противодействие

Спокойнее. Ландо оперся на один локоть, встряхивая занемевшую руку. В бок уперся камушек: неровная поверхность крыши ощущалась даже сквозь каремат и несколько слоев одежды. Он поёрзал, пытаясь найти положение, в котором этот маленький ублюдок не будет впиваться в ребра, но быстро сдался. Бесполезно. Крыша заброшенной двадцатитрёхэтажки в Кэнэри-Уорф явно не предназначалась для комфортного снайперского лёжания. Спасибо, хоть голуби не обосрали всё вокруг. Хотя, если подумать, глубокой ночью вряд ли видно… Так что может даже голуби тут начудили. Сильный ветер рывком взлохматил кудрявые волосы и вздёрнул жилет. Холод пробрался под одежду, царапнул поясницу ледяными пальцами. Ландо прошипел длинное, грязное ругательство и снова улёгся животом, терпя острые камушки и неудобное положение. Приклад упёрся в плечо. Тёплое, почти родное дерево. Если бы у винтовок была душа, у этой точно был бы скверный характер. Они бы спелись. Глаз вернулся в оптику. В глазке показалась приближенная картинка: панорамные окна без штор, свет в богато обставленной комнате… и он. Заказанный. Палец медленно вернулся на спусковой крючок. Металл холодил даже сквозь тонкую перчатку. Ландо медленно, контролируя каждую мышцу выдохнул и стал следить за жертвой. Мужчина — один из предателей его организации — сейчас был один. Он расхаживал по квартире в халате не по размеру с поясом, болтающимся где-то в районе колен, со стаканом виски (или другой бодяги для богатых, в оптике разглядеть не получалось, но по цвету — что-то янтарное, дорогое, явно старше самого Ландо) в одной руке. В другой — телефон. Экран светился, мужчина то хмурился, то кривил губы в усмешке. С кем-то переписывался, может, с любовницей, может, с деловым партнёром. Может вообще заказывал пиццу. Какая, к чёрту, разница. По предоставленным заказчиком данным, в ближайшее время гостей мужчина не ждёт. А значит сейчас идеальное окно. Ландо проморгался, теряя фокус. Глаза слезились от ветра. Он лежал один на крыше заброшенного здания уже больше двух часов. Ну, не то чтобы в одиночестве, с ним была его лучшая подружка-винтовка, дорогущая L115A3, его любимица. Тяжёлая, капризная, требующая идеального ухода и смазки, но в деле — чистая поэзия. Дальность, точность, мощность, слившаяся в святую британскую армейскую классику. Но даже компания такой стальной красавицы не скрасила холодную ноябрьскую погоду. Ветер и периодически срывающийся ледяной дождь заставляли шмыгать носом и дрожать на тонком каремате. Ландо чувствовал, как холод пробирается через подошву ботинок, как немеют пальцы ног, как замерзает кончик носа. Краем сознания он подумал, что надо было надеть вторые носки, термобельё. И, может быть, вообще послать всё к чёрту и уехать в Таиланд, открыть бар на пляже, продавать коктейли с зонтиками, загорать… А не мёрзнуть на крыше в три часа ночи, ожидая, пока какой-то ублюдок допьёт свой виски и подставит шею под пулю. Ландо вернул глаз в оптику. Красные линии прицела и цифровой уровень горизонта мягко светились в темноте. Он внёс поправку на ветер — лёгкое движение пальцев, почти на автомате. Тело вспомнило то, чему учили годами. Если прямо сейчас жертва отойдёт на три шага влево и слегка наклонит голову — пуля войдёт точно в основание черепа. Предатель даже не поймёт, что умер. Мужчина сделал один шаг. Ландо облизал пересохшие губы и прижал палец к курку. Язык почувствовал вкус крови — губы потрескались от холода, а он даже не заметил когда. Мужчина сделал второй шаг. Курок издал тихий первый предвещающий щелчок. Мужчина уже собрался сделать третий шаг, уже занёс ногу… За штанину брюк кто-то дёрнул сзади. Ландо резко оторвал глаз от оптики и согнул колено, пытаясь стряхнуть незваного гостя. То ли голубь, то ли ещё какая-то пернатая нечисть, в темноте не разобрать, слишком быстро метнулась в сторону и издала что-то похожее на карканье, но с подвыванием, и улетела, подняв ветер грязными крыльями. Ландо проводил её взглядом, полным чистой, незамутнённой ненависти. — Надеюсь, ты сдохнешь, — прошептал он, сдунув залезшую на глаза прядь. — Надеюсь, тебя собьёт машина, сожрёт кошка, ты подавишься куском хлеба, который украдёшь у другой, более достойной птицы. Он прорычал еще несколько невнятных проклятий и вернулся к винтовке. Палец снова лёг на курок, глаз прильнул к оптике. Но мужчина уже ускользнул из-под идеального угла для почти бесшумного разбития стекла — отошёл к бару, налил себе ещё бухла, зачем-то понюхал пробку, поморщился, вернул бутылку на место. Теперь он стоял спиной к окну, и единственное, во что можно было выстрелить без риска промахнуться — это в его жирный зад. Ландо, конечно, не был снайпером-эстетом, но даже у него были стандарты. Стрелять в задницу? Нет уж. Он профессионал, в конце концов. Пуля в шею или голову. — Ну давай же, ещё левее, ублюдок… — приговаривал он, меняя направление ствола. Мужчина снова начал бесцельное неловкое движение. Он то подходил к окну, то отходил, то смотрел в телефон, то опять нюхал свое дурацкое пойло. Ландо чувствовал, как закипает внутри. Окно наверняка разобьётся так, что будет легко вычислить место стрельбы, но уже неважно: главное убить и уйти. У него было ровно четыре минуты, пока местная полиция сообразят, что к чему. Потом ещё семь, пока подтянется серьёзная охрана из соседних башен. Всего лишь одиннадцать минут, чтобы спасти свою задницу. — Ну чего ты не остановишься, мнёшься… Ландо высунул кончик языка и замер. Поймал хорошую точку. Мужчина в окне тоже замер, поставив стакан с алкоголем на тумбу у панорамного окна. Теперь он смотрел в свой телефон с более пристальным вниманием. Брови нахмурены. Наверное, что-то случилось. Может, любовница написала, что больше не хочет его видеть. Может, акции упали. Может, кто-то слил информацию о том, что за ним охотятся. Ландо отмёл эту мысль. Если бы слили — он бы сейчас не стоял у окна, как мишень в тире. Хотя кто знает, какие у богатеньких фетиши и есть ли суицидальные наклонности. Палец на курке напрягся. Сердце билось ровно, игнорируя страх, злость и кучу сомнений. В голове осталась только детская считалочка, которую всегда ему говорила мама перед сном: Паук спросил: «Лиса, зачем…» Курок издал первый щелчок. Ландо подогнул ногу, чтобы лучше выровнять курс. Мышца на бедре заныла от напряжения, но он проигнорировал. Красные линии оптики сложились в один крестик прямо на шее, где по идее должна быть сонная артерия. «…меня ты предала?» Два… Крестик замигал, подстраиваясь под микродвижения его тела. Ландо медленно вдохнул полную грудь воздуха, расслабил плечи, отпустил напряжение в