Hurt So Good

затянись мною в последний раз,

ткни меня мордой в стекло,

дави меня, туши мою страсть.

буду дымить назло.

//

      — Это же очень простая игра, понимаешь? Я влюбляюсь, а потом ты меня разрушаешь, — и Женя улыбается с совершенным спокойствием, хотя руки дрожат и пальцы себе очень хочется выломать. Внутренняя дрожь расходится напряжением, вибрацией по телу, но взгляд — пустой и какой-то стеклянный.       Петя пожимает плечами. Он только подходит поближе, в нос ударяет чужой запах — Женя пахнет чем-то глубоким и полным хвои, пахнет лёгкой яростью и, кажется, дымом. Пальцы проводят по его шее, ногти опускаются от подбородка по кадыку, вниз, прямо к ярёмной впадине. Женя шумно сглатывает слюну, заставляя кадык проскочить, опуститься вниз и подняться снова.       Медленные движения и какие-то хищные взгляды, хождение вдоль, по тонкому лезвию старых воспоминаний. Гуменник хорошо помнит, что Жене больше нравится — никакой нежности, только царапины на коже, попытки разорвать друг друга, поделить на мелкие части, только быстрое дыхание и слова-осколки прямиком в тело. Петя улыбается, он обнажает зубы и скользит кончиком языка по чужой коже, кусает острую ключицу и отстраняется быстро в сторону.       У Жени мурашки разбегаются по коже, всё будто ломается и хрустит. Он скучал, он отвык от такого, и малейшее прикосновение заводит внутри все заржавевшие механизмы сердца. Пальцы ищут зажигалку в карманах брюк.       Петя только снова отходит в сторону, становится рядом, прислонившись спиной к холодной стене. В этой подсобке холодно, странно и как-то глупо, много пыли и темноты, но зато дверь плотно закрывается и Семененко всё ещё таскает с собой ключи.       — А я даже и не думал, что ты правда сможешь пять четверных приземлить, — Петя говорит, старательно скрывая очень искреннее, но смущённое восхищение в голосе. Шум дурацкого Кубка Первого канала отгремел всего час назад — и вот они спрятались здесь от чужих внимательных глаз, как и в прошлые годы. У Пети за плечами — Олимпиада и успех, что пеплом утёк сквозь пальцы, а у Жени — потерянная мотивация и проигранные русские старты в бесконечной коллекции.       Пётр поворачивает голову, наблюдая за чужими движениями. У Жени красивый и острый профиль, спутанные волосы, очень тонкие пальцы, белая кожа как у хрупкого ангела. Разломать его не хочется, но вот попробовать на вкус и оторвать пару пёрышек всегда можно.       — Что, считаешь это только тебе под силу? — усмешка. Пальцы достают помятую пачку сигарет, вытаскивают одну тонкую ментоловую. Женя зажимает её губами в уголке рта и подносит крохотный огонёк старой зажигалки. Его лицо на мгновение освещается тёплым-жёлтым светом.       Петя морщится и картинно закатывает глаза.       — Ты же обещал мне, что бросишь, — и Гуменник шипит, но не злится, а улыбается. Ямочки на щеках и сияющие глаза. Семененко затягивается и медленно выдыхает, приоткрыв рот, дым плавным медленным потоком стелется в воздухе.       — Нервы ни к чёрту, — простой ответ, предсказуемый.       Петя спокоен и, может, даже немного счастлив. В голове не стихает шум, тело ноет в приятной усталости, всё вокруг кажется будто наэлектризованным. Прикоснешься — ударит током, но так, по приятному и колюще-быстро.       А Женя всё ещё нервничает, он всю свою концентрацию и сосредоточенность растерял на льду. Силы точно закончились, обожгло холодом, лезвия от коньков будто порезали и что-то под рёбрами тоже. Прыгнул эти пять четверных — а дальше теперь куда? И зачем? Становится как-то пусто, чёрная дыра внутри всё засасывает и углубляется.       Петя тоже ищет что-то в своих карманах. У него лёгкая чёрная джинсовка на плечах — что-то купленное в Америке, с привкусом смешного ковбойства и чего-то, чёрт возьми, гейского. Жене нравится Петя таким, но он в этом никогда себе не признается.       — Вот, возьми, — и Гуменник достаёт что-то из своего кармана, протягивает вперёд. — Я такие много кому раздал. Сувенир.       Женя чуть опускает голову, пальцы забирают подарок из чужих рук. Маленький квадратик чуть больше пятирублёвой монеты, цветная упаковка с олимпийскими кольцами, цифра 2026. Красиво, но как же глупо, прямо в духе Гуменника.       — Шоколадка? — Женя улыбается, свободной рукой захватив двумя пальцами сигаретку.       Петя расплывается в очень довольной улыбке. Он отбирает назад подарок, шуршит упаковкой, но с аккуратностью, чтобы не порвать красивую картинку на лицевой стороне. Открыть, откусить сразу кусочек и засмеяться.       — Вот и ешь, тебе вес набрать надо, — ворчит Семененко, но с теплотой.       А Петя искрится искренностью. В нём уже давно нет глубокой ненависти — это теперь другое чувство, иное, сложнее и как-то глубже. Женю не хочется просто ненавидеть — его хочется привязать к себе, приручить и заставить стонать своё имя вслух, но так, чтобы с ядом, с шипением. Бродячему коту всё ещё нужен хозяин, но сладостно мурчать в объятьях он никогда не останется.       Гуменник приближается, чтобы внезапно, но медленно прикоснуться к чужим губам. У Семененко они холодные, тонкие, его поцелуи — всегда напряжённые и немного грубые, с колкостью и лёгким сопротивлением. Женя послушно открывает рот, он впускает в себя, глаза закрываются. Петя толкает языком кусочек шоколада — из своего рта прямиком в чужой — и о боже, Женя хочет взорваться.       Сладость на языке смешивается с чужой слюной. Вкус шоколада, тёмного, с лёгкой горчинкой, такой, какой Женя любит, а Петя терпеть не может.       — Как же ты раздражаешь, — Семененко шипит это, когда отстраняется первым. В словах правда плещется лёгкая злость, но ещё губы почему-то тают в улыбке. Он затягивается сигаретой снова, чтобы назло густо выдохнуть Пете в лицо. Дым — из одних лёгких прямо в чужие.       — А ещё я нравлюсь тебе, всё ещё нравлюсь, ты ненормальный, — низкий голос, улыбка в ответ и глубокий вдох. Дым вьётся и заполняет всё внутри.       Петя доволен от своей выходки. Он скользит упрямыми, ловкими пальцами по чужой одежде, чтобы убрать оставшийся шоколад в скомканной упаковке Жене в задний карман брюк и вытащить сигаретную пачку. Твою же мать.       — Не трогай меня, — Женя злится, но не решается действовать. Он отходит к подоконнику, стряхивает пепел в пепельницу, которую сам когда-то сюда принёс. Взгляд на улицу — погода серая, молочное бессолнечное небо сегодня очень тоскливое, переулки грязные и полны людей.       — Я тебе потом новые, с надписью «импотенция» подарю, — шутит Петя и комкает в кулаке сигаретную пачку, кидает куда-то в сторону, себе под ноги. Женя наблюдает и почему-то посмеивается.       Он затягивается в последний раз, тушит сигарету и снова подходит к Гуменнику — в этот раз чтобы первым впиться в чужие губы, укусить нижнюю, отомстить и схватить руками чужие плечи. Оба знают, почему закрылись здесь, почему весь день внутри всё так приятно тлело от прожигающих взглядов друг на друга, почему сердца бьются быстрее и почему руки у Жени дрожали.       Семененко хороший, он впечатляющий, очень острый — такой весь с заострёнными гранями, с ломкими резкими движениями, как у птиц. Острый — но не режется и боли не причиняет, а если и выходит ранить, то так, дозированно, с правильной глубиной. Он кусается в поцелуях, жжётся, заставляет ощутить вкус крови на языке. У него ментоловые поцелуи, мятные, немного щиплется, но это так хорошо. Зубки острые — он кусает ими Петину шею, оставляет на коже красные следы и лёгкие вмятины. Петя радуется — его сладкий кот теперь хочет ласки и стыдится открыто сказать об этом.       — А целуешься ты всё так же паршиво, — снова шипение, Петя говорит, дразнится и нарывается на словесную драку.       — Заткнись, — огрызается Семененко в ответ. Гуменник получает новый поцелуй, но теперь тоньше и аккуратнее, без колотого стекла укусов. Влажные языки навстречу друг другу, ноги движутся, шаги выходят очень давящими, тяжёлыми. Петя вжимает Женю в стену спиной, хватает за плечи, смотрит в глаза.       Женя ощущается очень закрытым, немного скованным. Петя тоже такой, но чуть по-другому, иначе, он более чувственный, в нём страха поменьше и прикосновения давно уже телом выучены. Он цепляет пальцами пуговицы рубашки у Жени, расстегивает её и снимает быстро. Семененко чувствует холод, лопатки касаются прохладной и шершавой штукатурки. Петя замечает мурашки на чужой коже и улыбается вновь.       — У тебя давно никого не было, да? — спрашивает Гуменник, легко прошептав вопрос в чужие губы. Он давно уже это заметил, с самого начала увидел то, какой Женя стал отвыкший, зажатый, сдержанный. А глаза у него голодные.       Семененко не отвечает, вопрос кажется риторическим. Он наклоняет назад свою голову, когда Петя вдруг чуть опускается и погружает чужой левый сосок в свой рот. Тёплая слюна, язык совершает несколько движений из стороны в сторону, а после зубы слегка впиваются, очень легко. Петя знает, что Женя любит подобное — и тот подтверждает это тихим, приятным стоном.       Женя нервный и напряжённый, весь — как натянутая струна. Ему кажется, что в Пете что-то изменилось, что-то стало другим — или, может, они уже слишком друг от друга отвыкли. Теперь пальцы какие-то резкие, тело не слушается, разговоры пустые и странные. Петя проглатывает внутри себя смущение, у него щёки слегка алеют от всех этих поцелуев, а сердце заходится в бешеной гонке и ломает изнутри искривлённые, хрупкие рёбра.       Тела помнят друг друга, сердца — всё давно услышали, желание скрутилось узлом в животе. Но при этом между ними двумя всё ещё — пропасть глубиной в несколько этажей и колючая агрессия с острым привкусом. Пете нравится, ему нравится Женя, попытки отрицать подобное давно надоели до тошноты. Пете хочется рассказать о своём триумфе, о гладкости Олимпийского льда, обжигающем свете софитов и запахе итальянских улиц. Хочется показать — смотри, я стал лучше, я поднялся так высоко и не грохнулся, не разбился. Он опускается руками вниз, он рассказывает всё прикосновениями — выводит ногтями белые полосы прямиком по коже, струится своим липким, ярким желанием. Ширинка Жениных брюк расстегивается одним строгим, быстрым движением, руки грубые, руки пустые и очень сильные, хватка крепкая и такая давящая. Жене давно пора начать вслух скулить, но он сдерживается и запускает пальцы в чужие волосы.       Ненависть преданнее любой любви. Любовники изменяют друг другу, но можно ли изменить врагу?       Женя думает о том, был ли у Пети кто-нибудь, там, в Италии, среди солнца и среди красоты, в суете поражения. Прикасался ли кто-то ещё к его волосам вот так, сначала с приятной чуткостью поправляя прядки, а после просто хватая с болью. Женя думает, что нельзя Петю заклеймить себе, нельзя его ограничивать, такие сильные и свободные души губить нельзя.       Женя думает — а потом Петя опускается на колени и прикасается своим горячим мокрым языком — и все мысли, всё пропадает сразу же.       Мир начинает казаться скользким и плавящимся.       — Блять, Гуменник, спрячь зубы, — агрессивно шипит Семененко, а Петя только чуть отстраняется и улыбается, бросив довольный взгляд снизу-вверх. Губы мокрые, липкие и дышать становится тяжело.       Петя редко играет так, он ведь не такой — он хороший, чуткий и нежный до дрожи и слёз, но не с Женей и не сейчас. С Женей всё по-другому, потому что полюбить его нормально не хочется и нельзя, и потому что его прекрасную мордашку всегда хочется ударить и укусить, а не расцеловать. Петя никогда не ударяет, но оставляет тонкие нити боли в чужом теле — зубами, касаниями и клокочущей грубостью.       