Антидепрессанты

***

Воздух в спальне пахнет перегаром и несвежим постельным — тот самый запах, который въедается в подушку, в волосы, в поры, и не выветривается даже после душа. Наён открывает глаза и сразу жалеет об этом. Потолок белый. С трещиной, похожей на карту реки, которая пересохла тысячи лет назад. Наён смотрит на эту трещину и считает вдохи. Раз. Два. Три. На четвертом сбивается, потому что лёгкие отказываются работать. Рука шарит по тумбочке. Находит блистер. Две таблетки. Светло-голубые, маленькие, пахнут аптечной горечью и надеждой, которая давно сгнила. – Антидепрессанты не работают, – шепчет Наён в пустоту. Она всё равно глотает. Запивает водой из стакана, который стоял здесь вчера. Или позавчера. Или время потеряло смысл где-то между третьей и четвёртой бессонной ночью. Тело поднимается с кровати медленно, как будто каждый позвонок скрипит, отказывается участвовать в этом фарсе. Наён идёт в душ. Вода холодная — она специально не включает горячую, потому что боль должна быть конкретной. Холод впивается в кожу, заставляет сердце биться быстрее. Хорошая боль. Честная. Она смотрит в зеркало. Из рамы смотрит чужая женщина — с синяками под глазами, с бледной кожей, с губами, которые она искусала в кровь. На шее — татуировка. Ветка сакуры, розовая, почти нежная. Её сделали два года назад, когда казалось, что жизнь ещё может быть красивой. Глупая. Наён одевается. Чёрные джинсы. Чёрная футболка. Чёрная толстовка. Выходит из дома, и солнечный свет режет глаза — острый, белый, он вонзается в зрачки, заставляет жмуриться. Город шумит. Люди идут, смеются, говорят по телефону. Живые. У Наён внутри — пустота, которая разрастается, заполняет грудную клетку, давит на рёбра. Тату-салон «Кожа помнит» пахнет стерильностью и чернилами — тот самый запах, от которого Наён когда-то хотела жить. Сейчас он просто есть. Как фон. Как белый шум. Она открывает дверь.

***

В салоне тихо. Только гул неона — розового, холодного, он разливается по стенам, делает их похожими на внутренности аквариума. За стойкой сидит женщина. Наён её не знает. Это странно, потому что Наён знает всех, кто работает в этой тусовке. Тату-салоны — это деревня. Сплетни перелетают от одного мастера к другому быстрее, чем вирус. Но эта — новая. Короткие тёмные волосы, зачесанные назад. Белая футболка, на которой видны чернильные разводы на груди — привычное дело, когда игла брызгает. Высветленные брови — две тонкие линии, которые держат всё лицо, не дают ему расползтись в улыбку, хотя женщина улыбается. Ким Дахён. Наён видела это имя в графике. Два месяца назад появилась. Пришла из ниоткуда, но руки — золотые. Клиенты плачут от счастья, когда смотрят на её работы. – Ты рано, – голос Дахён низкий, с хрипотцой, как будто она только что проснулась, хотя на часах уже полдень. – Я всегда рано, – Наён проходит к своему рабочему месту в углу. Кресло чёрное, кожаное, помнит сотни тел, которые лежали в нём, доверяя свои шрамы, свои страхи, свои глупые надежды. – Слышала про тебя, – Дахён не отводит взгляда. Смотрит прямо, как будто изучает. – Им Наён. Лучший мастер по перекрытию старых татуировок. Прячешь чужое прошлое под новой кожей. – Не прячу, – Наён достаёт иглы, раскладывает инструменты. Пальцы двигаются автоматически, как у робота. – Записываю поверх. Прошлое не исчезает. Оно просто становится частью нового рисунка. Дахён усмехается. В усмешке — горечь и понимание одновременно. – Философ? – Реалистка. Тишина. Гудит неон. Где-то на улице сигналит машина — резко, противно, как крик. – Хочешь кофе? – Дахён встаёт, идёт к маленькой кофеварке в углу. – Не хочу. – А надо. – Дахён насыпает зёрна, и запах — горький, тёмный — заполняет комнату. – У тебя руки дрожат. Клиент почувствует. Наён смотрит на свои руки. Пальцы дрожат. Мелко, противно. Она сжимает их в кулаки, потом разжимает. Бесполезно. – Откуда ты знаешь, что у меня есть клиент? – Всегда есть клиент, – Дахён ставит перед Наён чашку. Чёрный кофе, без сахара. – И всегда есть причины, чтобы руки дрожали. Наён смотрит на кофе. Пар поднимается над поверхностью, пахнет горечью и чем-то ещё — корицей, что ли? Дахён добавила корицу. – Почему ты здесь работаешь? – спрашивает Наён, не поднимая глаз. – Ты могла бы открыть свой салон. У тебя имя уже есть. – А ты почему не открыла? – Дахён садится напротив, кладёт ногу на ногу. На её бедре, сквозь дырку в джинсах, видна татуировка — череп с сакурой. Странное сочетание. Смерть и нежность. Наён молчит. Потому что ответ — слишком личный. Потому что правда пахнет перегаром и голубыми таблетками, которые не работают. – Потому что некуда идти, – наконец говорит она. – Когда внутри пустота, неважно, где сидеть. В чужом салоне или в своём. Дахён смотрит на неё долго. Взгляд тяжёлый, как одеяло, которым накрывают с головой. – Антидепрессанты, – тихо говорит Дахён. – Тоже не работают? Наён поднимает глаза. Внутри всё сжимается — паника или злость, она не разбирает. – Откуда ты… – У всех нас они не работают, – перебивает Дахён. – Поэтому мы здесь. Набиваем чужую боль на чужую кожу. Потому что чужая боль легче, чем своя.

***