3 месяц
19 апреля 2026 г., 19:00
*** 3 месяц ***
Прерывисто выдохнув, Фуруя вытащил из себя пальцы и упал лицом в простыни. Чужая ладонь невесомым жестом коснулась его плеча, зовя за собой, но он не обернулся. Только подтянул ноги ближе и, встав на колени, сильнее выгнул поясницу. «Быстрее». Чужие пальцы скользнули по спине, бокам, остановились на бёдрах. Едва заметно сжали, подводя ближе. Живот скрутило узлом. В груди застыло безразличие. В полной темноте уставившись в никуда, Фуруя нащупал чужую руку и с силой стиснул её в своей. Будто ждал, Мацуда толкнулся вперёд. — А… Под веками ярко вспыхнуло. Опустившись на локоть, Фуруя зажал себе рот ладонью, гася голос. Молю, только не притворяйся. Мацуда шумно втянул носом воздух и, сдавив его бёдра чуть крепче, двинулся дальше, одновременно притягивая его ближе к себе. Ещё. Позвоночник прошило разрядом. От растущего, всепоглощающего ощущения заполненности, от которого становилось почти больно, Фуруя задержал вдох. Он не сознается. Умоляю, ещё. Он сам подался назад, резко насаживаясь до конца, и Мацуда сдавленно охнул. Хватка на бёдрах дрогнула, усилившись. Так давно… Фуруя застыл в таком положении на несколько секунд, тяжело дыша. Сзади горело. Физическая боль казалась столь малозначимой, что он даже не мог задуматься о ней как следует. «Это ничто». Наощупь отыскав его ладонь, Фуруя положил её на свой член и сжал чужие пальцы. Уверен? — раздалось в мыслях чьим-то голосом. Не зная, услышал это или вспомнил, Фуруя мелко кивнул в пустоту. Перед глазами предательски поплыло. И кому из них нужно было не притворяться? Он неспешно двинул рукой вниз, вверх, и Фуруя, стиснув губы, упёрся дрогнувшей ладонью в кровать. Движение за движением, внизу живота всё твердело. Разливалось теплом. Просто сделай уже… Одновременно с этим он вновь двинул бёдрами, вытаскивая, но Фуруя, поддавшись вздыбившейся панике, снова вжался в него, насаживаясь до конца. — Гх… Не уходи, только не… Под веками вспыхнул его образ. Фуруя застыл. Длинные прохладные пальцы, мерно двигаясь вверх и вниз, набирая скорость… — Хиро, — не слыша себя, выдохнул он в простыни. В глазах защипало. Вновь задвигавшись, Хиро медленно вышел наполовину и, подтянув его за бёдра, резко вошёл до упора, почти срывая с губ возглас. Вышел… Вошёл. Снова. Ещё. Каждый толчок отдавался во всём теле тянущим, одуряющим ощущением. Животным. Слепым. Забывшись, Фуруя скривился от боли и осознал, что вцепился в свою ладонь зубами. Рука с каждым движением ускорялась, сжимала крепче, с каждым движением выбивала опору, приближая к пику. Чувствительность обострилась до предела, глуша любые мысли. Наконец-то. Любые, кроме… Теряя равновесие, Фуруя слабо упал на локти. Чужие движения от этого на долю секунды замедлились, но он ожесточённо, насколько хватило сил, подался назад, ускоряясь сам. Не уходи, Хиро. — Я с-сейчас… — раздался сиплый шёпот совсем близко. Хиро убрал руку с его члена, впился в бёдра пальцами с такой силой, что под кожей засаднило. С неудержимой силой вошёл раз, два. Издал глухой стон. И член внутри него дёрнулся, запульсировав в оргазме. И он тоже сейчас, почти… Тяжело втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, Фуруя зажмурил глаза, сжался всем телом, толкнулся тазом… Но разум застыл. Вместо разрядки внутри пусто оборвалось. Из горла вырвался такой жалкий звук, что внутри, на миг перекрыв пустоту, скрутило от отвращения. Обессиленно вытащив, Мацуда выдохнул и, торопясь, скользнул руками по его бокам, потянувшись ниже. Но Фуруя секундой раньше отстранился и, не обернувшись, опустился на колени. От недостигнутого пика внутри разверзлась такая дыра, что… — Зеро, — в голосе за спиной скользнула тревога. Зеро его не узнавал. Он прижал ладонь к векам. Перед глазами снова тотчас смазалось. Это мерзкое ощущение пройдёт. Он знал. Так всегда происходило — вина гормонов. Стоит только уснуть, и… Посреди полной тишины и темноты, в которых так сильно хотелось обмануться иллюзией одиночества, до него донёсся шёпот: — Иди сюда, — и долгая, долгая пауза. — …Я не буду смотреть. Не отыскав в себе сил бороться, Фуруя сгорбился, не двигаясь. Не пытаясь отползти. Казалось, прошла целая минута, прежде чем вес чужого тела опустился на кровать у него за спиной. Мацуда, должно быть, раскрыл рот, но слов не прозвучало. Повисла тишина. Выдохнув, Фуруя подтянул колени к груди и упёрся в них лбом. Хотелось спрятаться. Просто исчезнуть. Так бывало уже не раз. Он почти привык. Каждый раз, каждую такую ночь… он не мог о нём не думать. Хиро касался его груди плавными жестами. Целовал в висок, когда был сзади. Целовал его губы, когда они оказывались лицом к лицу, с такой неизбывной нежностью, словно Фуруе одному были известны все его сокровенные тайны, и они делили их на двоих. Без слов понимал, чего и как именно ему хотелось на этот раз… А когда лишь догадывался, от кратких вопросов «тебе хорошо?», «вот так?» Фуруя растворялся ещё до пика. Хиро поддерживал, не давая упасть, в какой бы позе они ни занимались любовью, и от одного этого тихого