение. Наше будущее. — Да, — Чонгук поцеловал его в плечо. — Наше. И я люблю их. И тебя. Больше всего на свете. — Даже больше лосося? — Даже больше лосося. И это серьёзно. Тэхён повернулся в его руках и поцеловал его — нежно, долго, под мурлыканье сына и смех дочери. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он. — Навсегда. — Навсегда, — отозвался Чонгук. А потом Тэхён обратился в Кису, подошёл к детям, лёг рядом с ними — большой рыжий зверь, маленький каракалёнок и крошечная девочка, которая ещё не умела обращаться, но уже была частью стаи. Чонгук сел на пол рядом с ними, положил руку на бок Кисы и закрыл глаза. Их было четверо. И они были счастливы.