Антидепрессанты

***

Клиент приходит через час. Девушка, лет двадцать, с заплаканными глазами и дрожащими губами. Хочет перекрыть имя бывшего парня на запястье. Глупое имя. Глупая история. Наён смотрит на старое тату. Чёрные буквы, кривые, как будто делал пьяный друг в подвале. Кожа вокруг покраснела, воспалилась — то ли аллергия, то ли сожаление. – Что хочешь поверх? – спрашивает Наён. – Цветок, – девушка шмыгает носом. – Что-нибудь красивое. Чтобы не видеть это. Наён кивает. Достаёт эскизы. Выбирает пион — розовый, нежный, он скроет кривые буквы, превратит боль в нечто почти красивое. – Будет больно, – говорит Наён. – Я привыкла. Наён надевает перчатки. Чёрный латекс туго обтягивает пальцы, и она чувствует, как кожа под ним начинает потеть. Игла гудит — низко, монотонно, этот звук въелся в память, стал частью её, как дыхание или сердцебиение. Первый прокол. Кожа поддаётся, игла входит в неё, оставляя чёрную дорожку. Девушка вздрагивает, но молчит. Наён работает. Каждый укол — как молитва. Каждая линия — как обещание, что станет легче. Но не становится. Она знает. Годами перекрывала чужие ошибки, чужие имена, чужие шрамы. А свои — носила внутри, под рёбрами, под ложечкой. Их не перекроешь. Они проступают сквозь любую краску. Дахён сидит за стойкой, наблюдает. Взгляд скользит по лицу Наён, по её рукам, по тому, как напряжены плечи. – Ты слишком глубоко давишь, – тихо говорит Дахён. – Кожу травмируешь. Наён не отвечает. Но ослабляет нажим. Через три часа работа готова. Пион распустился на запястье, розовый, живой. Старое имя исчезло под лепестками. Девушка смотрит и плачет. Но теперь это другие слёзы — облегчение, а не боль. – Спасибо, – шепчет она. – Не за что, – Наён стягивает перчатки. Пальцы ноют, в суставах — иголки. – Я просто делаю свою работу. Девушка уходит. Дверь закрывается, и в салоне снова тихо. Только гул неона и дыхание — своё и Дахён. – Ты ненавидишь эту работу, – говорит Дахён, не спрашивает. – Нет. – Ненавидишь, – повторяет Дахён. – Я вижу. По глазам. По тому, как ты давишь на иглу. Ты пытаешься залечить чужую боль, потому что свою не можешь. Наён сжимает челюсть. Зубы скрипят. – Оставь меня в покое. – Не оставлю, – Дахён встаёт, подходит ближе. Пахнет от неё чернилами, кофе и чем-то сладким — ванилью, что ли. – Потому что я такая же. И потому что у меня сегодня тоже нет клиентов. А сидеть в пустоте вдвоём легче, чем одному.