ощущения опоры, собственного абсолютного доверия он сходил с ума. Но его больше нет. Фуруе казалось, что он сойдёт с ума, если заявит это сам себе. Поэтому он вытолкнет эти воспоминания. Заглушит их другим. Забудется в другом. Так он думал. Так он хотел. Но чем больше пытался забыть, тем громче, ярче вспыхивал образ, стоило только закрыть глаза. И в этих жалких попытках он снова не мог достигнуть оргазма. Застывая за шаг до конца. За миг до того, как тяжесть чужой ладони коснулась его плеча, он, ощутив её тепло, дёрнулся вперёд, прочь. Что он опять натворил? В первую ночь, после отвратительно тяжёлого рабочего дня, когда терпеть и усталость, и физический голод стало невыносимо, Фуруя сам снял одежду и потянул Мацуду в кровать вслед за собой. Тот не сопротивлялся, когда Фуруя выключил свет и задёрнул шторы. Не сказал слова против, когда он попросил брать его только сзади. Не вздрагивал, когда с губ против воли срывалось его имя. Не отказывал, когда Фуруя хотел повторить это снова. И снова. И снова. Ровно так же, как и в самый первый раз. От мысли, что он всё понимал, внутри скручивало отвращением к самому себе. Фуруе несколько раз удавалось довести себя до оргазма в одиночестве. Но в этот момент уязвимости, полного принятия его настоящего, он не мог представлять ничьих глаз, кроме Хиро. Ни с кем другим не мог так забыться. И от мыслей, что, даже обернувшись, он их больше не увидит, разум отравляло пустотой. Возможно, однажды он привыкнет к тому, насколько чужими казались эти руки. — Я так устал, — выдохнул Фуруя в ладони. — Сможешь уснуть? — в голосе скользнуло беспокойство, какое он слышал от Мацуды лишь в такие ночи. От ощущения, что он прозвучал так близко, в груди необъяснимо замерло. Его звук вселял странное, чуждое умиротворение. Поэтому его хотелось оттолкнуть. Поэтому хотелось вслушаться сильнее. Он не заменит его голоса. Фуруя непроизвольно дёрнул углом рта. Он не знал, что его рассмешило. — Нет. То, за что он не мог не испытывать смутной благодарности — что бы ни случилось, Мацуде было неведомо самокопание. Ещё в юношестве это приносило всем вокруг столько головной боли, но Мацуда этим не бахвалился — просто не мог уложить в голове концепт сомнений в собственных суждениях. Временами, в их перепалках, это выводило из себя, но неизменно придавало ему той уникальности, без которой вообразить Мацуду было невозможно. Его извечная невозмутимость спасала от мыслей, что каждый такой раз ему тоже было больно. — Может, попробуем ещё? — тихо предложил Мацуда. Он не улыбался. — Ничего не изменится, — пусто отозвался Фуруя. — Тогда давай иначе. Фуруя вздохнул и уронил голову. Все силы, что ещё оставались в теле, резко его покинули. Он снова сел на колени, подвернув под себя ноги. — Можно? — снова шёпот, совсем рядом. «Шёпотом голоса так похожи» — бездумно отозвалось далеко в мыслях, и ему захотелось себя ударить. Он мелко кивнул. Потеплевшая ладонь коснулась его лба и накрыла глаза, скрывая даже смутные очертания кровати. Разгорячённая грудь коснулась его спины. Жаркое дыхание опалило ухо. Вдох. Выдох. Вдох… Не осознавая, Фуруя медленно втянул воздух следом, а затем ещё раз. «Это ничего не изменит». Другая рука скользнула к его животу и, обхватив успевший обмякнуть член, двинулась. Внутри тревожно дрогнуло. Но Фуруя, отбросив чувства, бездумно дышал в такт. Вдох, выдох, вдох… От ощущения единого дыхания и ленивых, неторопливых движений, расходясь от низа живота томительными волнами, в теле вновь разгоралось. Рефлекторно подавшись бёдрами навстречу руке, Фуруя толкнулся сильнее, откинув голову на плечо позади. Пальцы вцепились в простыни. Вместе с дыханием из горла стал вырываться голос, и голос позади вторил ему своим эхом. От одного этого сознание мутило вдвое сильнее. — Хиро, Хиро… Рука, сдавив крепче, скользила так неспешно, что каждая мышца, всё его существо до кончиков ногтей вздрагивало, отзываясь на этот ритм. Вниз, вдох, вверх, выдох… Казалось, всё тело превратилось в один оголённый, до боли уязвимый нерв. «Ещё немного, умоляю,*
Шум воды заглушал мысли и притуплял ощущения. После всего их осталось немного. Мацуда усадил его на низкий табурет, сел сам позади, снял с них презервативы и бросил в мусорное ведро. Выдавил на ладонь мыла. — Привстань-ка. Чужие пальцы скользнули между ягодиц, вымывая смазку. Фуруя непроизвольно поморщился — забытая боль напомнила о себе. Мацуда, наверное, заметив реакцию, на секунду замер, но ничего не сказал, только выдохнул. — Тебе завтра в офис, Зеро? Кивок. — Шеф заел звонками, всё говорит занести ему пару документов по последней операции, а мне вообще в участок не по пути, — Фуруя не видел его лица, но живо представил, как он недовольно скривил нос. Мацуда терпеть не мог бумажную волокиту. — Брошу тебе в портфель, ладно? Кивок. Раздался тихий щелчок крышки. Мацуда намылил мочалку и, придерживая за бок, принялся тереть ему спину, плечи, бёдра. Пар от горячей воды, гель для душа с неуловимым запахом… Он не распознавал его, потому что на днях не глядя купил другой. От мерных, ритмичных