У Жени член дёргается, в чужой крепкой хватке всё твердеет и наливается кровью. Он всегда такой, ему много не нужно — несколько жарких прикосновений и тело уже кричит. Петя знает. Он проводит большим пальцем по головке чужого члена, твёрдо выводит круги и чувствует скользкость под пальцами. Потом — снова взять в рот, но не глубоко, одновременно чувствуя, как Женя сразу весь натягивается и напрягается, вздрагивает и ещё больнее хватает за волосы.       В профессиональном спорте без хорошего мазохизма ничего достигнуть не выйдет. Женя давно понял свои идиотские слабости, он себя жалеть не умеет совершенно. Может, поэтому всегда ищет Петю в толпе глазами, всегда ждёт его прикосновений и взгляда зелёно-карих глаз. Может, потому уже столько лет (не)любит, скулит и кусается — это же больно, так по приятному, так божественно, отказаться больше не получается.       Во рту всё ещё остается привкус горького шоколада, Женя ощущает его, когда всё дыхание сбивается окончательно, а приглушённые стоны отчаянно срываются с поверхности языка. Петя наслаждается и старается, хотя у самого голова давно уже кружится, щёки красные и колени немного ноют.       Петя знает, что Жене нужно помочь расслабиться, отпустить себя, но точно не через объятия с нежностью. Язык движется, Гуменник соблюдает ровный и строгий ритм — голова плавно скользит вверх-вниз с хлюпающим, влажным звуком. Когда Петя отстраняется, он вытирает мокрые губы быстрым движением ладони и смотрит на Женю вверх — тот совсем потерялся, глаза затуманились.       Семененко отпускает чужую голову и касается плеч, помогает встать — рука в руку, ноги у обоих слегка подкашиваются и дышать мучительно, трудно. Петя отходит в сторону, оставляя Женю совершенно потерянным и наэлектризованным. У Гуменника где-то в рюкзаке на подоконнике есть упаковка презервативов. Не то чтобы он всегда таскает её с собой, но да, вообще-то таскает и очень мило этого смущается.       — Смазки не нашлось, уж извини, — добавляет Петя, посмеиваясь, пока Женя только закатывает глаза и шипит в ответ что-то язвительное.       Атмосфера немного теряется и чувства путаются, но Петя быстро и легко возвращает всё назад, с новой силой. Он подходит, разворачивает с уместной, любимой грубостью Женю к себе спиной, прижимается к нему бёдрами. Петя зажимает шуршащий квадрат презерватива в своих зубах и открывает одним движением. Семененко счастлив, что этого не видит, а только слышит, чувствует. Он опирается руками о стену, шершавая штукатурка царапает кожу ладоней и тоже слегка колет болью.       Пете хочется расслабить, растянуть и помочь, он обоим спускает немного брюки вниз и проводит тёплыми ладонями по чужим ягодицам. Дыхание почти дотягивается до задней стороны чужой шеи, это щекотно, Женя бесится, он не хочет ждать и терпеть ему уже надоело. Но Петя настаивает — давит на чужую поясницу, медленно и с большой тяжестью, просит этим нагнуться и встать удобнее. Входит на один палец внутрь, быстро добавляет второй, разводит их в стороны очень медленно. Женя ненавидит эту позу, потому что она такая грубая и безличная, пошлая, но ещё он ненавидит, когда Петя смотрит в момент оргазма в глаза — так что уж лучше вот так, не видя друг друга.       Наощупь, по прикосновениям и воспоминаниям, изучая. Петя всё ещё хорошо помнит, где у Жени родинки на спине и как его тронуть так, чтобы он закричал и выгнулся. Женя знает, что Петя помнит всё — и он это любит-ненавидит-любит отчаянно.       — Не медли уже, плевать, — снова шипит Семененко, но уже без злости и без пассивной агрессии, а как-то так, почти жалобно. Его тело всё стерпит, он ведь готовился, ждал этой встречи, хотел Петю внутри себя, хотел всё это заново — но рассказывать об этом точно не станет.       