***

Они сидят на полу в задней комнате. Разложили эскизы — горы бумаги, на которой цветы переплетаются с черепами, драконы обнимают сакуру, а якоря тонут в волнах. Дахён пьёт кофе. Наён пьёт воду — уже вторую бутылку, потому что внутри сухо, как в пустыне. – Покажи свои тату, – говорит Дахён. – Зачем? – Хочу увидеть, что ты носишь на себе. Какая боль у тебя под кожей. Наён молчит. Потом медленно закатывает рукава. На предплечьях — сплошные чёрные полосы. Трекинг-тату. Скрывают что-то старое, что-то, что она не хочет вспоминать. – А это? – Дахён касается пальцем ветки сакуры на шее. Палец холодный, сухой, и от этого прикосновения по телу проходит дрожь. – Это было до, – Наён смотрит в стену. – Когда я ещё верила, что жизнь может быть красивой. – А теперь? – Теперь я знаю, что красота — это просто рисунок на коже. Он не лечит. Дахён убирает руку. Смотрит на свои пальцы, потом снова на Наён. – Можно я сделаю тебе тату? – Что? – Тату. Прямо сейчас. Бесплатно. – Дахён улыбается — криво, одними уголками губ. – Я хочу оставить на тебе след. Чтобы ты помнила, что кто-то касался тебя не для того, чтобы сделать больно. Наён сглатывает. В горле пересыхает. – Какой рисунок? – Ты увидишь. Дахён достаёт иглу. Надевает перчатки — чёрные, как у Наён. Заправляет машину. Звук — низкий, пульсирующий — заполняет комнату. – Ложись, – кивает на кушетку. Наён ложится. Кожа холодная, под спиной — шуршит простыня. Она чувствует, как сердце бьётся быстрее — не от страха, от чего-то другого. От того, что кто-то сейчас прикоснётся к ней по-настоящему. Дахён садится сверху. Бедром прижимается к боку Наён — тяжело, тепло. Наклоняется. – Не бойся, – шепчет. – Я не боюсь. – Боишься. Но не боли. Ты боишься, что это будет не больно. Игла касается ключицы. Первый прокол — острый, чёткий. Наён вздрагивает. – Что ты делаешь? – шепчет она. – Сакуру, – Дахён работает медленно, аккуратно. – Такую же, как у тебя на шее. Но с другой стороны. Чтобы они смотрели друг на друга. Наён закрывает глаза. Чувствует каждое прикосновение иглы, каждое движение пальцев Дахён на своей коже. Пахнет чернилами, латексом и Дахён — ванилью и чем-то горьким, как полынь. – Ты красивая, – тихо говорит Дахён. – Не ври. – Не вру. Ты красивая, когда не притворяешься, что тебе всё равно. Наён открывает глаза. Смотрит в потолок. Трещина, похожая на карту. – У меня внутри пустота, – говорит она. – Такая большая, что она заполняет всю комнату. Ты не хочешь туда заходить. – А кто сказал, что я хочу заходить? – Дахён наклоняется ближе, и Наён чувствует её дыхание на своей шее — тёплое, влажное. – Я хочу быть рядом. Сидеть на пороге. Дышать в ту же сторону. Тишина. Только гул иглы и пульс в ушах. – Антидепрессанты не работают, – шепчет Наён. – Знаю, – отвечает Дахён. – Но игла работает. И кожа помнит.

***

Через два часа Дахён заканчивает. Проводит пальцем по свежему рисунку — нежно, почти невесомо. Наён чувствует, как кожа горит под этим прикосновением. – Готово, – говорит Дахён, откладывая иглу. – Иди смотри. Наён встаёт, подходит к зеркалу. На ключице — ветка сакуры, розовая, изогнутая. Смотрит в сторону шеи, где цветёт её старая сакура. Они почти касаются друг друга. Две ветки, разделённые сантиметром кожи. – Почему не соединила? – спрашивает Наён. – Потому что ты не готова, – Дахён стоит за спиной, смотрит в зеркало поверх плеча Наён. – Когда будешь готова — соединим. – А если никогда не буду? – Будешь, – Дахён касается губами плеча Наён. Легко, как ветер. – Ты уже сейчас дрожишь иначе. Не от холода. Наён поворачивается. Они лицом к лицу. Близко. Пахнет чернилами, кофе, ванилью. – Поцелуй меня, – говорит Наён, и это не просьба. Дахён целует. Губы сухие, мягкие, пахнут корицей. Целует нежно, медленно, как будто пробует на вкус. Наён закрывает глаза и чувствует, как пустота внутри начинает заполняться — не надеждой, нет. Чем-то другим. Теплом, которое не лечит, но согревает. Дахён отстраняется. Смотрит в глаза. – Как ты? – шепчет. – Жива, – Наён криво улыбается. – Ещё жива. – Это уже что-то. Дахён берёт её за руку. Пальцы переплетаются, и Наён чувствует, как бьётся пульс под чужой кожей. – Пойдём, – говорит Дахён. – Я куплю тебе нормальный кофе. Не из автомата. – А салон? – Закроем. Никуда не денется. Боль тоже никуда не денется. Но кофе можно пить в другом месте. Наён смотрит на их переплетённые пальцы. Потом на отражение в зеркале — две женщины, две ветки сакуры, которые почти касаются. – Ладно, – говорит она. Выходят на улицу. Солнце садится, небо оранжевое, тяжёлое. Пахнет дождём и свободой, которой не бывает. – Дахён, – Наён останавливается. – М? – Антидепрессанты не работают. – Знаю, – Дахён улыбается. – Но игла работает. И кофе. И рука, которую можно держать. Они идут дальше. Город шумит, люди спешат, а они идут медленно, как будто время решило сделать паузу. В кармане Наён — блистер с голубыми таблетками. Она сжимает его пальцами. Потом достаёт и бросает в урну. Таблетки падают с тихим стуком. Не работают. Но игла работает. И кожа помнит. И сакура на ключице чуть-чуть теплее, чем пустота внутри.

***