челюсти. Палец надавил чуть сильнее, провоцируя второй щелчок. Теперь тебя я просто съем… Три. Курок под пальцем щёлкнул в самый последний раз. Ландо отпустил его с шумным выдохом. Вот и все дела. В уши врезался резкий звук, похожий на хлопок или выбивание пробки из бутылки шампанского. Глушитель делал своё дело, но полностью убрать звук выстрела невозможно. Он оторвался от вибрирующей винтовки и посмотрел вдаль на сорок метров, где на пол упало тело. Мешок с картошкой. Человек, который только что был живым, а теперь — кусок мяса в дорогом халате. Он вернул взгляд в оптику. В приближенном изображении показалось окно с разбитым стеклом — паутина трещин расходилась от аккуратного входного отверстия — и чужое тело с шеей в крови. Халат мужчины распахнулся при падении, открывая не самый удачный вид на большой голый живот, волосатую грудь и остальные причуды мужского тела. Ландо поморщился. — Фу, — фыркнул он, кривя рот. — Мог бы хотя бы трусы надеть. Уважения к снайперам у людей совсем не осталось. Подождав десять секунд, он окончательно оторвался от этого отвратительного зрелища. В голове тикали часы. Одиннадцать минут. Осталось десять с половиной. — Теперь можно и домой, — пробормотал он вслух, но обращаясь к самому себе. Но, может быть, та дурацкая птица его слышала. Хотя она наверняка уже сдохла. Он еле как поднялся. Каждая конечность затекла, отморозилась, отказывалась слушаться. Всё тело звенело от боли — и к коленям, и к локтям, и к животу прибились мелкие камушки, от которых не спас тонкий каремат. Суставы хрустели, мышцы ныли, в боку кололо. Он потянулся, разминая спину, и тихо застонал. Теперь нужно было сложить эту бандуру. Замершими, несмотря на тонкие тактические перчатки, пальцами он разобрал своё оружие. Отточенными, автоматическими движениями он провел рутину: отсоединил сошки, открутил пламегаситель с глушителем, вынул затворную группу и отделил ствол от ложи. Каждая деталь ушла в своё гнездо в поролоновом чехле, обтянутом чёрной тканью. Он старался не вставать в полный рост и не смотреть в сторону разбитого стекла. Из-за изменения ракурса стрельбы теперь было ясно, с какой стороны стреляли — траектория пули, угол входа, всё это укажет на крышу. Ландо в спешке свалил всё в специальный чехол, внешне похожий на кофр для гитары, закинул лямку на плечо и, потряхивая ногами, чтобы вернуть им чувствительность, трусцой побежал к пожарной лестнице. Спуск занял вечность и ещё немного. Ржавые ступени скрипели под ногами, грозя обрушиться. Он перепрыгивал через пролёты, держась за холодные перила, и считал этажи. Двадцать третий. Двадцатый. Семнадцатый. На четырнадцатом он остановился перевести дух. Сердце колотилось где-то в горле. В голове всё ещё играла мамина считалочка. Паук, лиса… Вот и все дела... Он выскользнул через чёрный ход, ведущий в переулок, заставленный мусорными баками и пахнущий рыбой и старым пивом. Его темно-серый McLaren GT, припаркованный в тени за ржавым контейнером, приветственно мигнул фарами в ответ на ключи. Ландо открыл багажник, аккуратно уложил чехол с винтовкой в специальное отделение под ковриком, закрыл. Сел за руль. Руки всё ещё дрожали от холода. Кое-как развернувшись в узком переулке — три движения вперёд-назад, скрежет шин по асфальту, молитва, чтобы не поцарапать бок о мусорный бак, — он выехал на дорогу. В салоне было тепло. Он включил подогрев сиденья на максимум, выкрутил печку. Пальцы постепенно оттаивали, начинали покалывать. Он снял одну перчатку, поднёс ладонь к решётке обдува. В зеркале заднего вида мелькнули равнодушные огни города. Лондон так и не стал ему домом, не принял в свою уютную тусовку. Он включил радио. Ткнул кнопку, переключая станции, пока не наткнулся на что-то старое, медленное, с гитарой. Он прибавил громкость. Откинулся на подголовник, позволяя себе минуту слабости. Телефон завибрировал в подстаканнике. Ландо бросил взгляд на экран. «Отец». Он стиснул зубы так, что желваки заходили под кожей. Большой палец завис над зелёной кнопкой. Он нажал «принять». — Готово? — голос отца, как всегда, прозвучал сухо и безэмоционально. — Он мёртв, — ответил Ландо ровно. Он мысленно похвалил себя, что сдержал дрожь в голосе. Молодец. Рука на руле сжалась, проворачивая руль. В трубке повисла пауза. Отец никогда не торопился с похвалой, к чему совершенно Ландо привык. — Хорошо, — наконец сказал отец. И после короткой заминки добавил: — Чисто? Ландо хотелось ответить: «Нет, блять, я оставил там свою визитку и автограф на стене». Но он сдержался и проглотил язвительность. — Чисто, — соврал он, сдерживая рваный выдох. — Окно разбито, но угол изменён. Место стрельбы вычислят не сразу. — Это не «чисто». Ландо сжал руль еще крепче. Костяшки побелели. — Другого варианта не было. Объект не выходил на позицию. Пришлось импровизировать. Ландо остановился, пропуская спешающую девушку на пешеходном переходе. Снова пауза. Ландо слышал, как отец ровно и размеренно дышит в трубку. — Ладно, — сказал отец тоном, который означал, что они обязательно ещё вернутся к этому разговору. — Завтра в десять утра ты войдёшь в штаб Синдиката D. Твоя легенда уже готова. Подъезжай в Центр, возьмёшь свои новые документы и досье. Тебе сказали, что ты теперь Боб? Завтра пройдешь досмотр у Синдиката. Ты, надеюсь, уже свел татуировку? Ландо промолчал, стиснув зубы так сильно, что челюсть начала ныть. Он встал на светофоре, хотя дорога была совершенно пустая. Вдоль позвоночника прошла электрическая цепь из мурашек: напоминание о только-только сведенной татуировке — опознавательном знаке Вольфов у простых оперативников. — Утром свел. — Хорошо. Ты понял свои задачи? — в голосе отца звякнула усталость. — Понял, — выдавил он. — Если провалишься и на этот раз, это станет твоей последней миссией. Ты мне сыном не будешь, Боссу не будешь агентом. Станешь никем. Ясно? «За ясно ебут потрясно», — с раздражением вкинул Ландо в мыслях и закрыл глаза. Открыл. Ночной Лондон спал, не зная, что где-то на двадцать втором этаже остывает тело. — Я не провалюсь, папа, — сказал он тихо. — Посмотрим. Отец повесил трубку первым. Всегда первым. Ландо отбросил телефон на пассажирское сиденье, стиснул руль обеими руками. В висках стучало. Он хотел закричать, разбить что-нибудь. А может вообще нажать на газ и улететь в ночь, подальше от этого города, от отца, от Вольфов, от самого себя. Желательно в Тайланд. Но вместо этого он плавно тронулся с места, встроился в образовавшийся поток на главной улице и поехал в сторону одной из штаб-квартир в Ист-Энде. Центр, муравейник Вольфов. «Боб, — ухмыльнулся он, — то еще имечко придумали. Уродливое.»