Петя усмехается, проступают милые ямочки на щеках. Он сам — возбуждён, но ещё он мастер самоконтроля, его тело сейчас идеально во всем слушается и всему подчиняется. Так что он снова медлит и ещё немного издевается, прежде чем войти, – издевается пальцами, поцелуями, колким, колючим массажем где-то по чувствительной точке у Жени внутри. О да, Женя это любит, он стонет, теряется, такой сладкий, чистый и искренний. Петя вновь улыбается, когда думает о том, ласкает ли сам себя Семененко, и как это он делает, о чём, о ком думает. Это приятная мысль, хорошая, очень возбуждающая, всё внутри начинает искриться и шипеть россыпью мелких огней. Голова тяжёлая, мысли глупые.       Движения снова выходят резкими, грубыми, Петя всё же входит и впервые за всё это время сам издаёт низкий, протяжный стон. Густой выдох через рот, тёплый и согревающий. Руки держат чужие бёдра, пряди волос упали на лицо, напряглись мышцы в теле. У Жени краснеют щёки, волосы давно растрепались в стороны, губы искусаны до крови.       Укусы, синяки и царапины, громкие выдохи, шлепки кожи о кожу. Поглощение — в звуках и ощущениях. Пете нравится двигаться так, с резкостью, грубостью, он только с Женей может это себе позволить. Мысли все исчезают из головы, воздух в этой старой подсобке кажется каким-то горячим и обжигающим. Запах ментолового дыма всё ещё чувствуется.       Петя ударяет выпрямленной, мягкой ладонью по чужим ягодицам, одновременно ускоряясь и продолжая вбиваться в чужое тело. Женя закрывает глаза, он морщится, в нём давно уже не было так много чувств и так много боли, что струятся теперь — от сердца по всему телу. Семененко дрожит, шипит, стонет, одной рукой помогая себе и проводя по собственному члену, хотя в ладони уже давно нет сил и все движения выходят слабыми, рваными.       Ягодицы краснеют, но это приятная боль, немного жгучая, остывающая жарким теплом на коже. Жене нравится, он усмехается самому себе, но новое движение Пети заставляет вскрикнуть и изогнуться, а потом попросить ещё.       — Быстрее, ещё, — шёпот сквозь зубы, желваки выделяются на худом напряжённом лице. Женя злится на то, что ему всё это так нравится до безумия, а Петя просто наслаждается каждой влажной, кричащей секундой. Он хватает Семененко за бёдра ещё сильнее, чем прежде, пальцы немного белеют, у Жени точно останутся синяки. Но Петя старается об этом не думать, когда снова ускоряет свой темп и чувствует скользящее приближение оргазма где-то внизу живота.       Судороги у Жени слабые, но конец находит его первым и бьёт резкой молнией вдоль живота и ног. Он опускает голову, стонет, царапает стену, под ногтями, должно быть, останется боль и мелкая пыль белой штукатурки. Петя не злится, но ухмыляется с совершенно блаженным удовольствием, он обожает видеть Женю таким.       — Повернись, — Петя просит, когда выходит с резкостью. Он снимает презерватив и прикасается к себе, чтобы не терять пика возбуждения.       Женя всё понимает, вот так, на уровне взглядов и чувств. Он разворачивается к Гуменнику и опускается на колени. Кончить на лицо — Женя обожает подобное, а Петя до сих пор иногда ощущает вину и смущается.       Но всё снова заканчивается нетерпеливостью, лёгкой агрессией и резкими движениями. Петя ощущает оргазм в своем теле и оставляет сперму на чужом лице и волосах, несколько капель попадают на губы и Женя облизывает их, совершенно ни о чём не задумываясь и не сомневаясь.       Потом — на несколько секунд замереть на месте, дышать дышать дышать, быстро, сбивчиво, пока густое расслабление расплывается по всему телу. Женя не может встать, колени красные, прядки волос закрыли лицо. Он опускает голову, руки у него снова дрожат, но теперь уже не от нервозности, а от отсутствия сил. Петя приходит в себя быстрее, он становится мягче — всегда в такие моменты становится ласковым, теряется, нежничает, смущается.       Гуменник помогает подняться на ноги, ищет салфетки и возвращается с упаковкой к уставшему, раскрасневшемуся, беззащитному Семененко.       