Каракал.

— Чонгук. — М? — Он дышит? Чонгук оторвал взгляд от потолка и повернул голову к кроватке, стоявшей в полуметре от их кровати. Минхо спал, завернувшись в плед от бабушки, и действительно дышал — мерно, тихо, с лёгким присвистом. Крошечная грудь поднималась и опускалась. Кисточки на ушах чуть подрагивали во сне. — Дышит, Киса. Как и пять минут назад. И десять. И полчаса. — Проверь ещё раз. Чонгук вздохнул, встал, босиком подошёл к кроватке и наклонился над сыном. Минхо спал, приоткрыв рот и сжав кулачки. Живой. Тёплый. Дышащий. — Дышит, — доложил он, возвращаясь в кровать. — Спи. — Не могу. — Тэхён лежал, глядя в потолок, и нервно теребил край одеяла. — Мне страшно. А вдруг он перестанет дышать? А вдруг ему холодно? А вдруг он голодный? А вдруг... — Тэхён. — Чонгук повернулся, обнял его и прижал к себе. — Мы покормили его час назад. В комнате тепло. Он дышит. Он в безопасности. Он дома. С нами. Всё хорошо. — Откуда ты знаешь? — Потому что я его папа. И я чувствую. Тэхён помолчал, прислушиваясь к дыханию сына. — Я тоже чувствую. Но всё равно страшно. — Это нормально. Нам обоим страшно. Мы первый раз родители. Мы учимся. Но мы справимся. Вместе. Как всегда. — Вместе, — эхом отозвался Тэхён. — Как всегда. Они лежали, обнявшись, и слушали, как дышит их сын. Через некоторое время Тэхён всё-таки заснул — усталость взяла своё. Чонгук ещё долго лежал без сна, глядя в потолок и думая о том, как сильно изменилась его жизнь за последний год. И о том, что он ни на что бы её не променял.

***

Первый месяц дома превратился в один сплошной туман из кормлений, смены подгузников, укачиваний и коротких перерывов на сон. Тэхён и Чонгук дежурили по очереди, но всё равно оба не высыпались. Минхо оказался ребёнком с характером — он требовал внимания, не любил лежать один и обладал удивительной способностью просыпаться ровно в тот момент, когда родители наконец засыпали. — Это заговор, — бормотал Тэхён в три часа ночи, укачивая орущего Минхо на руках. — Он специально. Ждал, пока я закрою глаза. Чонгук стоял рядом с бутылочкой смеси и сочувственно смотрел. — Может, он хочет есть? — Он ел сорок минут назад. Он не может хотеть есть. Минхо заорал громче, подтверждая, что очень даже может. — Ладно, давай смесь, — сдался Тэхён. Покормленный Минхо затих, довольно зачмокал и уснул прямо на руках у Тэхёна. Тот сидел, боясь пошевелиться, и смотрел на сына. Маленькие кисточки на ушах, жёлтые глаза (сейчас закрытые), крошечные пальчики, сжимающие край пелёнки. — Чонгук, — прошептал он. — М? — Он самый красивый ребёнок в мире. — Я знаю. После тебя. — Льстец. — Правдист. На четвёртой неделе Тэхён впервые за долгое время обратился в Кису. Просто лёг на диван в звериной форме и замурлыкал, прижимаясь к Чонгуку. Минхо лежал рядом в своей люльке и смотрел на большого рыжего зверя с кисточками жёлтыми глазами — такими же, как у него самого. Киса осторожно, очень осторожно, протянул лапу и коснулся подушечкой крошечной ручки Минхо. Малыш схватился за мягкую шерсть и загулил — довольно, радостно. — Он тебя узнаёт, — прошептал Чонгук. — В любой форме. Киса замурлыкал громче и прижался носом к люльке. «Я его папа. В любой форме. Навсегда».