///

Пистолет. В дрожащих руках вибрирует только что выстреливший пистолет. Оскар стоит посреди тёмного склада, освещаемого только красной аварийной лампой. Он смотрит, как Логан медленно, в замедленной съемке оседает на бетонный пол. Пуля вошла в его шею. Яркая, почти ненастоящая в тусклом свете ламп кровь течет, не останавливаясь. Логан смотрит на него невидящим взглядом. Губы шевелятся. «Я же свой, Оск…». Оскар хочет закричать, но голос пропал. Хочет подойти, но ноги приросли к полу. Он смотрит, как свет гаснет в глазах напарника, как по его щеке течет то ли слеза, то ли капля крови. «Зачем ты это сделал, Оск?». Кровь течет по бетону, добралась до его ботинок. Он чувствует её тепло даже через подошву. «Оск, ты меня убил». Оскар открыл глаза. Тело среагировало раньше мозга. Ладонь метнулась вперёд, схватила за чужое горло. Над ним стоял Джордж, начальник отдела, с кружкой кофе. Лицо выглядело как всегда уставшим, с вечными мешками под глазами, но цепкое. Джордж крякнул, выплеснув кофе на пол. Кружка покатилась под диван. Оскар на автомате сжал пальцы, все ещё не видя перед собой начальника. Глаза Джорджа расширились. — Оскар, твою мать, — прохрипел он. — Это я, Джордж. Ты в штабе. Отпусти. Оскар моргнул. Логан мёртв. Он разжал пальцы. Джордж отшатнулся, схватился за горло, прокашлялся. На коже остались красные следы. — Твою мать, — выдохнул он. — Каждый раз одно и то же. Я уже старый для таких побудок. Оскар сел на диване. Пот стекал по вискам, сердце колотилось где-то в горле. Он потёр лицо ладонями, пытаясь стереть остатки сна. — Прости, — сказал он хрипло. — Я не… — Знаю, — оборвал Джордж. — Не извиняйся. Но, может, в следующий раз я буду будить тебя шваброй. Из соседней комнаты. Оскар не ответил. Джордж поднял кружку с пола, осмотрел, поморщился. Кофе впитался в тонкий ковёр. — Мои любимые капсулы для кофемашины закончились… — сообщил он в пространство, расстроенно ведя бровями. Оскар спустил ноги на пол. Босые ступни коснулись холодного бетона. Он посмотрел на свои руки: чистые, никакой крови и никакого пистолета. — Который час? — спросил он. — Половина восьмого. — Джордж поставил пустую кружку на тумбочку, рядом с фотографией Хэтти. — Вставай. У тебя новый напарник прибудет в десять. Я хочу, чтобы ты привёл себя в порядок и был… — он замялся, подбирая слово. — Вменяемым. Оскар хмыкнул. Напарник? Спустя полтора года работы в одиночестве? Отвратительная подстава. — Я всегда вменяемый. — Ты только что пытался меня задушить. — Ты жив. — Ну спасибо за такую трогательную заботу. — Джордж направился к двери, потирая шею. У порога обернулся. — Душ, кофе, лицо попроще. В девять будь у меня. И Оскар… — он помедлил, осматривая лицо подчиненного с подозрительно пристальным вниманием, — а, хотя ладно, ничего. Оскар потер лицо двумя руками и поднялся. — Все нормально, — кивнул Оскар. — Я… работаю. — Ну, как скажешь. — Джордж вышел, прикрыв дверь. Оскар остался один. В комнате отдыха пахло пылью и старым диваном. Окон не было. Только лампа под потолком и фотография Хэтти на тумбочке. Оскар посмотрел на сестру. Она улыбалась, держала диплом, смотрела в камеру с надеждой. Снимку было два года. Сейчас она так уже не улыбалась. Он встал. Тело ныло. Вчерашняя тренировка на груше давала о себе знать — плечи гудели, костяшки саднили даже сквозь бинты. Он размотал их, посмотрел на сбитые пальцы. Заживёт. Душ. Он вышел в коридор, прошёл мимо закрытых дверей комнат отдыха, спустился в цоколь, где была общая душевая. Вода пошла ледяная — он специально не крутил вентиль горячей. Холод смывал остатки сна, приводил в чувство, возвращал в реальность. Логан мёртв. Он стоял под ледяными струями и считал про себя. Сначала до десяти, потом до двадцати. До тех пор, пока зубы не начали стучать. Выключил воду. Растёрся жёстким полотенцем до красной кожи. Оделся в простую чёрную футболку, тактические штаны. Вернулся в комнату отдыха. Достал из тумбочки протеиновый батончик и банку растворимого кофе. Вскипятил воду в старом электрическом чайнике, который делил с соседним кабинетом. Кофе получился дерьмовым, но горячим. Он пил его из пластикого стаканчика стоя, глядя на беспорядок в комнате. Надо бы убрать… Телефон завибрировал. Он бросил взгляд на экран. «Хэтти». Оскар замер с поднесенным к губам стаканчиком. Она редко звонила сама. Обычно предпочитала переписку. «Всё нормально». «Не переживай». «Я справлюсь». Он знал, что это неправда, она знала, что он знает — так они и жили. Он схватил телефон и нажал «принять». — Привет, — прохрипел он и тут же прочистил горло. — Привет. — Привет, — голос сестры прозвучал устало. — Не разбудила? — Нет. Я уже встал. Оскар услышал, как она вздохнула в трубку. На заднем плане шум улицы, автобусы, чьи-то голоса. Она, наверное, шла на работу или с работы. Значит в безопасности и все хорошо. — Ты как? — спросила она. — Нормально. Работаю. — Ты всегда работаешь. — А ты всегда спрашиваешь. Хэтти невесело хмыкнула. — Оскар… — она запнулась. — Я нашла еще одну работу, официанткой. В приличном месте, не думай. Платят нормально, чаевые хорошие… Я могу сама платить. Больше не нужно присылать деньги. Оскар сжал стаканчик сильнее, часть кофе выплеснулась на босую ногу. Ссадины на костяшках напомнили о своем существовании через сухую тянущую боль. — Я пришлю, — ровным тоном отрезал он, ставя стакан на тумбочку. — Ты не слышишь меня. Я говорю, что не надо, Оскар. Ты уже столько отдал. У тебя своя жизнь. — Нет у меня уже своей жизни. — Он потер переносицу. Тишина. Он пожалел, что сказал это. Обычно они не говорили об этом прямо. Каждый боялся называть вслух, во что превратились их жизни. — Оскар… — её голос дрогнул. — Всё нормально. — Он перебил, не давая ей договорить. — Я справлюсь. Ты, главное, будь осторожна. Если что-то случится, звони. В любое время. Хэтти, пожалуйста. — Ты пугаешь меня, когда так говоришь. — Я просто волнуюсь. — Я знаю. — Она вздохнула. — Ладно. Мне пора на смену. Береги себя, ладно? — Ты тоже. Он повесил трубку. Постоял, глядя на потухший экран. Потом допил горячий кофе одним глотком, сжигая горло, смял пустой пластик и бросил в мусорное ведро у двери. Промахнулся, но не стал поднимать. Посмотрел на часы. До девяти ещё была куча времени. Он мог бы поспать ещё час, пойти в зал и добить грушу. Или просто сидеть и смотреть в стену, что он и делал большую часть свободного времени, если не спал. Новый напарник, которого он не просил, появится через два часа. Нужно привести лицо в порядок. Оскар зашёл в обшарпанный туалет, посмотрел в зеркало. Оттуда на него смотрел уставший мужик с синяками под глазами и красными белками. — Вменяемый, — сказал он своему отражению, поглаживая появляющуюся щетину. Он плеснул в лицо холодной водой, вытерся бумажным полотенцем и пошёл к Джорджу. Время до встречи с напарником таяло.