движений по коже пустота внутри понемногу растворялась, заполняясь усталостью ноющих мышц. Плакать пока больше не хотелось. Снова тишина, наполненная лишь шумом воды. Фуруя закрыл глаза и подставил голову под обжигающе горячие струи, на несколько секунд забывшись. Мацуда снял душ с держателя, быстро ополоснулся сам, выдавил немного шампуня ему на волосы и взбил в пену. — Ну, как ты? Кивок. — Это не ответ, — заметил Мацуда, деловитым жестом собрав пену у него со лба, чтобы та не сползла в глаз. В его голосе прозвучала знакомая лёгкая насмешка. Отчего-то, услышав её, Фуруе полегчало. «Он всё тот же». — …Спасибо, — только и смог выговорить он. — Слушай, — Мацуда замолчал, и Фуруя понял, что внезапное сомнение в его голосе пугало сильнее, чем прямолинейность и все непредсказуемые выходки. Продолжения не последовало. Прочесав пальцами его намыленные волосы ещё несколько раз, будто сам отвлёкся на этот приятный ритм, Мацуда шмыгнул носом и, прикрыв ему глаза ладонью как козырьком, направил на него струи душа, смывая шампунь и гель. Фуруя вдруг задумался, кому из них не хватало смелости.*
«Мне страшно» — пронеслось в голове, когда он, тщательно обтёртый полотенцем (Мацуда не дал лечь в постель мокрым), опустил голову на подушку. Мацуда закрыл окно и, снова задёрнув занавески, плюхнулся на своё место следом, накрыв их одеялом. Его окутала прохлада и мягкость. Не в силах найти слов, Фуруя нашёл его ладонь и тихо сжал её в своей. — Тебе бывает страшно, Мацуда? — А конкретнее? — приподнял он бровь, и Фуруе, ослабленному жаром и усталостью, отчего-то захотелось всхлипнуть от облегчения. «Что бы ни случилось, он всё тот же». Горячие пальцы стиснули его в ответ. — Про людей. Тех, кто рядом. Фуруя сам не понимал до конца, о чём хотел спросить. Шансы, что его поймёт Мацуда, известный своим прямодушием, были бы невелики, не будь они знакомы столько лет. Он надеялся. — Мне страшно, когда ты потерян, Зеро, — вполголоса признался Мацуда. Фуруя застыл и вскинул на него взгляд. Он не мог прочитать его выражения, но почему-то это совсем не пугало. — Знаешь же, как мне сходит с рук всё, что бы я ни говорил? — он слабо усмехнулся, поудобнее устроившись на подушке. — Не знал, что ты об этом в курсе, — невольно улыбнулся Фуруя. Он и правда об этом раньше не задумывался. Мацуда был просто… Мацудой. Притягивавшим проблемы в той же степени, в коей притягивал чудеса. — Ну, я сам не так давно это понял! — объявил Мацуда с такой гордостью, словно ещё немного, и вздёрнет нос. — В общем… Он задумчиво обвёл большим пальцем ребро его ладони. — Надеюсь, ты помнишь, что не мне одному так можно. В смысле, говорить что вздумается. Тем более вне работы. Так ведь и проще, нет? «Попадать в неприятности, это уж точно» — хотел поддеть его по привычке Фуруя. Но сердце отозвалось на эти слова совсем иначе. …Откройся, откройся, откройся же — билось из груди загнанной птицей. Внутри трепетно, панически сжалось. — Я… — дыхания вдруг не хватило, и Фуруя, втянув носом воздух, вместо неоконченной мысли пробормотал: — Ты особенный. — Да если бы, — фыркнул он таким лёгким тоном, будто они обсуждали, что взять на обед. Его большой палец самозабвенно вырисовывал круги на его костяшках. От этого движения клонило в сон. Как же он устал… Пальцы с неожиданной нежностью коснулись его лба, убрав налипшую на него прядь. Мацуда не мигая смотрел на него, словно мыслями вдруг оказался далеко-далеко и притом настолько близко, что… Опустив веки, Фуруя хотел сказать что-то ещё, но окутавшая его мягкость одеяла и уверенное, неускользающее тепло широкой ладони на незаметное мгновение раньше потянули его в забытьё.*
Разомлевший от горячей воды, Мацуда не в силах был думать ни о чём конкретном. Кроме… «Что он хотел сказать?» Тепло Зеро, несмотря на их разгорячённость после душа, всё равно приятно согревало. Раньше ему даже казалось, что всё дело в смуглой коже — от неё будто исходил солнечный жар, и она не могла быть холодной. До последних событий Мацуда не так уж часто держал его за руку. Вернее, не задумывался о вещах, что теперь приходили в голову. Он осторожно, чтобы не разбудить, стиснул его ладонь чуть крепче. Пальцы сами отыскали мозоли от пистолета. У него, во времена академии, были такие же, а в работе с бомбами уже давно сошли, уступив место новым, совершенно другим, от инструментов. От этих грубых точек внутри проснулось мимолётное чувство ностальгии. Складка, шрамом пролёгшая между бровей с того дня, разглаживалась только во сне. Мацуда задержал на его лице взгляд. Интересно, а у него была такая же? В памяти возникло лицо Хагивары. Мацуда запрокинул голову к потолку и задержал на нём взгляд. Спустя столько времени он мог с некоторой уверенностью сказать, что справился. Точнее даже будет — выкарабкался. С гибели Хагивары прошло уже четыре года, и каждый для него не был похож на предыдущий. Скорбь принимала множество обличий. И всё-таки, в первое время одна из немногих вещей, что держала его на плаву, это их регулярные встречи по вечерам пятниц в баре. Они до сих пор