Семь часов до рассвета

      Зимнее солнце медленно поднималось над Токио. Чем выше был красно-оранжевый диск — тем быстрее таял снег на крышах. Посредине улиц снег был давно утоптан множеством ног. Прохожие кутались в одежду не по погоде и предпочитали согревать озябшие руки дыханием.       Айто вышел из дома пораньше. Холод его не брал, потому что до сих пор не верилось: сегодня сможет сказать Эмике то, о чем молчал столько лет.       Когда он еще жил в Хакодатэ и был в услужении у врача-немца, не понимал, что с ним происходит. Почему рядом с Эмикой вдруг становится так легко на душе? Пытался найти ответ на нужный вопрос в книгах врача, и не находил. Это состояние вряд ли было описано наукой...       Хисао — его друг и такой же сирота, относился проще к чувствам. Он советовал сходить в веселый квартал, даже рекомендовал подходящую женщину. Одна мысль об этом вызывала рвотные позывы.       Рядом с Эмикой хотелось чаще улыбаться, говорить что-нибудь забавное, лишь бы услышать ее смех. Она так заразительно смеялась, что уголки его губ сами собой поднимались вслед за ней. Казалось, она приносила с собой частичку солнца, и даже самый пасмурный день становился светлее.       Айто изучал ее с таким вниманием, словно перед ним была тайна мироздания. Каждый жест и взгляд были для него страницами книги, которую хотелось читать постоянно. Он замечал за ней все едва уловимые моменты: как она поправляла выбившуюся прядь, опуская глаза, будто смущалась под его взглядом; как ее пальцы скользили по его рукаву, — эти простые, почти незаметные движения заставляли сердце биться чаще.       Нежное чувство росло медленно и неотвратимо. Он все чаще ловил себя на желании заботиться о ней: ей достаточно тепло зимой или есть красивая одежда к празднику — хотел, чтобы она чувствовала себя любимой и защищенной.       Долгое время он не позволял себе думать о ней так. Уговаривал себя, что это просто дружба или привязанность. А когда, наконец, понял, что это такое на самом деле, страх сковал его изнутри.       Впору бы забыть свое увлечение и заняться действительно важным занятием. Подготовка к университету не должна страдать за счет некстати проснувшихся чувств. Но так ли нужно было готовиться к университету, если Эмику придется оставить здесь, в Хакодатэ? Нельзя ли остаться в услужении врачу, перенять некоторые навыки — все равно, выше головы не прыгнешь, — зато всегда быть с ней рядом?       Захочет ли она остаться с тем, кто до конца жизни будет развешивать порошки по китайским рецептам и лечить иглоукалыванием?       Сенсей всегда говорил, что нельзя упускать возможности, а сердечные дела — это не то, из-за чего стоит отказываться от будущего.       Что будет дальше, когда они переедут в Токио? Сможет ли он смотреть на нее по-прежнему? Или это все мимолетное волнение и он забудет ее очень быстро?       Разлука с Эмикой была невыносима. Даже мысль о том, что они проведут несколько часов порознь, вызывала тревогу. Он не мог сосредоточиться на себе, и все время думал о ней. Как она, не устала? Не перегружена ли в консульстве или учебой? Может, ей нужна помощь? Хотел быть рядом, даже если это было иллюзией защиты.       Каждый день искал способ быть рядом, пусть даже молча увидеть ее.       Когда пришло время определиться, сенсей не сказал ему и слова укора. Он, Эмика и Хисао едут в Токио втроем — это решено. Сенсей вручил рекомендательные письма для университета, и пожелал удачи.       Удача и в самом деле сопутствовала ему на экзаменах. Ученые мужи в один голос заявили, что он зачислен в студенты, однако… В столице пришлось научиться новым умениям: ложиться спать после кружки воды вместо ужина, чтобы хоть как-то обмануть голод; засыпать зимой в холоде, и стараться подготовиться к лекциям до наступления темноты. Радоваться каждому дню, когда появлялась лишняя горсть риса, и становилось чуть легче. Изо дня в день прилагать неимоверные усилия, чтобы остаться на плаву. Многие студенты из богатых и родовитых дворянских семей не выдерживали ритм учебы и сдавались. У Айто было преимущество.       Эмика.       Стоило взглянуть на нее, заговорить, и внутри восстанавливался покой. Ее легкое прикосновение было праздником. Иногда он завидовал Ня-чан: Эмика могла гладить кошку, когда захочет.       