***

Чимин ворвался в квартиру через три недели после выписки — с огромным пакетом подарков, воздушным шариком (на этот раз действительно в виде каракала, с кисточками) и сияющей улыбкой. — Где мой племянник?! — заорал он с порога и тут же получил тычок от Чонгука. — Тихо! Он только уснул! Если разбудишь — будешь укачивать сам. — Я буду! Я умею! Я смотрел обучающие видео! Чимин на цыпочках прокрался в гостиную, где в люльке спал Минхо, и замер. Смотрел на него минуту, две, три. Потом повернулся к Тэхёну с глазами, полными слёз. — Тэхён... он... он такой маленький. И такой красивый. И кисточки. Как у тебя. Я... я не могу. — Ты плачешь? — уточнил Тэхён. — Нет! То есть да! Я дядя! Я настоящий дядя! У меня есть племянник! С кисточками! Он опустился на колени перед люлькой и прошептал: — Привет, Минхо. Я твой дядя Чимин. Я буду тебя баловать, водить в зоопарк, учить вязать и ловить рыбу. И читать сказки. И петь колыбельные. И дарить подарки. Много подарков. Ты даже не представляешь, как много. Минхо приоткрыл глаза, посмотрел на Чимина и... улыбнулся. Беззубой, слюнявой, но самой настоящей улыбкой. — Он мне улыбнулся! — завопил Чимин шёпотом. — Вы видели?! Он мне улыбнулся! Я его любимый дядя! — Ты его единственный дядя, — заметил Чонгук. — Не важно! Я лучший! Чимин просидел у люльки два часа, рассказывая Минхо сказки, показывая подарки (погремушку в виде лосося, пинетки с кисточками и книжку «Колобок» с картинками) и обещая, что скоро научит его всему, что умеет сам. Минхо слушал, гулил и снова заснул под монотонный голос дяди. Уходя, Чимин обнял Тэхёна и прошептал: — Спасибо тебе. За то, что выжил. За то, что вернулся. За то, что родил этого маленького каракалёнка. Ты не представляешь, как много это для меня значит. — Представляю, — Тэхён обнял его в ответ. — Ты мой лучший друг, Чимин. И лучший дядя для Минхо. — Я знаю, — Чимин шмыгнул носом. — Но всё равно приятно слышать.

***

На шестой неделе у Тэхёна случился срыв. Минхо плакал уже два часа без перерыва — не помогали ни кормление, ни укачивание, ни смена подгузника, ни колыбельные. Чонгук ушёл в аптеку за специальными каплями от колик, и Тэхён остался один. Он ходил по комнате с орущим ребёнком на руках и чувствовал, как внутри поднимается паника. Старый, знакомый, липкий страх. «Я не справляюсь. Я плохой отец. Я не должен был. Я сломаю его, как сломали меня». Когда Чонгук вернулся, он застал Тэхёна сидящим на полу в углу. Минхо лежал рядом в люльке и всё ещё плакал, но уже тише, обессиленно. А Тэхён сидел, обхватив колени руками, и молчал. Глаза были сухими, но пустыми. — Киса. — Чонгук опустился рядом, не прикасаясь, просто присутствуя. — Что случилось? — Я не справляюсь, — глухо сказал Тэхён. — Он плачет, а я не могу его успокоить. Я пробовал всё. Ничего не работает. Я бесполезен. Я плохой отец. — Тэхён. Посмотри на меня. Тэхён поднял глаза. Чонгук взял его за руки. — Ты не плохой отец. Ты уставший отец. Это разные вещи. Минхо плачет не потому, что ты плохой. Он плачет, потому что у него колики. Потому что он маленький и не умеет по-другому сказать, что ему больно. Это не твоя вина. Слышишь? Не твоя. — Но я должен был... — Ты сделал всё, что мог. Ты держал его, укачивал, пел. Ты был рядом. Это главное. Остальное — дело времени и капель, которые я принёс. Тэхён всхлипнул и уткнулся в его плечо. — Я так боюсь. Боюсь, что я недостаточно хорош. Что я не смогу дать ему то, что нужно. Что я повторю чьи-то ошибки. — Ты не повторяешь никаких ошибок. Ты создаёшь свою историю. Нашу историю. Ты рядом с ним каждую минуту. Даже когда тебе страшно. Даже когда тебе тяжело. Ты не сбегаешь. Ты остаёшься. Это и есть быть хорошим отцом. Они дали Минхо капли, и через полчаса он наконец заснул — обессиленный, но спокойный. Тэхён сидел рядом с люлькой, гладил сына по спинке и тихо плакал. Чонгук сидел рядом, обнимал его и молчал. Слова были не нужны.

