Санта-Барбара

      Водитель помог загрузить багаж в машину, пока Кейго пытался усадить сына в детское кресло. После восемнадцатичасового перелёта из Токио в Санта-Барбару с пересадкой в Лос-Анджелесе даже такое простое действие ощущалось как миссия повышенной сложности. Ангел была просто вымотана, а он — вымотан и вдобавок нервничал. Сегодня ему предстояло впервые увидеть вживую родителей Ангел, бабушку с дедушкой собственного ребёнка, своих тестя и тёщу. До этого они общались только по видеосвязи. Её родители даже старались говорить при нём на понятном английском, без лишней скорости и сложных оборотов, но всякий раз, когда Кейго открывал рот, он всё равно чувствовал себя идиотом, который только вчера выучил алфавит и сразу полез знакомиться с чужой семьёй.       Когда Тоа наконец оказался пристёгнут, Кейго захлопнул дверцу и сел рядом с Ангел на заднее сиденье. Машина мягко тронулась с места, и только тогда он позволил себе выдохнуть. — Я всё ещё не понимаю, почему твои родители не забрали нас из аэропорта сами, — сказал он, потирая ладонью лицо. — По слухам, у каждого американца есть машина, и не одна. — У моих родителей есть машины, — ответила она. — И в таком количестве, что можно открыть маленький автосалон. Просто они слишком серьёзно относятся к своей безопасности, чтобы лишний раз светиться в людных местах. Поэтому нас и не встретили лично. Они даже такси заказали не до самого дома, а чуть дальше. Так что в конце всё равно придётся немного пройтись.       Кейго повернул к ней голову. Это прозвучало не как каприз и не как пустая семейная паранойя, а как давно устоявшаяся привычка, с которой в этом доме уже никто не спорил. Странно, что это не передалось самой Ангел, ей куда привычнее, когда на неё смотрит весь мир. А может быть, она такая только в Японии.       Ангел, не открывая глаз, всё равно заметила, насколько он напряжён, и мягко ткнулась плечом ему в руку. Она спит и будит, чтобы никто не смел унывать. — Эй, расслабься, — пробормотала она. — Ты им понравился. Тебя примут в семью как родного.       Он бросил на неё короткий взгляд. В нём усталость мешалась с недоверием и чем-то ещё, менее приятным. Он наслышан о Америке. Да, её родители будут улыбаться в лицо, но как только дочь отвернется, будут пытаться изжить нелюбимого зятя. — Не очень верю твоим словам, — честно сказал Кейго. — Если бы они действительно считали меня достойным своей дочери, ты бы пригласила их на свадьбу. — Что? — Теперь Ангел всё-таки открыла глаза и повернулась к нему сильнее.       Удивление в её голосе было таким искренним, что он сам на секунду почувствовал себя тварью, которая вытащила из дальнего угла старую, запылившуюся обиду. — Мы же договаривались просто расписаться, — сказала она, хмурясь. — Без гостей и торжества. Это было больше года назад, с чего ты вообще сейчас это вспомнил? — Не знаю, — буркнул он. — Вспомнил и всё.       Ангел несколько секунд смотрела на него молча. Она явно могла сказать что-то ещё, возможно, колкое, но вместо этого только устало вздохнула и решила не дожимать. — У моих родителей всегда две крайности, — сказала она уже спокойнее. — Либо просто расписаться и никого не мучить. Либо тащить в Японию половину страны и устраивать свадьбу пышнее, чем у президента. Среднего варианта у них не существует.       Это его немного успокоило. Совсем чуть-чуть, но всё же. По крайней мере теперь это звучало не как личный отказ. Просто ещё одна семейная крайность, к которой Ангел давно привыкла.       Остаток дороги она в основном занималась сыном: отвлекала его, показывала что-то за окном, тихо болтала, чтобы он не расплакался и не начал капризничать. А Кейго смотрел в окно абстрагировавшись от всего вокруг.       За окном мелькали пальмы, светлая вода, горы в дымке. Кейго не успевал всматриваться в детали, но уже чувствовал: здесь всё устроено иначе, даже воздух.       И даже если с её родителями всё пойдёт не так, даже если знакомство окажется неловким, тяжёлым или окончательно добьёт его английский, он хотя бы увидит место, где когда-то жила его любимая. И, возможно, уже одного этого достаточно, чтобы поездка не была зря.