///

Джордж сидел за столом, когда Оскар вошёл. Кабинетом начальника отдела D являлась стеклянная коробка в углу их обшарпанного опенспейса. Жалюзи приоткрыты, пропускают тусклый свет. На столе стоят три вечно включенных монитора, клавиатура в крошках и кружка с надписью «World's Okayest Boss». Оскар закрыл за собой дверь. Джордж поднял взгляд. На шее, видной из-под ворота рубашки, у него уже наливался розовый, с красными точками от пальцев синяк. Выглядело похожим на засос или результат игр для взрослых. Оскар внутренне сжался, виня себя за оставление неоднозначных следов. — Садись, — Джордж кивнул на стул и сложил свои бумаги в сторону. Оскар сел, издав тихий скрип. Стул был жёсткий, с прямой спинкой, наверняка специально, чтобы посетители не засиживались. — Как спалось? — спросил Джордж. — Дерьмово. — Это я уже понял. — Джордж потёр шею. — Ты кричал во сне. Опять. Оскар промолчал. Колено стало дрожать под столом, но он его усилием придавил к полу. Он знал, что кричит. Иногда просыпался от собственного голоса или вообще от того, что в дверь стучали соседи по этажу. Но в штабе никто не жаловался. В Синдикате у каждого были свои кошмары. — Логан? — спросил Джордж. — Логан, — подтвердил Оскар, кусая внутреннюю сторону щеки. Джордж кивнул, но не стал развивать тему. Он был хорошим начальником именно поэтому — знал, когда давить, а когда оставить. — Ладно. К делу. — Он растормошил от спящего режима один из мониторов и развернул к Оскару. На экране высветился документ с досье. — Знакомься. Боб. Оскар посмотрел на фото. С экрана на него смотрел очень молодой парень. Кудрявые тёмные волосы, открытая улыбка, ямочки на щеках. Глаза светлые, казались почти прозрачными. На губах зарождалась улыбка. Оскар нахмурился. — Сколько ему? Выглядит как ребёнок. — Оскар не доверял агентам, которые не выглядели помотанными жизнью. — Ты на полтора года его младше, — хмыкнул Джордж. Оскар приподнял брови в удивленном жесте. — Не драматизируй. — Тогда откуда он? — Из внешнего набора, перевели со штаба в Уокинге. Есть рекомендации от этого крыла. — Джордж пролистнул досье. На мониторе появился сплошной текст. — Он специалист по связи с общественностью, внедрении, переговорам. Владеет в совершенстве четырьмя языками. Прошёл углубленную подготовку, но, правда, оценки не идеальные. — Связи с общественностью, — повторил Оскар, глядя прямо на Джорджа. Рука на колене стала отбивать незамудренный ритм. — Нам нужен пиарщик? — Оскар, какой пиарщик? Нам нужен кто-то, кто умеет говорить с людьми. — Джордж посмотрел на него усталым взглядом и склонил голову набок. Оскар про себя закатил глаза. Он ненавидел, когда с ним разговаривают как с ребёнком. Именно с такой интонацией Джордж говорил большинство времени. — Ты, Оскар, общаешься с людьми примерно на уровне кирпича или унга-бунги. Ты отличный оперативник, но когда дело доходит до разговоров… — он сделал паузу, отводя взгляд и пряча улыбку за кулаком. — Помнишь инцидент с французским дипломатом? Оскар, конечно, помнил. Этот случай еще месяц обсуждался половиной отдела, пользуясь безразличием Оскара. Дипломат тогда чуть не подавился собственным галстуком. Не то чтобы Оскар его душил, всего лишь очень убедительно держал за грудки. — Он был виноват, — сказал Оскар, переводя взгляд на приоткрытое жалюзами окно. Серое, но чистое небо было подстать его настроению. — Он был свидетелем, Оскар. Свидетелем, который после общения с тобой отказался давать показания и написал жалобу на нас в этот ебучий Интерпол! — Джордж устало потер переносицу. — Значит, плохой свидетель. Не понимаю, что тут можно обсуждать. Жалобу-то развернули. — Оскар пожал плечами, не отрываясь от серых оттенков неба. Джордж вздохнул и вернул на монитор фотографию нового напарника. — Именно поэтому у тебя будет напарник, который умеет улыбаться. Боб — коммуникатор. Ты — мускулы. Идеальная пара. Оскар снова посмотрел на фото. Улыбка. Ямочки. Светлые глаза. Что-то не так. — Он уже здесь? — спросил Оскар. — По идее да. — Джордж бросил взгляд на часы. — Я хочу, чтобы ты встретил его, показал базу, ввёл в курс дела. Первое задание вас ждет на следующей неделе. До этого притирка. — Я работаю один, — Оскар знал, что уже ничего не изменится, но попытка не пытка — вдруг Джордж неожиданно сжалится. — Теперь уже нет. Оскар сжал челюсть до щелчка. Кулак сжал штанину, но тут же расслабился. Спокойнее. Прорвёмся. — Брюс, я понимаю, — сказал он тише. Оскар поднял бровь, потому что не помнил, когда в последний раз Джордж его называл по позывному. — Логан был твоим другом, ты винишь себя. Это нормально… То есть нет, ты не должен, и надо с этим что-то делать… — начальник замолчал, отводя взгляд к полу. — В общем, ты не можешь работать один вечно. Это неэффективно и опасно для тебя, задания, всего отдела, в конце концов. Оскар молчал. — Я не прошу тебя забыть ситуацию с Логаном, — продолжил Джордж. — Я прошу тебя дать шанс этому парню. Он не виноват в том, что случилось полтора года назад. — Я знаю, — сказал Оскар. Он уже десяток раз слышал это от штабного психолога. И несколько десятков раз от лучшего психиатра Синдиката. — Тогда в чём проблема? Оскар не смог сформулировать правдивый ответ. Что-то в этом Бобе было неправильное. Слишком открытое, слишком яркое. «Как лампочка, которая светит так ярко, чтобы ты точно не заметил, что творится в тени» — в голове прозвучал голос Логана и его фраза. Однажды, при их знакомстве, он так сказал про себя. Оскара передернуло от воспоминаний. — Ни в чём, — сказал он наконец. — Я встречу его. Джордж кивнул. — Вот и славно. И Оскар… — он помедлил. — Постарайся не пугать его в первый же день. У нас и так бешенная текучка. Оскар встал и потер ладони. — Я никогда никого не пугаю. — Ты пугаешь меня каждый раз, когда я тебя вижу в штабе. Особенно когда пытаешься задушить. — Это был рефлекс. — Это был почти мой конец. — Джордж махнул рукой. — Иди. Приведи себя в порядок. И надень что-нибудь… не такое мрачное. Оскар посмотрел на свою чёрную футболку и черные штаны. — Это моя форма. И я уже привел себя в порядок. — Именно это меня и печалит. Оскар развернулся на пятках и вышел из кабинета. Опенспейс гудел. Штаб Синдиката D жил своей обычной жизнью. Аналитики пялились в мониторы, техники пили кофе и спорили о чём-то, связанном с шифрованием. Где-то в углу тихо матерился связист, пытаясь наладить канал с азиатским крылом. Оскар вышел из кабинета Джорджа и сразу услышал смех. Он повернул голову на резкий звук, режущий чувствительный слух. В центре опенспейса, прямо на рабочем столе Шарлотты, сидел Боб. Сидел. На столе. Шарлотты! Ноги болтались в воздухе. Одна рука держала надкушенный пончик, с которого на дорогой ежедневник Шарлотты капал джем. Вторая жестикулировала, иллюстрируя какую-то историю. Вокруг него собрались люди. Шарлотта — секретарша начальника, сухая стерва с идеальной укладкой и двадцатилетним стажем, которая улыбалась раз в год по большим праздникам (когда кого-то уволили, например), — сейчас сидела, подперев щёку ладонью, смотрела на Боба с выражением, которое Оскар не мог опознать. Она искренне улыбалась. Эта офисная сирена… улыбалась. Рядом стоял Алекс, заместитель начальника. Вечно занятой, вечно хмурый, вечно с планшетом