заказывали ему пинту его излюбленного пива. Рациональная часть Мацуды недоумевала, какой от этого толк, но, когда Дате сперва ненароком заказал пять пинт по привычке, а на следующий раз тихо предложил сделать это сознательно, внутри отчего-то стало легче. Мацуда не слишком хорошо разбирался в устройстве человеческих чувств, не говоря о своих собственных. Но тогда он решил уцепиться за эту, пусть и едва уловимую, лёгкость. И, пожалуй, не ошибся. Несмотря на этот жест, тогда он был настолько поглощён собственной скорбью, что, признаться, даже не задумывался, как её переносили другие. Их встречи первое время наполняла тишина, но Мацуде было легче, что никто не пытался выдавить из себя улыбок или шуток. На каплю легче осознавать, что не он один оказался перед лицом этого кошмара наяву. Что ещё трое могли хотя бы отчасти понять его чувства… И при этом внутри кипело от мысли, что понять его по-настоящему не мог никто, как бы ни делали вид. Они могли только представлять, что Хагивара значил для него. Даже сам Мацуда никогда не мог, а теперь, наверное, и не сможет внутри себя этого полностью осмыслить. Свой первый год без Хагивары он теперь помнил настолько смутно, что в голове невольно простраивались параллели с настоящим Зеро. В первые дни шеф, как потом сказала коллега, пытался намекнуть, что предлагает Мацуде хотя бы пару выходных, но сам Мацуда этого тогда не понял. Да и как можно было отдыхать по каким-то личным причинам, зная, что своей работой он предотвратит ещё множество смертей? Так он думал ровно до той минуты, когда шеф позвал его в свой кабинет и молча протянул справку о погибшем при исполнении. Звание, фамилия и имя, дата рождения, дата гибели, место, обстоятельства. Увидев прикреплённое фото и узнав форму документа быстрее, чем прочёл хоть слово, Мацуда тогда не почувствовал ничего. Кажется, просто кивнул, вышел из кабинета и вернулся к работе. Он не помнил, чем занимался до конца дня. Осознание настигло, как удар битой по затылку, когда вечером, собираясь домой, он сел в их машину. А дальше — пустота. Помнил только, что на следующий день явился на работу как обычно. Но как только он пришёл на рабочее место и как всегда запросил директивы, ему заявили, что все срочные задания распределены между его коллег, менее срочные пока не рассматриваются, а ему оставили ненавистную бумажную работу. «Ненавистную». …На самом деле, он до сих пор обманывался. Ничего не значащие слова на обычно осточертевшей бумаге приносили иллюзию тупого облегчения. И, вероятно, так просто совпало, повезло. Он и в обычном своём состоянии почему-то был загадкой для большинства коллег (хотя Хагивара всегда понимал его прекрасно, и на фоне этого растерянность остальных и необходимость разжёвывать им очевидное временами даже раздражала). А тогда никто и подавно не знал, что бы ему помогло. Он и сам не представлял, от чего его надо было спасать. Но теперь он всё равно был внутренне благодарен шефу (который в первую очередь, вероятно, просто думал о безопасности граждан, кто мог стать жертвой его ошибок), что спихнул на него возню с бесполезными бумагами вместо его обычных обязанностей. Тогда он не думал ни о каких геройствах. Не воображал, как пойдёт защищать людей, обезвреживая бомбы направо и налево. Не задумывался о мести. Ему казалось, по-настоящему мерещилось, что он погиб тогда вместе с Хагиварой. Прямо в том здании с заложенной бомбой, которую тот не успел обезвредить. Жизни после того момента, смерти, не было. Это ощущение засело в нём настолько крепко, что не единожды его, по рассказам коллег, находили над одним и тем же бланком час спустя без единой пометки. Он просто забывал, зачем его перед ним положили. В иной день он мог начать заполнять накладную по деталям, в которых всегда ориентировался чуть ли не по запаху, и посреди очередного длинного названия совершенно забыть, что оно, чёрт побери, означает, и какими буквами его дописать. Он даже не чувствовал себя жалко. И фокус, и память превратились в одно дырявое полотно, в котором дыр было больше, чем нитей. Сам он тех дней уже почти не помнил, но коллегам не было смысла врать. Все они впятером, даже учась на полицейских, а потом выбрав каждый свой путь, не думали о собственной смерти. «Как дети». Бессмертная пятёрка. Как какая-то смерть могла их разделить? Каждый из них был мастером в том, что делает, и беспрестанно рос к новым вершинам. Им было суждено изменить мир. А умереть — это когда-нибудь потом, от старости, так и травя друг другу байки о рабочих буднях до самых последних дней. Теперь Мацуде уже было с чем сравнить ту боль. После смерти Хагивары внутри разверзлась дыра, которую он так и не нашел, чем заполнить, и решил оставить как есть. Теперь он начал воображать, что в его душе есть небольшое кладбище. Самое близкое к сердцу место — Хагивары. А рядом теперь покоился Морофуши. Пока что он не хотел представлять там три других, пустующих места, но духом уже становился готов расширить воображаемую картину. «Хотя Дате, наверное, захотел бы быть похороненным рядом со своей