***

      Машина остановилась за три дома до нужного адреса. Водитель вышел первым, помог выгрузить багаж и пожелал удачи. После этого он быстро уехал, оставив их на тихой улице под мягким калифорнийским солнцем.       Санта-Барбара встретила их светом. Он здесь был другим, не резким, не давящим, как бывает в полдень, а тёплым, золотистым, будто всё вокруг слегка подсвечивали изнутри. Пахло сухой зеленью, пылью, нагретым камнем и где-то совсем слабо — солёным морем. Воздух казался просторным, ленивым, даже дома вдоль улицы выглядели так, словно никто здесь никуда не торопится. Белые стены, терракотовые крыши, арки, тёмные ставни, аккуратные палисадники, всё это напоминало не жилой район, а хорошую декорацию к жизни, в которой нет привычки ждать беды за углом.       Дом семьи Фостер-Грейвз прятался за высокой зелёной оградой из кустов, густо усыпанных белыми цветами. За ней угадывались светлые стены, черепица и верхушки деревьев. Издали всё выглядело так опрятно и красиво, что Кейго невольно подумал: здесь живут очень счастливые люди.       Ангел подошла к калитке, быстро набрала код, и замок сухо щёлкнул, впуская их во внутренний двор. — Нет, ну ты только посмотри на этих двух параноиков, — усмехнулась она, толкая калитку плечом. — Даже не вышли встречать. А ведь к ним, между прочим, пробрались шпионы из Японии.       Это совсем не походило на загородные дома Японии. Всё здесь было шире, светлее, свободнее — как будто место изначально строили с расчётом не на тесноту, а на воздух. — Здесь точно живут люди? Похоже на открытку, — всё-таки пробормотал он, оглядывая дом. — Если мне сейчас скажут, что вон там за углом стоит корзина с лимонами и идеальная собака, я даже не удивлюсь. — Лимоны есть, — с готовностью сообщила Ангел. — Собака была, но её подарили соседскому мальчику. Но если хочешь, папа может завести новую, чтобы ты чувствовал себя в Америке как дома. — Я уже боюсь уточнять, что в твоём понимании «как дома». — Ну, например, никто не будет спрашивать, почему ты ешь Болоньезу палочками. Здесь быстро привыкают к семейным странностям.       Они погремели чемоданами по гравию, обошли дом сбоку и вышли к бассейну и саду. Там открывался уже совсем другой вид. За домом пространство распахивалось мягко и широко: прямоугольник бирюзовой воды, сияющей на солнце, терраса с каменной плиткой, гриль, садовые дорожки, клумбы, пальмы, кусты с плотными глянцевыми листьями, цветы, которых Кейго не знал по имени, но которые выглядели так, будто здесь им всем жилось лучше, чем людям. Чуть дальше сад спускался в более свободную зелень, а над всем этим в небе стояла та самая ясность, которая бывает только в южных местах.       Мистер Фостер-Грейвз стоял у гриля и возился с углями с серьёзной сосредоточенностью. Чуть поодаль миссис Фостер-Грейвз подрезала растения маленькими ножницами, не спеша и явно с удовольствием. Она двигалась так уверенно, будто весь сад был продолжением её собственного характера. Ни один из них не заметил их сразу. Ангел пришлось окликнуть первой: — Мам! Пап!       Оба резко обернулись. И всё тут же развалилось в приятный семейный хаос. Миссис Фостер-Грейвз первой бросилась к ним — точнее, сразу к внуку. На лице у неё мгновенно появилась такая широкая улыбка, что вся её прежняя садовая сосредоточенность исчезла без следа. Она что-то быстро заговорила, засюсюкала, потянулась к ребёнку с полной уверенностью, что этот вечер принадлежит ему, а родители могут немного постоять в стороне.       Мистер Фостер-Грейвз крепко обнял Ангел, хлопнул её по спине, как будто она вернулась не из Японии, а просто с другого конца города, а потом сразу повернулся к Кейго. — Так, значит, это ты, — сказал он, крепко сжав ему руку. В голосе было тепло. Примерно так общаются про-герои на службе. — Наконец-то. Давай сюда всё это, вы после такого перелёта еле живые.       