в руках. Обычно он проходил через опенспейс как ураган с лицом «под ноги не лезь, убью», не глядя по сторонам, бросая указания на ходу. Сейчас он стоял, скрестив руки на груди, и спокойно слушал. Планшет висел в опущенной руке, забытый. Чуть поодаль маячил Том — молодой аналитик, который вечно всех боялся. Он хихикал в кулак. И даже Саймон, угрюмый техник, который общался с людьми только по рабочим вопросам, стоял у кофемашины и делал вид, что ждёт свой американо. Но кофе уже давно налился, а он всё стоял. Боб рассказывал. — …и я, значит, стою в аэропорту, — его голос был тёплым, с какой-то вибрирующей ноткой, которая пробиралась под кожу, — с этим чужим чемоданом. Открываю, потому что мой ключ подошёл. Вот совпадение, да? Одинаковые замки. А там… Он сделал драматическую паузу, обвёл взглядом слушателей и сделал еще один укус пончика. — Резиновые сапоги. Розовые, в цветочек! Размер сорок третий. А еще банка консервированных ананасов. Шарлотта прыснула. Алекс хмыкнул. Том заржал в голос и тут же зажал рот рукой. — И что ты сделал? — спросила Шарлотта, подаваясь вперёд. Её идеально наманикюренный палец касался края стола, почти дотрагиваясь до рукава Боба. Оскар моргнул. Шарлотта, которая как огня боится микробов, которую тошнит от одного вида крошек на столе, которая каждый день по три раза протирает стол спиртовыми салфетками. Она сидит и смотрит на парня, с которого капает джем. — Что я сделал? — Боб улыбнулся, жуя свой пончик. — Я их надел. Шарлотта ахнула. — Сапоги? — Сапоги. Прямо поверх своих кроссовок. Ну а что? Моя обувь осталась в чемодане, который улетел в Барселону. На улице дождь. А тут — розовые сапоги. Не идти же босиком, согласитесь. — А ананасы? — спросил Том, всё ещё хихикая. — Ананасы я съел в зале ожидания консервным ножом, который нашёлся в боковом кармане. — Боб пожал плечами. — Они были вкусные. Я оставил хозяину чемодана записку: «Спасибо за сапоги и завтрак. Твои ананасы скрасили мой день. P.S. Сапоги огонь, я в них ходил три дня, пока не вернули мой багаж». Шарлотта смеялась, прикрывая рот ладонью. Алекс качал головой, но уголки его губ дёргались вверх. — Ты серьёзно? — спросил он. — Абсолютно. Хозяин чемодана потом нашёл меня через авиакомпанию. Сказал, что это лучшая история в его жизни, и что сапоги он мне дарит. Я до сих пор храню их как память! — Ты ненормальный, — заключил Алекс. — Я адаптивный, — поправил Боб. — Это профессиональное качество. — И как это связано с работой в Синдикате? — Алекс прищурился. В его голосе появилась интонация, с которой он допрашивал подозреваемых. Боб не моргнул. — Напрямую, — сказал он легко. — Если я могу потерять багаж, надеть чужие розовые сапоги, съесть чужие ананасы и выйти из ситуации так, что мне ещё и подарок на память оставили… — он откусил пончик, прожевал, облизал пальцы. — Представьте, что я могу сделать с целью на задании. Или с контактным лицом, которое боится сотрудничать. Или с охранником, который не хочет меня пропускать. Алекс хмыкнул. Алекс, который с любым другим человеком в такой же ситуации докопался бы до такой формулировки. — Ладно. Посмотрим, что ты покажешь в поле. — Он взял планшет, разблокировал, но не ушёл. Боб перевёл взгляд на Шарлотту. — А вы, — он наклонился к ней чуть ближе, понизив голос, — наверное, знаете всё обо всех, да? Сидите тут, как центр управления вселенной. Без вас тут всё развалилось бы за неделю. Шарлотта покраснела. Шарлотта. Покраснела. Мать его, Шарлотта с тонной косметики на лице, сквозь которую нельзя увидеть ни один цвет ярче бежевого. — Ну… — она поправила волосы, которые и так лежали идеально. — Я просто делаю свою работу. — Скромность украшает, — Боб подмигнул ей. — Но я-то вижу, что вы сердце этого места. Шарлотта зарделась и стала укладывать бумаги, которые и без того лежали ровно. Что-то было неправильно. Тут вообще все было неправильно. Боб сидел на столе, болтал ногами, ел пончик, травил дурацкую, наверняка фальшивую историю про сапоги и ананасы и при этом — Оскар видел это, чувствовал каждой клеткой напряженного до отказа тела — управлял комнатой как какой-то дирижёр. Он давал каждому ровно то, что тот хотел. Шарлотте — внимание и лесть, Алексу — вызов и профессиональное уважение, Тому — повод посмеяться. И никто этого не замечал кроме Оскара. Он оттолкнулся от косяка и пошёл к столу. Шарлотта заметила его первой. Её улыбка чуть увяла. Она выпрямилась, одёрнула блузку, вернула лицо в привычное выражение лёгкого неодобрения. — Брюс, — сказала она сухо. — Доброе утро. Боб обернулся. Их взгляды встретились. Оскар тут же заметил в его глазах холодную оценка и мгновенный анализ угрозы. Тут же пропало. Боб расплылся в улыбке, проморгавшись. — О! — он открыто улыбнулся, кидая в рот последний кусочек пончика. Тут же вытер руки в сахарной пудре об стол и спрыгнул. — Ты, наверное, Брюс? Мой новый напарник? Он протянул руку. На ладони все еще осталась пудра и немного джема. Оскар посмотрел на руку и тут же вернул взгляд на своего напарника. Он выглядел также как и на фотографии, но немного более уставшим. Его намечающиеся синяки под глазами оттеняла искренняя (или не очень) улыбка. Оскар проигнорировал руку. — Ты испачкал стол, — сказал он ровно, не отводя взгляда. Чужие кудри спутались, на виске виделась свежая рана от удара чем-то острым. Боб моргнул, опустил взгляд на свою руку. Потом на стол. Потом снова на Оскара. — Ой. — Он улыбнулся ещё шире. — Прости. Первый день, нервничаю, все такое. — Ты не выглядишь нервным. — Я хорошо скрываю. — Боб схватил салфетку со стола Шарлотты и начал тереть то место, куда капнул джем. Он скорее размазывал, делая хуже. Оскар вырвал салфетку из его пальцев. — Я сам. Он вытер джем двумя точными движениями. Скомкал салфетку. Бросил в мусорную корзину под столом. Боб наблюдал за ним с интересом. — Ты всегда такой… — он покрутил пальцами в воздухе, подбирая слово. — Какой? — Оскар сложил руки на груди, смотря сверху вниз. — Резкий и токсичный? Шарлотта тихо ахнула. Алекс, стоявший рядом, приподнял бровь. Том вжал голову в плечи. Оскар в упор посмотрел на Боба. Тот отвечал ему таким же упорным взглядом с еле заметно поднятой вверх бровью. На губах постепенно затухала улыбка. — Я работаю один, — сказал он медленно, чеканя каждое слово. — Могу потерпеть любого, но только если он полезен. Улыбка Боба стала чуть другой. Менее широкой. Более… изучающей. — Полезен, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Хорошо. Я запомню. Опенспейс затих. Шарлотта переводила взгляд с одного на другого. Алекс скрестил руки на груди и наблюдал с выражением человека, который смотрит интересный фильм. Том, кажется, перестал дышать. Оскар за своей спиной сжал ладони, пытаясь успокоить поднимающееся раздражение. Боб первым разорвал контакт. — Ну что, — сказал он бодро, хлопнув в ладоши. Джем с пальцев разлетелся в стороны. Шарлотта тихо пискнула. — Покажешь мне базу? А то я тут совсем потеряюсь. У вас тут как в лабиринте. Минотавра правда не хватает. Оскар отвернулся, думая, куда можно отвести этого Боба. В спортзал, медпункт, кабинеты? В штабе D даже смотреть не на что было. — Идём, — сказал он. Развернулся и пошёл к выходу из опенспейса. Боб нагнал его в два шага. Пошёл рядом, слишком близко. Его