Казалось бы, что может быть проще: послать к ней сватов, договориться с ее родителями — и дело решено. Возможно, так и было бы… если бы у них были родители. Если бы кто-нибудь когда-нибудь их усыновил. Тогда они росли бы в чужих семьях, виделись по праздникам. Но те, кто хотел усыновить ребенка из приюта, обходили их стороной, будто заразные или не такие. Айто помнил, как приходили за другими детьми, а их так и не выбрали.       Позже они жили у сенсея несколько лет, затем у кого-то из иностранцев — Айто не помнил точно, но хорошо помнил, как в той семье на праздники им дарили маленькие конфетки-монпансье. Затем его отдали в обучение к врачу-немцу, а Эмика осталась при консульстве.       Во всем мире друг у друга были только они. Ближе и роднее, чем Эмика у него никого не было. И потому принимать решения приходилось сразу за двоих.       Денег, что он получал в университетской больнице, едва хватало на скромную жизнь. Предложи он Эмике руку и сердце, они бы не выдержали. Появился бы ребенок, а то и не один… Обрекать семью на нужду было бы преступлением.       Хотя даже из этого положения порой находили выход. В бедных семьях младенцев нередко относили в храм, «отдавали богам», как говорили: до пяти лет ребенок принадлежит им. Это считалось жестокой древностью, за которую японцев часто упрекали иностранцы, а теперь и вовсе запрещалось законом.       Поэтому до тех пор, пока он не сможет содержать Эмику и их будущих детей, ни о каких чувствах, тем более, признаниях, речи быть не могло. Он пытался не думать о ней, заставлял себя забыть то, что чувствует. Но разве можно разучиться дышать? Хватало ровно на минуту.       Можно было не верить в богов и судьбу, но когда в его руках оказались деньги, это выглядело насмешкой. Мало тебе денег? На, держи! Посмотрим, потратишь ли во благо или пустишься в разгул?       Он нашел применение этим деньгам. Но можно ли сунуть руку в грязь и остаться чистым?       Теперь у них с Эмикой была собственная крыша над головой, в кладовке запас риса. Они уже почти забыли, каково это — засыпать натощак. Но все блага доставались не даром: в обмен он получил несмываемый позор.       Как бы ни складывались обстоятельства, время неумолимо шло вперед: завтра ему и Эмике исполняется двадцать два. Это возраст совершеннолетия, когда пора принимать решения самостоятельно.       Айто сам не заметил, как оказался у фабрики семьи Мизутани. Внутри, среди тепла и клубов шелковой пыли, работницы в белых передниках склонялись над станками. Фумия встретил его у окна, опираясь на трость, и с хитринкой заметил, что думал, не придет. Снова передумает или найдет причину.       Фумия обещал продать ткань для свадебного наряда Эмики. Прошли в просторное помещение, сплошь забитое разноцветными рулонами тканей. Взгляд упал на снежно-белый, дымчато-серый и жемчужный отрезы — невероятно красиво! На другой полке заметил серебристую ткань с узором цветов сливы, которая оживала под определенным углом.       Представил Эмику в этом кимоно и решил взять именно тот, последний. Фумия неожиданно отказался от денег, а еще протянул продолговатую коробочку. Внутри на белом шелке лежали две длинные серебряные шпильки с жемчужными цветами сливы.       — Спасибо тебе! — Айто низко поклонился и не спешил выпрямляться.       В груди все смешалось в один комок чувств. Подарок Фумии обязывал и означал, что попытка признаться Эмике только одна. Не должно было быть ни промаха, ни недомолвки. Он замечал, как в последнее время вспыхивает ее взгляд, когда она видит его. Раньше такого не было.       Неужели ее чувства такие же?       На прощание Фумия сказал, что не станет ему ничего желать, но пусть она сегодня согласилась бы…       Улица встретила его предновогодней суетой. Приближался новый этап его жизни, и он уверенно шел навстречу ему.

      ***

      Эмика сняла тонкий слой бумаги с подноса и посмотрела на моти. Недавно они с Айто готовили их вместе. Ряды аккуратных белоснежных шариков были слишком соблазнительны. Она взяла один, и с наслаждением вдохнула аромат, затем поднесла к губам. Невероятно мягкий и нежный.       Что если губы у Айто такие же мягкие и нежные?       Щеки залились румянцем от одной мысли. В последнее время она все чаще обнаруживала, что постоянно думает о нем. И совсем не так, как думают о друге детства…       Но может ли она быть достойна его ответных чувств, имея тяжелое прошлое за спиной?