возлюбленной». Гибель могла настигнуть кого угодно. Даже ежедневно работая со смертоносной взрывчаткой, где одно неверное движение обеспечит ему дорогу на тот свет, он не до конца это осознавал. И он соврет, если скажет, что сам был готов к смерти. Но в глубине души он всегда хотел надеяться, что те места останутся пустыми. Он не хотел привыкать к этому холоду. Но то тихое, неправильное опустошение, что растянулось, кажется, почти на год, до сих пор преследуя мимолётными обрывками, пришло к нему позже. Хуже оказался период до него, почти сразу после известия о гибели Хагивары. Мацуда и раньше не славился выдержкой в повседневном общении и мог сорваться и на друзей, и на коллег, и даже на шефа «за мелочь» (которая ему самому мелочью никогда не казалась, но объясняться было ещё накладнее). Когда период полного безразличия к произошедшему и жизни на автопилоте отступил, Мацуду захлестнула злоба.*
— Разрешите доложить… Голос, прозвучав откуда-то издали, раздражающе ударил по слуху. Мацуда даже его не опознал — с силой пнул мусорное ведро у себя под столом, заглушив этим остаток фразы. На грохот встревоженно повернулась пара коллег, как обычно ничего не сказав. Видимо, шеф вышел из своего кабинета — вокруг опять начался какой-то переполох, ходили люди, что-то спрашивали друг у друга… Мацуда зарычал под нос и, вцепившись себе в волосы, опрокинул голову на стол. «Надоели, достали». Какого чёрта в офисе сегодня было так шумно? Почему в нём каждый день было так шумно? Что от него ещё хотели? Последние несколько минут он сверлил пачку документов перед собой то взглядом, то ручкой. В верхних листах уже виднелась дыра. Ему было откровенно всё равно на выговор, который он за это получит. Чем они все вообще занимались?! Теперь он более чем ясно это осознавал. Всё, на что прожигали время взрывотехники — перекладывание бумаг из одной бесполезной стопки в другую, ещё более бесполезную, до тех пор, пока о них не забудут вовсе. Слонялись между рабочими местами, хлебали дешёвый кофе из автоматов, уходили на перекур вдвое дольше обеда, обсуждали чужие интрижки, устраивали бесконечные учения, которые никто не воспринимал достаточно серьёзно… К горлу подступило. Он сегодня ещё не ел. И, вероятно, теперь не будет. Если бы хоть кто-то из них занимался делом, то Хагивара был бы ещё жив. «Хагивара был бы живее всех живых». Внутри вспыхнуло. — Эм, Мацуда? Не занят? — донёсся откуда-то голос коллеги. Стиснув челюсти, Мацуда, не вставая со стола, повернул голову — не чтобы посмотреть, а просто чтобы дать понять, что слушает, и чтобы до него не пытались больше докричаться. «Что на этот раз?» Пока Хагивара боролся за жизнь сотен людей наперегонки со временем, пока он осознавал, что проиграл, все они так же сидели на своих протёртых стульях, клевали носом, играли в телефон исподтишка, смеялись над каким-нибудь абсурдом, и перекладывали, перекладывали свои чёртовы бумаги… Зависнув, он опять непроизвольно отвлёкся на тот раздражающий разговор вдалеке. — …продолжал преследование покуда возможно, но около квартала красных фонарей подозреваемый скрылся. Прошу прощения. — Понятно. В следующий раз пустим в ход более скрытные методы. Тебе точно не нужно подкрепление? — Нет, но спасибо за предложение. Пока он не пропал с радаров, так что я смогу… Все голоса звучали как из-за пелены. Он не узнавал их и не хотел. Коллега, видимо, решив не утруждаться объяснениями, протянула ему ещё несколько листов. Мацуда даже не пошевелился. Оробев, она молча положила их на стол. Он скосил взгляд. На верхнем значилось «Наряд №15: полигон, 10 ИВУ». «Конечно, наряд-путёвка на производство взрывных работ — самый, чёрт побери, полезный в этой ситуации документ». В воспоминаниях болезненно сверкнуло. В последний раз всерьёз он заполнял такую бумажонку ещё в академии, вместе с… — Шеф попросил тебя взять в работу ещё и их, — она запнулась. Видимо, заметила, что предыдущие бумаги он пока даже не начинал. — Раз и ты свободен, и срочных выездов пока, эм, больше не планируется, и… — «Срочных пока не планируется»?! Мацуда подорвался с места. Стул с грохотом опрокинулся позади. Сознание захлестнула ярость. — А гибель Хагивары вы тоже планировали? Протокол, может, оформили? Заверить не забыли? Или это так, допустимая погрешность? Он стиснул зубы. Ладони пронзило болью — ногти впивались в кожу. Коллега, округлив глаза, раскрыла рот и севшим голосом пробормотала: — Мацуда, у-успокойся. Я понимаю, что тебе больно. Поэтому шеф и решил провести ещё учения, и для них нужно заполнить пункты инструктажа и… В груди рухнуло. — Что ты вообще понимаешь?! Обернувшись к ней всем телом, он бездумно шагнул вперёд. — А, я знаю… И ты тоже руку приложила? А? Дозаполнялась документов?! По горлу изнутри полоснуло. Он не понял, когда сорвался на крик. И когда вокруг него всё стихло. — Эй, Мацуда, завязывай-ка… — донеслось откуда-то сбоку. — Катись к чёрту! — рявкнул он, вслепую отпихнув человека прочь. От по-идиотски растерянной гримасы коллеги внутри вскипело с такой силой, что руки задрожали. — Ты — и вы все — только и знаете, как таскать эти бесполезные бумажки. Туда-сюда, туда-сюда. Гордишься своим бездельем? Спасла Хагивару?! Что ты сделала, чтобы его спасти? — не слыша себя, Мацуда остервенело замахнулся. — Я спрашиваю, чт?!.. Запястье пронзило болью. Захват. Дух… — Гх-кха!.. Чужой кулак пришёлся точно под дых. Он согнулся пополам, но его дёрнули за одежду вверх — и слух разорвало окриком: — Мацуда! С трудом схватив ртом потерянный воздух, он вскинул голову. Перед ним, сжимая его запястье, стоял Зеро. Синие глаза смотрели не мигая. Вокруг повисло гробовое молчание. — Что ты делаешь? Голос Зеро прозвучал так ровно, будто крик секунду назад ему лишь привиделся. Тяжело дыша, Мацуда тупо перевёл взгляд ему за спину. Позади него, потемнев лицом, стоял шеф, та побледневшая коллега, ещё несколько человек… В голове всплыли услышанные обрывки разговора. «Приходил доложить по какому-то заданию?» — …Иди к чёрту, Зеро, — прохрипел он ему в лицо. — Ещё не всех бандитов переловил. Не надоело прохлаждаться? Хватка на его руке усилилась. Зеро раскрыл рот, но вместо того, чтобы огрызнуться, взглянул ему прямо в глаза и произнёс по словам: — Твои срывы на людей не вернут Хагивару. Мацуда окаменел. Молчание вокруг садануло по слуху сильнее гомона. — Да что ты говоришь?.. Он сжал челюсти. — Да, не вернут… Но я хотя бы вижу проблему. И она — во всех вас. И в тебе. Стиснул пальцы на державшей его руке. — Хоть кто-то из вас попытался это предотвратить? А ты — тебе было настолько на него наплевать? После всего, через что мы вместе прошли? Впился в Зеро глазами с такой яростью, что в жилах вскипело. — Где был ты? Ему померещилось, что его опять ударили — воздух в лёгких исчез. Но Зеро не шевельнулся. Смотрел и смотрел преспокойным взглядом, как будто не слышал очевидного, не слышал правды. Взор застлала пелена. — И какого чёрта Хагивара проиграл какой-то бомбе? Он с ними одной левой всегда разбирался! Какого чёрта он взял и просто умер? И ничего не сделал? И никто ничего не сделал?! Тело тряхнуло импульсом, он ринулся вперёд — и Зеро молниеносно влепил ему оплеуху. Позади ахнули. Кулак не достиг цели. А щека даже не вспыхнула болью. Будто силы в удар вложили ровно столько, чтобы просто погасить вспышку. Вновь обернувшись к Зеро, он глухо зарычал. Но в лице напротив не было ни тени злости. А его же прежнее бешенство вдруг куда-то схлынуло. Оставив место бессмысленной разбитости. Под глазами Зеро пролегали глубокие тени. Он только сейчас это заметил. — Мацуда. Впервые Зеро выдохнул. В его голосе дрогнула усталость. — Твоя злость не вернёт Хагивару к жизни. Ни на других, ни на себя, — он опустил глаза, — ни на него. Мацуда раскрыл рот. Звука не вышло. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Зеро разжал пальцы на его руке. И, слабо приподняв углы рта, сказал тише: — Давай в бойцовский зал после работы. Мне тоже надо выпустить пар. Я напишу. А потом слегка хлопнул его по плечу и пошёл прочь.*
В животе заурчало от голода. Поддавшись рефлексу встать, чтобы поискать чего-нибудь пожевать, Мацуда невольно шевельнулся и ощутил, что всё так же держит Зеро за руку. Приоритет сместился. Он дрогнул углом рта. На ум пришёл день, когда он попытался накормить Зеро тем жутким пригоревшим карри, про которое за уборкой совершенно забыл. Тогда он даже из приличия не стал его пробовать, но Мацуда его за это не винил. Зеро вполне мог развернуться и уйти, но, пусть и частично, по инерции он неожиданно включился в готовку. И — может, ему, конечно, казалось — с того момента их дни понемногу начали светлеть. В груди потеплело. А доставку, помнится, Мацуда действительно предпочитал всегда. Хагивара готовил не так феноменально, как Морофуши (который не преминул угостить их своей стряпнёй на общих посиделках), но их устраивали их простые блюда. В дни, когда их обоих заваливало работой, и на готовку не оставалось никаких сил, они обычно возвращались домой одновременно, и по пути, пока один вёл, другой попутно заказывал доставку, чтобы её привезли аккурат к их возвращению. Когда Хагивары не стало, алгоритм комфортной, привычной, их жизни рассыпался. Хотя дело было, естественно, не только в совместных ужинах навынос. Но, кажется, два месяца после его гибели Мацуда питался одними только быстрыми обедами да лапшой из комбини. Лапшой, вообще-то, даже чаще. Повернулся на лапше с зелёным луком. На её вкус ему быстро стало всё равно, но когда нарезал лук, тот выжимал слёзы так лихо, что такие вечера становились его облегчением. Не потому что в глазах щипало. А потому что лапша с зелёным луком — то, чем они с Хагиварой ужинали в последний раз. Заплакать просто так, даже когда грудь рвало от боли, ему и до случившегося удавалось далеко не всегда. Он в целом не помнил, когда по-настоящему плакал в последний раз. А едкие луковые пары, попадая в глаза, отчего-то действовали как провокация того последнего воспоминания. И даже кричать в пустоту было уже не так тяжело. Один из старших коллег пытался подкармливать его домашними обедами, что ему явно давала с