плечо почти касалось плеча Оскара. Оскар чуть сместился влево. Боб тут же сместился тоже. Случайно? Или специально? Оскар не мог понять. Всё в этом парне было каким-то… неуловимым. — Ты не любишь людей, да? — спросил Боб негромко. Оскар не ответил. И что он хочет услышать? Что прав? Что Оскар не любит никого, кроме сестры, которая сейчас где-то моет посуду в дешёвой забегаловке и думает, что он просто много работает? Он промолчал. Пусть думает, что хочет. — Я тоже, — сказал Боб. — Но я хорошо притворяюсь. Оскар бросил на него быстрый взгляд. Боб смотрел вперёд. Улыбался, но теперь почти уставшей и спокойной улыбкой. В расслабленных мышцах лица и трепещущих ресницах Оскар смог увидеть мельком что-то похожее на его настоящее лицо. Уголки губ, опущенные вниз, а не вверх. Тени под глазами, которые он не заметил раньше. Складка между бровей глубокая, как у человека, который привык хмуриться. Исчезло. Натянуто-бодрая улыбка вернулась. Боб снова стал солнечным, раздражающе жизнерадостным Бобом. Показалось. Боб ткнул пальцем в сторону закрытой двери с табличкой «Архив. Вход только по допуску». — А там что? Оскар проследил за его пальцем. Архив. Конечно, его интересует архив. Всех новеньких интересует этот архив. Запретная дверь являлась магнитом для всех идиотов, которые думают, что за ней спрятаны несметные сокровища. На самом деле там хранились только пыльные папки с отчётами десятилетней давности и сломанный кофейный автомат, который Саймон обещал починить ещё в прошлом году. Но Боб не знал этого, как и все предыдущие новички, его интерес был совершенно ожидаемым, естественным. Слишком естественным. — Туда нельзя, — отрезал Оскар. — А если очень хочется? — он посмотрел снизу вверх на Оскара и пару раз хлопнул своими длинными ресницами. — Перехочется. — Отрезал Оскар, продолжив идти размашистым шагом. Боб хмыкнул, не противясь. Оскар лишь заметил его поджатую губу и дрогнувший мускул у скулы. Странно. Обычно новенькие возмущаются, некоторые вообще пытаются шутить. Как будто Боб уже знает, что там. Оскар отогнал эту мысль. Паранойя. Он слишком долго работал один и слишком привык видеть врагов в каждом углу. Джордж говорил: «Ты ищешь проблемы даже там, где их нет». Может, он прав. Может, Боб — просто странный парень с плохим чувством юмора и отсутствием личных границ. А может, и нет. — Сурово, но справедливо. — Боб сунул руки в карманы и задел Оскара локтем. Касание было лёгким, почти невесомым. Случайным? Оскар дёрнулся от неожиданности. Он не привык, чтобы его касались. Обычно все шугались заспанного вида оперативника, а когда кто-то недавно пытался растормошить его, уснувшего за компьютером, за плечо, поплатился вывихнутой рукой. Оскар заполучил свое звание «недотроги». Пока что только Джордж осмеливался его трогать, не боясь удушья или последующих травм. Боб этого не знал. Или знал? — Знаешь, Брюс, — сказал он, не замечая его реакции. Или делая вид, что не замечает. — Кажется, мы сработаемся. Оскар ничего не ответил. Сработаемся. Он ведь не знает совершенно ничего о работе в команде с ним. Они встретились каких-то полчаса назад, и еще не представляют себе стиль работы друг друга. Он еще не знает, что я убил своего прошлого напарника. И про крики во сне не догадывается, и про жестокость в бою и вне не подозревает. Он не знает вообще ничего. И всё равно говорит это безнадежное «сработаемся». Неужели правда в это верит? Внутри желудка заметался червь тревоги, прожирая на оголенных нервах настойчивое: «Он лжёт. Он лжёт. Он лжёт». Оскар это чувствовал, но не мог себе объяснить или доказать почему. Предчувствие стояло где-то на уровне инстинктов, на уровне древней части мозга, которая отвечала за выживание и кричала «опасность», когда хищник притворялся травой. И идущий нога в ногу, еле поспевающий из-за разницы в росте Боб, заинтересовано оглядывающийся по сторонам, как раз казался этой ядовито-зеленой травой. Он собирался выяснить, зачем этот улыбчивый ублюдок с пончиком в руке пришёл в Синдикат D. Даже если для этого придётся притвориться, что он ему верит. Они вышли в длинный петляющий коридор. Основной штаб — то есть, все кроме опенспейса — Синдиката D располагался в бывшем промышленном здании где-то в восточном Лондоне. Оскар помнил, как впервые попал сюда три года назад — молодой, злой, с дембельским синдромом и полным непониманием, куда вляпался. Тогда коридоры казались ему лабиринтом Минотавра. Сейчас же он мог пройти их с закрытыми глазами. Оскар по привычке шел быстро, потому что в Синдикате не было времени на прогулочный шаг. Если ты куда-то идёшь — ты идёшь с целью. Боб едва поспевал, но вида не подавал. Его шаги сзади были лёгкими, пружинистыми. Он не задыхался. Не сбивался с ритма. Хорошая физподготовка. Для пиарщика — слишком хорошая. — Так, — Боб поравнялся с ним и сунул руки в карманы. — Вопрос номер один. Почему Брюс? — Что? — Оскар, погруженный в свои думы, не сразу смог сложить слова в осмысленное предложение. — Позывной. Брюс. Это же вроде летучая мышь? Ну, Брюс Уэйн. Бэтмен, типа. — Он покосился на Оскара. Взгляд был лёгким, с искоркой. — Ты похож на человека, который по ночам борется с преступностью в костюме летучей мыши. Оскар не удостоил его взглядом. Позывной дал Джордж в первый же день. Сказал: «Ты мрачный, молчаливый. Будешь Брюсом, окей?». Оскар не спорил, ему было всё равно. Да и до сих пор всё равно. — У позывного не обязательно должна быть история. — сказал он вслух. — Это всё. — Скучно, — Боб фыркнул. — А у меня еще нет позывного. Надо бы придумать… Как думаешь, «Лайм» пойдет? — продолжил он, обгоняя Оскара на полшага и заглядывая в лицо. — А может «Разрушитель»? Или там… «Стальной Кулак»? Оскар покосился на него. Боб широко улыбался, слишком ярко. — Знаешь, ты не выглядишь как Разрушитель. Возможно «Розовый Сапог» тебе подойдет больше. Тебе ведь они нравятся. — Оскар постарался не расползтись в улыбке, но уголок губ предательски дернулся. Боб тихо засмеялся, наклонив голову. Кудри подпрыгнули. Смех оказался теплее чем в окружении работников, даже заразительным. Оскар почувствовал, как уголки его собственных губ дёрнулись вверх, и усилием воли вернул их на место. Не поддаваться, не вестись. Он профессионал. Он знает, что делает. Оскар поймал себя на том, что смотрит на его шею, достаточно подкачанную, с выступающим кадыком и маленькой, тёмной, почти незаметной родинкой. Зачем я это заметил? Зачем я запомнил? Отвёл взгляд. — Дальше по коридору оружейная, — сказал он сухо. — Доступ по биометрии. У тебя пока нет допуска. Будешь ходить со мной. — Звучит как свидание, знаешь. Оскар остановился. Повернулся. Свидание. Он сказал «свидание». Зачем? Чтобы вывести из равновесия, посмотреть на реакцию? Или ему просто скучно, и он развлекается? Боб опять стоял слишком близко. Его плечо почти касалось плеча Оскара. От него пахло дешёвым кофе из их автомата и сахарной пудрой. Оскар возненавидел свой идеально работающий нос. Оскар чувствовал тепло его тела. Оно било в бок, как от костра. Слишком близко. Слишком. — Ты всегда такой? — спросил Оскар. — Какой? — Навязчивый. Он должен отойти, дать дышать. Оскар не привык, чтобы кто-то был так близко. Логан был близко, и Логан умер. Я не хочу, чтобы кто-то снова был