Семь дней на двоих

      Вечер плавно перетекал в глубокую, бархатистую ночь, и тишина в их бруклинской квартире становилась почти осязаемой — густой и обволакивающей, словно патока. Стив сидел на диване, ощущая, как свинцовая тяжесть рабочего дня наконец-то покидает тело, но на смену ей приходило иное чувство — хрупкое, трепетное и настолько личное, что от него щемило где-то под ребрами. Роджерс неотрывно наблюдал за Баки, и в его сознании всплывали сотни образов из прошлого. В мягком, золотистом свете торшера эти воспоминания казались призрачными, почти нереальными, словно кадры старой кинохроники, которые кто-то бережно раскрасил вручную. — Теперь я на тебя похож, верно? — Баки, перехватив этот долгий, неприкрыто изучающий взгляд друга, небрежно разлохматил челку Стива, в точности копируя его собственное недавнее движение.       В этом простом, почти мальчишеском жесте было столько прежнего Барнса — того самого самоуверенного сорванца из тридцатых, — что Стив на мгновение залюбовался этой мимолетной искрой жизни в серых глазах. — На меня? — Стив удивленно вскинул брови, перехватывая ладонь Джеймса и чувствуя ответное тепло его кожи. — Вовсе нет. Ты похож на лохматого себя. Такого, каким я помню тебя в особо жаркие дни в Бруклине, когда ты вечно забывал зайти к парикмахеру. А вообще… я бы собрал твои волосы в пучок. Прямо сейчас. Мне ужасно хочется увидеть тебя таким — домашним, спокойным, без этого вечного, выматывающего ожидания угрозы в глазах.       Джеймс посмотрел на него с секундным сомнением, в его взгляде промелькнула тень, но затем он мягко перехватил руки Роджерса и буквально положил их на свою голову, сдаваясь без боя. Для него это было высшим проявлением доверия — позволить кому-то находиться так близко к своей уязвимой шее и затылку. — Ну собери, раз так хочется, почему нет? — он усмехнулся, глядя Стиву прямо в глаза. — Только не заплетай косички, я тебя очень прошу. Моя репутация грозного наемника и так трещит по швам в этой квартире.       Стив вновь невольно рассмеялся, потянувшись за черной резинкой, которая сиротливо лежала на журнальном столике рядом с его скетчбуком. Он начал аккуратно расчесывать пальцами густые, чуть вьющиеся волосы Барнса — до расчески было лень идти, да и чувствовать шелк его прядей под подушечками пальцев было гораздо приятнее. Стив медленно поднимал волосы, стараясь не дергать, формируя аккуратный узел на затылке. Каждое движение было наполнено почти сакральной осторожностью, словно он боялся разрушить этот момент тишины. — Это почему еще без косичек? — спросил Стив, продолжая улыбаться, хотя внутри уже зашевелилось нехорошее предчувствие.       Лицо Баки на мгновение изменилось, в глазах мелькнула тень, которую Стив узнал бы из тысячи — это был холодный отблеск Зимнего Солдата. — Ну... пока я был «отмороженным», надо мной и так немало издевались, Стив. Жаль, их уже нет в живых, так бы я с удовольствием череп всем вскрыл, — проговорил он будничным тоном, от которого по комнате словно пронесся сквозняк из криокамеры. Поняв, что сказал лишнего, Баки мазнул взглядом по Стиву и тут же смутился, пытаясь спрятать за кривой улыбкой внезапную вспышку ярости, которая всё еще тлела где-то глубоко внутри.       Стив тихо вздохнул и помрачнел. Радость от тишины вечера мгновенно улетучилась, сменившись тяжелой, удушливой горечью. Он расстроился, что снова невольно подтолкнул друга к воспоминаниям о временах, когда тот был лишь инструментом, вещью в руках садистов, лишенной права даже на собственное тело. Стив закончил с волосами, завязал резинку и отстранился, разглядывая свое творение, но в его глазах больше не было озорства. — Просто... мне ужасно нравится, когда у тебя волосы собраны, — едва слышно произнёс он. Без завесы волос скулы Баки казались острее, а взгляд — беззащитнее. Стив чувствовал себя преступником, который случайно разбередил старую рану, даже не подозревая о её существовании. — Не знаю, я привык к такому стилю, ну или еще