Жене вдруг становится очень и очень больно, но уже не физически. Прикосновения Пети такие бережные, чистые и нежные — по чужим волосам, животу и лицу, чтобы помочь Жене привести себя в порядок, стереть все эти следы грязи и похоти с хрупкого облика.       — Не притворяйся, что ты обо мне заботишься, — Семененко вновь огрызается, наблюдая за чужими действиями. А Петя правда очень заботится, но просто спорить не хочет. Ему вообще очень нравится вот такой Женя — слабый, выдохшийся, с кристальными меланхоличными глазами и стеклянной хрупкостью, без агрессии и без защиты. Жаль только, что увидеть себя таким Женя позволяет очень редко и ненадолго.       Семененко отбирает из чужих рук салфетку, вздыхает и пытается стереть со своей кожи чужие следы. Потом поднимает с пола свою рубашку и надевает её, повернувшись в этот момент спиной к Гуменнику.       Петя смотрит, как чужие лопатки-крылья медленно скрывает собой ткань. Женя торопится, нервозно застегивает пуговицы, поправляет брюки. Кожа всё ещё липкая, сердце не успокоилось, но нужно уйти скорее, потому что вся эта возникшая романтичность и ласковость бесит до невозможности.       Женя ненавидит быть таким уязвимым, он предпочитает лишь боль и саморазрушение.       — Подожди, — просит Петя, он сам уже тоже поправил свои вещи, только волосы теперь выглядят немного спутанными. Ему хочется что-то сказать — что-то очень глупое, липкое, романтичное, но он не решается.       — Чего ещё? — отвечает Женя, обернувшись. Он уже подхватил свой рюкзак на плечо.       Петя подходит ближе, чтобы прикоснуться к чужим губам, поцеловать очень осторожно, ещё раз почувствовать эту колкость и электричество. Жене нравится эта теплота и эта привязанность, что исходит от Пети, но ещё он ужасно всё это ненавидит, потому что это всё ещё, всегда не-любовь-почти-немного-не-любовь, и этого недостаточно.       — Нет, Петя, давай без этих соплей твоих, мне это не надо, — просит Женя, когда поцелуй заканчивается.       Он морщится, морщинки мелькают в уголках глаз, но взгляд плавно меняется. Уголки губ искажаются в совершенно больной, полной горя улыбке, холодные пальцы прикасаются к чужому лицу. Женя оставляет ладонь на тёплой Петиной щеке, а потом целует его в лоб. На несколько секунд губы задерживаются на коже, это кажется вечностью, такой сладкой, приятной, как все их упущенные возможности, вся несостоявшаяся романтика — в одном коротком касании.       — Не надо, Петя, не надо, — тихо шепчет Женя, когда Гуменник вновь потерянно тянется за тихим поцелуем. Взгляды друг другу в глаза — пляшущие странные огоньки в зрачках, какой-то привкус вины и больной недосказанности.       Семененко отстраняется, отходит и отворачивается.       — Бывай, — кидает он в воздух, в тишину, прощается как-то потерянно. Дрожащие руки открывают ключом дверь. Петя просто стоит, провожая взглядом — под рёбрами у него всё хрустит, сердце глупенькое, смешное, оно отпускает, провожает, даёт уйти. Губы потрескались, тело устало и пустота заныла в груди.       Женя выходит на улицу и застегивает на ходу куртку. Промозглый холод ранней весны приводит в порядок мысли. Ботинки пачкаются в лужах, мелкие мерзкие капли дождя оставляют мокрые следы на одежде. В горле слегка першит и болят колени. Голова всё ещё пустая, а тело очень расслабленное. Руки сами собой тянутся к карманам, Семененко достаёт зажигалку, ищет пачку сигарет и немного бесится.       Вместо привычной ментоловой пачки с надписью-предупреждением «мучительная смерть» Женя выуживает помятую, надкушенную шоколадку из заднего кармана брюк.       — Чёртов Гуменник… — Женя злится, но откусывает от шоколадки немного. Снова горьковатый привкус какао и сладкое послевкусие.       Грубый секс, сигаретки с ментолом, пассивная агрессия, царапины и вкус шоколада сверху.