близко. Да что происходит? Боб улыбнулся уголками губ. Оскару привиделось, что она стала более… личной. Он снял одну из масок и показал вторую. Или третью. Оскар уже сбился со счёта. — Только когда мне кто-то нравится. Оскар смотрел на него. Боб смотрел в ответ. В светлых глазах плясали почти невинные огни озорства. Но где-то глубже, под этим блеском, Оскар чувствовал тёмное, внимательное и оценивающее каждое его микродвижение нечто. Он точно изучает. — Ты меня не знаешь, — сказал Оскар. — Я быстро учусь. — И что ты уже выучил? Пусть покажет насколько опасен. Боб склонил голову набок каким-то похожим на птицу движением. Его глаза на секунду стали серьёзными, без дурацких искорок, без улыбки. Просто два светлых пятна, которые смотрели прямо в душу. Оскар внутренне напрягся. — Ты много работаешь, — сказал Боб негромко. Голос прозвучал глубже и с непонятной вибрацией: в опенспейсе, когда он рассказывал историю, она тоже была, но не такая выраженная. — Слишком много. У тебя синяки под глазами. Ты не высыпаешься. Пьёшь много кофе ради его функции. Оскар моргнул, прогоняя поплывшую картинку перед глазами. Что за черт? Это очевидно. Это любой может заметить. Ничего особенного. — Ты всегда настороже, — продолжил Боб. — Даже сейчас, когда мы просто идём по коридору, твои плечи напряжены. Правая рука ближе к бедру, там обычно кобура. Ты готов выхватить оружие за долю секунды. Это тоже очевидно. Оскар солдат, который всегда готов. — Ты потерял кого-то, — сказал Боб тише. Внутренности Оскара сжались. — Это видно по тому, как ты смотришь на людей, — продолжал Боб. — Ты смотришь на них и уже прикидываешь, как будешь себя чувствовать, когда их не станет. Ты держишь дистанцию не потому, что не любишь людей. Ты держишь дистанцию, потому что боишься, что они умрут. Как тот, кого ты потерял. Где-то в глубине коридора гудела вентиляция. Капала вода из плохо закрученного крана. Шаги кого-то из аналитиков стихли в отдалении. Оскар смотрел на Боба. Боб смотрел на него. Улыбка исчезла совсем. Лицо было спокойным, открытым — или казалось таким. — Ты прочитал моё досье, — сказал Оскар. Голос прозвучал глухо. — Нет. — Он покачал головой. — Тогда откуда? Боб пожал плечами. Движение вышло лёгким и небрежным. — Я наблюдаю. Это моя работа. — Он качнулся с пятки на носок. — Ты не такой сложный, как думаешь, Брюс. Оскар сжал челюсть. — Ты ничего обо мне не знаешь, — бросил он, сглатывая. — И вряд ли когда-нибудь узнаешь… — Знаю, — ответил Боб мягко. — Знаю, что ты хороший человек. Хороший человек. Я убил своего напарника. Я позволяю сестре влезать в долги, пока сижу здесь и играю в шпионов. — Плохие люди не чувствуют так много, — добавил Боб. — А ты чувствуешь. Я же вижу. Он развернулся и пошёл дальше по коридору как ни в чём не бывало. Будто не вывернул Оскара наизнанку за пару минут разговора. Оскар стоял и смотрел ему в спину. Плечи у Боба казались узкими как и талия, лопатки проступали сквозь дешёвый пиджак. Ткань на спине чуть натягивалась при каждом шаге. Он шёл легко, пружинисто, как человек, привыкший много двигаться. Он явно проводил часы на тренировках или в поле. Оскар прищурился. Левая нога Боба чуть подволакивалась. Старая травма? Или просто усталость? Он не мог определить. Но запомнил, куда если что бить. — Ты идёшь? — бросил Боб через плечо. — Или так и будешь стоять с видом «меня только что переехал грузовик»? Оскар догнал его в три шага. — Ты странный, — сказал он, запуская пальцы в спустившиеся в проборе волосы. — Спасибо. — Это не комплимент. — Для меня комплимент. — Боб улыбнулся, глядя вперёд. Улыбка снова была лёгкой, почти беззаботной. Маска вернулась на место. — Нормальные люди скучные. А ты… ты не скучный, Брюс. Оскар не ответил. Они свернули в другой коридор. Здесь было темнее — лампы горели через одну, создавая островки света и тени. Боб замедлил шаг, разглядывая двери. Его взгляд скользил по табличкам, по ручкам, по замкам, маскируясь под незаинтересованный. Но Оскар заметил. Он запоминает, строит карту. Явно изучает территорию. — Тренировочный зал, — сказал Оскар, кивая на первую дверь. — Открыт круглосуточно. Если хочешь что-то сломать или избить — тебе сюда. — Я не люблю драться. Оскар бросил на него взгляд. — Ты работаешь в Синдикате D, — сказал он. — Здесь все дерутся. — Я предпочитаю договариваться. — Боб провёл пальцем по косяку двери, собирая пыль. Посмотрел на испачканный палец, вытер о штаны. — Словами, голосом и взглядом. Ладно, еще снайперской винтовкой. Но в большинстве своем просто даю людям то, что они хотят услышать. Легко и просто, на самом деле. — И что же я хочу услышать? Боб посмотрел на него. В полутьме коридора его глаза казались темнее и сравнительно глубже. Светлые радужки впитали тень и стали почти серыми. — Ты хочешь услышать, что ты не виноват, — сказал он тихо. Внутри у Оскара что-то ухнуло вниз. Нет. Нет, я не… — Но я не могу тебе этого сказать, — продолжил Боб, — потому что ты не поверишь. Ты не из тех, кто верит словам. Ты веришь только тому, что видишь. Тому, что можно потрогать. Поэтому я скажу другое. Он сделал шаг ближе. Оскар не отступает: тело отказывается слушаться. Мышцы застыли, дребезжа от напряжения. Где-то в глубине сознания бьётся мысль: «отойди, отойди, отойди», но ноги приросли к бетонному полу. Воздух между ними сгущается, становится плотным, напоминая кисель. Что ты делаешь? Что ты, чёрт возьми, делаешь? — Ты не один, — голос раздваивается, растраивается и бьется эхом о стены. Но Оскар чувствует, как внутри него трескается живущий в рёбрах лёд. Тонкая, почти незаметная трещина идёт по всей брюшине, пробивая холодом до самого позвоночника. Он чувствует нечто похожее на тонкую иглу, входящую между четвёртым и пятым ребром слева. Там, где сердце. Ты не один. Я слышал это раньше. Логан говорил за день до смерти. «Ты не один, Оск. Я с тобой». А потом я его убил. — Даже если тебе кажется, что это так, — продолжает Боб слишком низким, но звонким голосом. — Даже если ты сам этого не хочешь. Ты не один. Между ними висит вязкая тишина. Оскар чувствует каждый тяжелый удар своего сердца. Чувствует, как кровь пульсирует в висках — тук, тук, тук. Слишком громко и размеренно. Чувствует тепло, исходящее от Боба, низкую, почти неслышную, но ощутимую кожей вибрацию. Он опять стоит слишком близко. От него исходит мелкая вибрация, забирающаяся сквозь поры кожи и въедающаяся в голые нервы внутри. Воздух наполнился статическим электричеством, и каждая клетка тела Оскара наэлектризована, взведена, готова разрядиться. — Ты не виноват, Оскар. Голос вибрирует тоже. Он проникает в мозг через кости, череп, ноющие от стискивания зубы. Оскар чувствует его челюстью, скулами, глазницами. Серая радужка Боба выходит за пределы глаз и расходится вязким туманом вокруг. Туман забирается в уши, обволакивает барабанные перепонки, действует на мозг разрушительным образом. Воздух в лёгких тяжелеет. Каждый вдох даётся с усилием, будто грудь залили бетоном. Оскар чувствует, как рёбра сжимаются, сжимаются, сжимаются, их сжимает удав панического страха. Сердце стучит всё медленнее. тук… тук… тук… Паузы между ударами растягиваются в вечность. Он смотрит на Боба. На дурацкие кудри, которые торчат в разные стороны, несмотря