собой жена (готовившая почему-то в избытке). Но он не мог представить, как кладёт в рот даже кусочек того, к чему не имел отношения ни он, ни Хагивара. Отрицание сменилось гневом, а потом Зеро вытряхнул из него ту глупость. Тогда, утопая в бесцельной злобе, Мацуда не в силах был этого осознать, но теперь понимал: Зеро своим вмешательством уберёг не только попавшую под горячую руку коллегу (на которую он даже не помнил, как и зачем замахнулся), но и самого Мацуду — от увольнения. Его выходки шеф и весь отдел терпели стиснув зубы, и сейчас он был почти уверен — дойди дело до рукоприкладства, его бы вышвырнули из полиции не моргнув глазом. Как ни воображал это возможное будущее, внутри обдавало холодом. После того случая они с Зеро не стали общаться чаще, хотя так же собирались по пятницам с Морофуши и Дате. Но по выходным или среди недели, когда от той ярости существовать становилось невыносимо, они время от времени ходили вдвоём боксировать один на один, а когда сил на спарринг не оставалось — в полном молчании всаживали удары каждый в свою грушу. Он не знал, помогало ли это, но с тех пор прозябать в стенах офиса под грудой бумаг стало не так мучительно. И больше он не срывался на коллег. Но очень долгое время после смерти Хагивары, даже любезно заваленный бумажной волокитой, Мацуда осознал, что видеть не может ни деталей, ни бомб, ни проводов. И это отторжение ощущалось настолько естественно, что он был уверен — вот и всё. Больше он не выведет из строя ни одной бомбы. Разучился. Разлюбил. «Как можно любить то, что убило самого близкого для меня человека?» — только и носилось в голове. К нему всё равно обращались за советами менее опытные коллеги, он заполнял отчёты, находил ошибки в накладных и инвентарных книгах, спустя время даже пару раз проводил инструктаж для новичков. Если подумать, через какое-то время эта офисная монотонная работа даже начала приносить некое удовлетворение. Но к самим бомбам он не подходил. Сильно позже — он даже не понял, в какой момент — руки сами потянулись к тому, чем он до этого жил. И в попытках перерезать провода на учебно-имитационных макетах, чтобы размяться для миссий, которых ему не поручали, у него так тряслись эти самые руки, что любой датчик с активацией движением моментально срабатывал, и ему приходилось начинать сначала. А когда ему всё-таки удавалось унять дрожь, то кусачки цепляли лишний провод, он размыкал контакты раньше срока, путал тип взрывчатого вещества и выбирал не ту тактику… Когда над одной бомбой, которую раньше он обезвреживал с закрытыми глазами, он просидел двадцать с лишним провальных попыток, ему уже начало казаться, что это его особая форма мазохизма. От одного и того же пищащего звука — сигнала «взрыва» — ему становилось по-настоящему дурно, но он не мог прекратить. Не имел права прекратить. Как будто это что-то могло исправить. Как будто он мог что-то этим переписать. И, если подумать, тогда он не искал связи ни с кем. Просто сидел в этой пустоте и ждал. Он не надеялся на исцеление — на надежды без цели не было сил. Он всегда жил с установкой, что без инициативы прогресса не случится, но даже тащиться с утра на работу было целым испытанием. Он не думал о том, как «побыстрее прийти в себя». Казалось, другой его версии больше и не будет. Ни стараться, ни ждать было уже нечего. И он как будто почти смирился с этой пустотой. А потом, неделя за неделей, месяц за месяцем, что-то всё же менялось. Смерть Хагивары из острого пулевого ранения постепенно затянулась до рваного, а затем обернулась шрамом. Когда с его гибели прошёл год, Мацуду окатило по-настоящему жутким осознанием, что уже целый год его не было рядом, а жизнь при этом неустанно двигалась вперёд. Спустя два он мог с относительной лёгкостью сдерживать навязчивые порывы, о которых пожалел бы. Спустя три научился вспоминать о нём со слабой улыбкой, которую не выжимал. Спустя четыре года неожиданно погиб Морофуши. И мир снова покачнулся. Их мир, в котором им пятерым не страшна смерть, ещё раз потускнел. Но если Мацуда, прежде испытавший удар сильнее, отыскал подобие опоры сравнительно быстро, то Зеро… На первую пятничную встречу, на которой их должно было быть трое, он не пришёл, и ни на одно сообщение не ответил. Сидя в баре, Мацуда, уже приняв на грудь, хотел ему позвонить, но Дате его остановил. Этот сценарий повторялся, кажется, недели три. В первые несколько дней Зеро, по слухам от смежников, не появлялся и на работе. Мацуда не наседал на шефа с расспросами только потому, что сам только начинал осознавать происходящее, и его снова потащило в бесцельную злость. В этот раз он был к ней почти готов. Но когда он из неё наконец вынырнул, и его накрыло удушливой пустотой, Зеро о себе так и не возвестил. Дате тоже не представлял, что с ним происходит, и от спонтанных визитов его удержал уже Мацуда. Отравленный потерей Морофуши и тревогой за Зеро, он ненавидел равнодушный холод, твердивший оставить его пережить этот удар в одиночестве. Потому что так он пережил свою боль сам. А потом, спустя недели, в