зачесываю назад, за уши, — Баки провел ладонью поверх пучка, проверяя, насколько крепко тот держится. Он чувствовал каждую эмоцию, скользившую по лицу       Роджерса, словно они были связаны невидимым проводом. — Что-то не так? Ты какой-то мрачный, Стиви. Опять винишь себя во всех грехах человечества? — Я могу расплести, — Стив мягко улыбнулся, но в этой улыбке было столько боли, что Баки захотелось его встряхнуть. Стив снова потянулся к его волосам, готовый немедленно уничтожить результат своего каприза. — Извини, что заставил вернуться в неприятное, хоть даже и мысленно. Я не хотел, Бак. Я меньше всего на свете хочу быть причиной твоей боли. — Все уже в прошлом, Стив. Я никому не позволю больше над собой так издеваться, — Джеймс перехватил его запястье и прижал ладонь Роджерса к своей груди, прямо над мерно бьющимся сердцем. — Разве что только тебе. Но не слишком. Ладно? Это... это привилегия, Роджерс. Помни об этом. — Если тебе хоть немного, но доставляет что-либо дискомфорт — физический или моральный — то ни в коем случае я не буду так делать, — твердо произнес Роджерс. Его голос дрогнул, но взгляд оставался решительным. Стив вспомнил, как в сороковых он точно так же защищал Баки, когда тот возвращался с завода уставшим и злым — тогда он просто молча подавал ему чай и не задавал вопросов. Сейчас всё было иначе, но суть осталась прежней.       Стив всё же расплел несчастный пучок, чувствуя, что право на эту прическу сейчас стоит слишком дорого. Сняв резинку, он надел её на свое запястье, словно это был символ его молчаливого обещания больше никогда не переступать черту без спроса. — Нет, ты никакого мне не причиняешь дискомфорта, Стив. Это скорее я его вызываю в самом себе, когда тени прошлого становятся слишком длинными и начинают шептать старые приказы. Но не ты. Никогда не ты, — Баки взял его ладонь, его кожа была горячей на фоне прохладного металла протеза. Он поцеловал костяшки пальцев Стива, долго и медленно, а затем сам снял с его запястья резинку и быстрым, небрежным движением собрал волосы в неровный, смешной хвостик. — Вот так. Никакого пафоса, просто хвост.       Стив улыбнулся, всё еще глядя на него с затаенной грустью. — Я больше не хочу, чтобы ты вообще когда-либо возвращался даже мыслями в то время. Я понимаю, после всего что ты пережил, это чертовски сложно... Мне вот до сих пор снится, как я разбиваюсь о ледник, — Стив до боли прикусил губу, и в его взгляде на секунду отразился бесконечный холод Арктики. — Но тебя я постараюсь всеми силами от всего этого избавить и оградить. Даже если мне придется сражаться с твоими собственными воспоминаниями каждый божий день. — У нас есть что-то общее в снах, мы оба вечно разбиваемся в снегу, — горько усмехнулся Джеймс. Снег, лед, бесконечный холод — это было то, что связало их судьбы в одну ледяную цепь на семьдесят лет. Один падал в бездну с поезда, другой — в океан с самолета. — Кажется, мы просто созданы для того, чтобы замерзать и оттаивать вместе.       Баки прислонился к плечу Стива, ища в нем то самое тепло, которое не мог дать ни один современный обогреватель. Поцеловав Роджерса в щеку, он прошептал: — Я знаю, что ты меня защитишь от всего сейчас, Роджерс. И я признателен тебе за это. Больше, чем могу выразить любыми словами или рисунками. Это и есть мое самое честное признание тебе.       Баки отстранился и ободряюще подмигнул, возвращая в комнату остатки легкости. — А теперь... как ты смотришь на то, чтобы отправиться на кухню вместе со мной? Я приготовлю нам ужин. Кажется, нам обоим нужно что-то более реальное и осязаемое, чем призраки прошлого. И я обещаю не использовать нож для вскрытия черепов — только для нарезки овощей.       Стив выдохнул, чувствуя, как ледяной ком в груди наконец-то окончательно тает. Он накрыл ладонь Баки своей и кивнул. Признание в любви не всегда требует громких клятв и пафосных речей — иногда оно звучит как простое обещание накормить ужином и быть рядом, когда придут ночные кошмары.