***

На восьмой неделе Минхо впервые осознанно улыбнулся Чонгуку. Не просто рефлекторно, а по-настоящему — глядя прямо в глаза, растягивая беззубый рот в широченной улыбке. Чонгук замер с бутылочкой в руке. — Тэхён. Тэхён, иди сюда. Быстро. Тэхён влетел в комнату, испуганный. — Что? Что случилось?! — Он... он мне улыбнулся. Смотри. Чонгук наклонился к сыну и сказал: — Минхо. Привет, малыш. Это папа. Минхо посмотрел на него, узнал — и снова улыбнулся. Широко, радостно, с полным доверием. Тэхён прижал руку ко рту. — Блядь, — прошептал он. — Это... это самая прекрасная улыбка в мире. — Я знаю, — Чонгук улыбался в ответ, и в его глазах блестели слёзы. — Он меня узнаёт. Он меня любит. — Конечно, любит. Ты его папа. Минхо загулил, схватил Чонгука за палец и сжал. Крепко. По-своему, по-младенчески. — Вот так, — сказал Чонгук. — Держи меня. Я всегда буду рядом.

***

На двенадцатой неделе случилось то, чего Тэхён ждал и боялся одновременно. Он лежал на диване в звериной форме — просто отдыхал, пока Минхо спал в люльке. Чонгук ушёл в душ. Вдруг Минхо проснулся и заплакал. Тэхён, не думая, спрыгнул с дивана и подошёл к люльке в форме Кисы. Заглянул внутрь, тихо мурлыкнул. Минхо замолчал. Посмотрел на большого рыжего зверя с кисточками. На жёлтые глаза. На знакомый запах. И улыбнулся. Протянул крошечные ручки к морде Кисы, схватился за шерсть и загулил — радостно, узнавая. Киса замер. «Он меня не боится. Он меня узнаёт. Он знает, что это я — его папа». Он осторожно лизнул маленькую ладошку. Минхо засмеялся — впервые в жизни. Заливисто, звонко, счастливо. На звук смеха из ванной выбежал Чонгук — мокрый, в одном полотенце. — Что случилось?! И замер, увидев картину: Киса стоит у люльки, а Минхо смеётся, держась за его шерсть, и пытается ухватить за кисточку на ухе. — Он... он смеётся, — прошептал Чонгук. — Впервые. И он не боится тебя. Киса повернул голову и посмотрел на него жёлтыми глазами, полными слёз. «Он не боится. Он знает. Он мой». Чонгук подошёл, обнял Кису за шею и поцеловал в лоб. — Ты его папа. В любой форме. И он тебя любит. Видишь? Он смеётся. Ты делаешь его счастливым. Киса замурлыкал — громко, вибрирующе, как трактор. Минхо в ответ загулил и снова потянулся к кисточке.

***

Тэхён сидел на подоконнике в человеческой форме, но в позе Кисы, и смотрел, как Чонгук укачивает Минхо на руках. За окном падал снег — первый снег в жизни их сына. Три месяца. Целая вечность и одно мгновение одновременно. Он научился узнавать пап, улыбаться, смеяться, держать голову, хватать игрушки и не бояться большого рыжего зверя, который иногда лежал рядом и мурлыкал. Тэхён научился быть отцом. Не идеальным — идеальных не бывает. Но любящим. Присутствующим. Настоящим. Чонгук научился менять подгузники с закрытыми глазами, готовить смесь одной рукой, укачивать двумя и при этом ещё успевать обнимать мужа. Они научились быть семьёй. Втроём. — Чонгук, — позвал Тэхён. — М? — Спасибо тебе. За то, что верил в меня. За то, что был рядом. За то, что не дал сдаться. За то, что у нас есть он. Чонгук подошёл, держа спящего Минхо на руках, и сел рядом на подоконник. — Спасибо тебе. За то, что выжил. За то, что доверился. За то, что выбрал меня. За то, что подарил мне сына. Они сидели втроём на подоконнике, смотрели на падающий снег и молчали. Молчание было уютным, тёплым, родным. А потом Тэхён сказал: — Знаешь, чего я хочу? — Чего? — Ещё одного. Когда-нибудь. Не сейчас. Но когда-нибудь. Чтобы у Минхо был брат. Или сестра. Чтобы они росли вместе. Как мы с Чимином когда-то. Чонгук улыбнулся. — Я тоже об этом думал. Когда-нибудь. Обязательно. А пока — давай наслаждаться тем, что есть. У нас впереди целая жизнь. — Целая жизнь, — эхом отозвался Тэхён. — С тобой. С ним. С нашей семьёй. Минхо во сне причмокнул и прижался к груди Чонгука. Кисточки на ушах чуть подрагивали. И это было счастье. Настоящее. Выстраданное. Заслуженное.