четыре утра он получил единственное сообщение. «приезжай» И, перекинув свои обязанности на двух других коллег, клевавших носом, ушёл за два часа до конца монотонной ночной смены. Рванул домой, не думая скидал в кучу вещи первой необходимости и приехал по адресу, который бесцельно вертел в телефоне уже который день. Как будто так и было нужно. Спустя четыре с лишним года он лежал с Зеро в одной кровати, держал его руку и думал, что жизнь всё-таки идёт своим чередом. И даже когда хочется вершить свою судьбу, держа в руках все, как тебе кажется, для этого инструменты, у неё имелись на тебя другие планы. Столкнуться с потерей и умереть. Увидеть, что по ту сторону, и не отвернуться. Не возродиться прежним собой, но отыскать себя нового — того, что готов попробовать жить дальше, теперь уже как придётся, даже если по частям или без части себя. Не глотать такие чуждые слёзы (и солёную от них жгучую луковую лапшу), а отплакать столько, сколько необходимо, чтобы завтра накатывало чуть-чуть реже, чем вчера. На самом деле, в десятках картонных чашек от лапши он узнал прошлого себя. И это его взбесило. Какого чёрта хоть кто-то ещё должен проходить через этот ад? Только не Зеро. Наверное, тогда, увидев эти чашки, он и осознал по-настоящему, что всё повторяется сначала, но теперь не для него. И ещё раз, уже накрепко, убедился, что приехать было единственно верным решением. Не только для Зеро, но и для него самого. «Куда уж в нашем мире без здорового эгоизма». Сам Мацуда, узнав о смерти Морофуши, первым рефлексом забылся в работе (тем более что недостатка в ней никогда не было). И острая боль потери, обернувшись привычной сосредоточенностью, со временем, мало-помалу, отступала. Возможно, сказалось то, что после выпуска его с Хагиварой моментально завербовали во взрывотехнический отряд. И компанией они и дальше собирались по пятницам пропустить по стаканчику, но он с Морофуши виделся уже не так часто. Не так часто, как Зеро, с которым они съехались на следующий день после выпуска. Этого, кажется, ожидал даже инструктор Онидзука. А уж о Хагиваре, что разболтал новость всем однокурсницам, и Дате, что по-доброму подшучивал над ними как соседка-сводница, и говорить было нечего. Со смертью Морофуши в каждом из них что-то погибло… а от Зеро словно осталась одна оболочка. Мацуда никогда не сомневался в собственных способностях. Но каких-то он, возможно, просто не имел. Он знал и мог обезвредить сложнейшие самодельные бомбы за считанные минуты. Без труда разобрать даже малознакомую модель огнестрела, установить и устранить его неисправность. Ориентировался в деталях и того, и другого с закрытыми глазами. Он не знал, как вытащить Зеро из этой пожирающей потери. Не знал, нужно ли это было. Не знал, что было нужно от него. Но если в чём он и разбирался, так это в одном: посреди мира из масок, дежурной жалости и скрытых намерений становиться кем-то другим ему было просто тошно. И раз уж Зеро в их первый день в академии выбил ему зуб, и до самого последнего они не упускали шанса о чём-нибудь поругаться, уж лучше им и дальше друг для друга оставаться настоящими. Он беззвучно хмыкнул. «Но если опять полезет в драку, теперь уж свой зуб в обиду не дам». С той ночи, как написал, Зеро, как ни пытался скрыть, искал в нём того, кого им больше не вернуть. Временами видеть чужое отражение в его глазах всё-таки отдавалось внутри спазмом. И сегодня тоже… Мацуда отрешённо скользнул по его лицу взглядом. Даже после смерти Хагивары он никогда не смог бы уместить в голове, сколько они на самом деле друг для друга значили. Сколько Морофуши до сих пор значит для Зеро. И, возможно, Зеро, шепча его имя, сам не осознавал, о ком хочет в такие моменты забыть: о том, кто прямо перед ним, или о том, кого больше не увидит. И в попытках забыть обоих он забывал сам себя. «Но забывать ведь никого и не нужно». Боль и воспоминания не имели ничего общего. Для Мацуды это было так очевидно, что прежнему Зеро он бы уже давно крикнул об этом в лицо, а то и кулаком бы для верности припечатал, чтобы наверняка. Но нынешний потерял ту запальчивую броню. Даже Мацуда это понимал. И кого бы Зеро ни видел в нём спустя эти недели, месяцы, Мацуда — и с ним, и без него — мог быть только самим собой. Вот, в общем-то, и его предел. …Он бы многое отдал, чтобы Зеро снова захотел врезать ему в ответ. Но они оба уже выросли из своих юношеских порывов. Не выпуская его ладони, Мацуда перевернулся на спину и заложил свободную руку себе за голову. Он никогда не задумывался, кем был для него Зеро. Обобщённые названия, в которые каждый вкладывал что хотел и не удосуживался объяснять, раздражали. Он знал только, что, невзирая на все разногласия, кинется за ним и в огонь, и в воду, и сам Зеро не раз делал для него то же. И если из всех людей и мест он тогда захотел увидеть рядом его, а Мацуда, собрав вещи, приехал без единого сомнения, то для них это что-то да значило. Выдохнув, он опустил веки и сосредоточился на мерном дыхании у уха и тепле родной ладони в пальцах. «Время всё расставит по местам».