на явные попытки их пригладить. Но теперь они кажутся н угрожающими змеями или щупальцами какого-то глубоководного существа, которое затаилось и ждёт. На джем, всё ещё оставшийся в уголке губ. Тёмное пятно на бледной коже. В полумраке коридора оно выглядит как запёкшаяся кровь. Как он не заметил? Как не вытер? Или оставил специально? На родинку под ухом — тёмную точку на бледной коже. Она пульсирует. Или Оскару кажется, что пульсирует в такт его собственному сердцу. В такт вибрации, исходящей от Боба. На ключицы, выступающие над воротником рубашки, — острые, как у человека, который плохо ест. Как лезвия. Как оружие, спрятанное под кожей. Кто ты? Мысль приходит из далекой глубины самосознания, где Оскар ещё оставался собой. Кто ты на самом деле? Что ты со мной делаешь? Туман сгущается. Вибрация усиливается. Голос Боба звучит теперь отовсюду — из стен, из пола, из собственной груди Оскара. Он резонирует с тем, чего Оскар боится, с тем, что помнило Логана живым. С тем, что всё ещё ждало, что кто-то скажет эти слова. Ты не виноват. Ты не один. Ты… Внутри что-то щёлкает. Оскар буквально слышит сухой, механический звук, напоминающий резкостью взвод курка. Он разрывает вязкую тишину, разбивает туман, как камень разбивает зеркальную гладь воды, но оставляя следы волн. Его тело снова принадлежит ему. Мир резко снова включился, возвращая себя с ярким светом, громкими звуками, холодным воздухом коридора. Оскар делает глубокий, жадный вдох. Лёгкие расправляются с болью. Сердце ускоряется, навёрстывая пропущенные удары. Туман рассосался, вибрация пропала. Коридор снова был просто коридором — бетонные стены, белые лампы, пыль на полу. Перед ним стоит чёткая фигура. Боб. Он опустил голову и смотрит на Оскара снизу вверх. В его глазах плещется изучающий интерес. Ни тени той глубины, что была секунду назад. Ни следа серого тумана. Обычные светлые глаза. Обычное лицо. Обычный парень с крошками от пончика на щеке. Но Оскар помнит вибрацию в костях, туман, голос, звучащий изнутри. — Что… — его голос хрипит, срывается. Он прочищает горло. — Что это было? Боб склоняет голову набок. Почти невинно улыбается. — Ты в порядке? — будничным тоном поинтересовался он, закладывая руки за спину. Оскар смотрит на него. В груди всё ещё холодно. Позвоночник всё ещё чувствует вибрацию. Ты что-то сделал. Я знаю. Я чувствовал. Но сказать это вслух — признать, что он позволил кому-то залезть в голову. Признать, что на секунду, на одну чёртову секунду, он потерял контроль. А Оскар не терял контроль с тех пор, как… С тех пор, как Логан умер. Кто ты? Что ты со мной сделал? И почему я до сих пор чувствую твой голос у себя под кожей? Он на ватных ногах и терпя покалывание в пальцах двинулся в сторону более светлого коридора. Боб послушно шёл следом, но теперь ему пришлось замедлять шаг. — Комната связи. Там сидит Грета. Не пытайся с ней флиртовать, она замужем за своей коллекцией ножей. — Оскар как бы невзначай оперся на стену, но на самом деле пытался восстановить биение сердца. Боб тихо рассмеялся. Смех вышел мягким, почти тёплым. — Принято. Не флиртовать с Гретой. Ножи — это очень-очень серьёзно. Они пошли дальше. Боб больше не пытался заглядывать в лицо. Шёл рядом, соблюдая выстроенную дистанцию. Но его присутствие ощущалось остро. Оскар чувствовал его плечо в нескольких сантиметрах от своего. Чувствовал его спокойное дыхание и как воздух между ними стал в разы плотнее. Что ты со мной делаешь? — Слушай, — сказал Боб, когда они подошли к следующей двери. Голос снова стал лёгким, почти беззаботным. — А что у вас тут с едой? Я свой пончик доел, а впереди целый день. Оскар моргнул. Смена темы была такой резкой, что он на секунду потерялся. — Столовая на первом этаже, — сказал он. — Кормят дерьмово. — Отлично. Я люблю дерьмовую еду. — Это заметно по твоему галстуку. Боб посмотрел на свой галстук. На нём красовалось джемовое пятно, которое уже начало засыхать и темнеть по краям. Он поднял ткань, осмотрел, хмыкнул. — Это не грязь, как ты думаешь, — сказал он с достоинством. — Это часть моей индивидуальности. Оскар фыркнул. Звук вырвался сам. Просто остатки спертого воздуха вышли из лёгких вместе с чем-то, что было почти смехом. Боб поднял на него глаза. Улыбнулся. Он заметил. Конечно, заметил. Он всё замечает. — Ого. Ты умеешь смеяться. Я уже начал сомневаться. — Я не смеялся. — Фырканье считается. — Не считается. — В моём мире считается. — Боб ткнул пальцем в сторону двери. — А там что? Библиотека? Комната для пыток? — Одна из десятка комнат отдыха, — сказал Оскар. — Диван, чайник, микроволновка. Иногда я там сплю. — Ты живёшь здесь, — констатировал Боб. Оскар не ответил. — Почему? — спросил Боб. — Не твоё дело. Грубо, но зато совершенно честно. Боб кивнул, не настаивая. Это было… неожиданно. Оскар ждал, что он снова полезет с вопросами или дурацкими шутками. Но Боб просто стоял и смотрел на дверь комнаты отдыха с каким-то странным понимающим выражением. — У меня тоже нет дома, — сказал он тихо. Оскар замер. К чему это вообще? — Ну, то есть есть, — продолжил Боб. — Квартира, кровать, четыре стены. Даже кофеварка. Но это не дом. Дом — это там, где тебя ждут. Он замолчал. Его взгляд был устремлён куда-то вглубь коридора, в темноту. Глаза стали пустыми. Оскар смотрел на него. — Меня никто не ждёт, — сказал Боб. — Так что я понимаю. Спокойная тишина, не содержащая и капли давления. Оскар откашлялся. Слишком громко в тишине коридора. — Дальше, — сказал он. — Нужно показать тебе выходы и систему тревоги. Вдруг начнётся пожар или облава. Хотя облава маловероятна. — Или нападение Вольфов, — добавил Боб буднично. Оскар резко повернулся. Боб заметил. Оскар видел, как его зрачки чуть расширились — на долю секунды, — прежде чем лицо снова стало спокойным. Любой другой сказал бы «нападение врагов» или «если кто-то вломится». Но он назвал их по имени. Как будто они у него в голове. Как будто он думает о них. — Что ты знаешь о Вольфах? — спросил он. Боб поднял брови. Невинно. Слишком невинно. — То же, что и все. Главные враги. Плохие парни. Те, с кем мы воюем. — Он пожал плечами. — Я ведь служил в Уокинге, правда в Синдикате L. Мы же там архивариусы все поголовно, вот я и знаю историю вдоль и поперек. Но почему я тебе не верю? Оскар смотрел на него. Боб открыто, без тени лжи на лице и бегающих глаз смотрел в ответ. Идеальное лицо человека, которому нечего скрывать. Идеальное. Слишком идеальное. Он лжёт. Он лжёт. Он лжёт. — Вольфы, — сказал Оскар медленно, — убили моего напарника. И повесили долг на мою сестру. Если ты что-то о них знаешь, Боб, как-то к ним относишься или имеешь тайное намерение с ними связанное, говори сейчас. Я даю тебе шанс, просто скажи правду. Скажи, кто ты. Я не обещаю, что не убью тебя. Но я хотя бы пойму. Боб выдержал взгляд. — Я знаю только их историю, как и каждый в Синдикате, — сказал он ровно. Голос не дрогнул. — Все оказываются в Синдикате только чтобы их уничтожить. Так ведь? Оскар вглядывался в его лицо. Ямочки на щеках. Светлые глаза. Родинка под ухом. Ничего. Ни одной зацепки. Ни одной трещины в маске. Ты либо невиновен, либо лучший лжец, которого я когда-либо видел. — Идём, — сказал он наконец. — Покажу выходы. И пошёл дальше по коридору, ускоряя шаг.