И, не дожидаясь согласия, тут же забрал у него сумки и чемоданы так естественно, будто обсуждать тут вообще было нечего. — Мы вас даже не услышали, — добавила миссис Фостер-Грейвз, всё ещё не отрывая взгляда от внука и уже совершенно бессовестно забирая его себе. — Я думала, это опять сосед гремит в гараже, а не мои дети наконец-то соизволили приехать. — Мы не дети, — автоматически сказала Ангел. — Для меня — дети, — отрезала мать без малейшей паузы. Потом перевела взгляд на дочь и тут же нахмурилась уже по-настоящему. — Господи, ты худая. Вас там в Японии кормят? И мужа своего не кормишь. Если себе жалко, то хоть другим не мешай. — Мам, я буквально держу подпольный бизнес и ем как портовый грузчик, — она посмотрела на Кейго, оценивая насколько худым выглядит он. — А мой муж сухой, а не худой. И вообще, это он меня объедает. — Правильно делает, ты же не кормишь. Уверена, запирашься в своём подполье и домой не приходишь.       Кейго стоял посреди этого неожиданно шумного, тёплого приёма и чувствовал себя странно. Не лишним. Именно странно. Его только что крепко пожали за руку, без церемоний лишили багажа, записали в список домашних и мимоходом успели наговорить, какой он усталый, бедненький и молодец, будто он и правда их сын, просто слишком давно не приезжавший домой. Он ждал оценки, настороженности, хотя бы короткой паузы. Но его просто сразу включили в дом — и это обезоруживало сильнее любых вопросов.       Миссис Фостер-Грейвз, всё ещё удерживая внука так, будто возвращать его родителям в ближайшие несколько часов не собиралась, наконец повернулась к ним обоим уже с тем тоном, который не оставляет пространства для споров: — Всё. Оба наверх, немедленно. Умойтесь, выдохните, придите в себя, на вас лица нет. А мы пока накроем обед. — Мам, сейчас уже почти вечер, — заметила Ангел. — Значит, будет поздний обед, — невозмутимо отрезала та. — Или ранний ужин. Мне всё равно, как вы это назовёте, если в тарелках потом ничего не останется.       Мистер Фостер-Грейвз усмехнулся, уже утаскивая чемоданы к дому.       Ангел закатила глаза, но без злости, скорее с той привычной покорностью, которая бывает только у людей, давно знающих правила этого дома. Кейго неожиданно поймал себя на том, что и ему не хочется спорить. Перед ним была женщина, у которой Ангел явно училась своей манере не оставлять людям пространства для возражений. И если с дочерью это уже было бесполезно, то проверять мать ему тем более не хотелось.       Ангел без малейших колебаний оставила сына с мамой, с уверенностью, что ребёнка ей вернут не скоро, и то только после того, как достаточно натискаются, нагуляются и насюсюкаются вволю. Потом она поймала Кейго за руку и потянула за собой наверх.       Чемоданы уже стояли у двери. Мистер Фостер-Грейвз как раз выходил из комнаты и, проходя мимо, легко хлопнул зятя по плечу, осторожно, явно помня, что к спине лучше лишний раз не лезть. Этот жест был таким простым и естественным, будто Кейго уже давно числился здесь не гостем, а своим.       Как только дверь за ними закрылась, Ангел с протяжным, совершенно счастливым стоном рухнула на широкую кровать.       — Всё, — пробормотала она, раскинув руки. — Вот ради этого момента я и жила весь перелёт.       Кейго усмехнулся и присоединился к ней куда осторожнее, скорее сел, чем лёг, всё ещё не до конца позволяя себе расслабиться. Взгляд сам собой пошёл по комнате.       Из окна открывался вид на сад, а за ним — на воду и горы вдалеке, мягко размытые вечерним светом. В самой комнате была дверь в ванную, большой раздвижной шкаф, стол у окна, широкая кровать. Ничего лишнего, но и пустоты не было. Всё выглядело так, будто комнату готовили не для красоты, а для жизни. Чтобы в ней можно было прожить две недели и не чувствовать себя гостем.       Ангел потянула его за одежду, заставляя всё-таки лечь нормально, а не сидеть с видом человека, который и в отпуске готов в любой момент сорваться на задание, и обняла. — Ну? — спросила она, щурясь ему в лицо. — Тебе здесь нравится?       Кейго кивнул и обнял её в ответ. Нравилось. И это слегка раздражало. Потому что нравиться тут должно было без усилий: красивый дом, тихая комната, мягкий свет, никакой Комиссии в радиусе видимости, никто не дёргает, не торопит и не требует от него быть кем-то нужным. — У нас есть время принять душ, пока они накрывают на стол, — сказала Ангел, приподнимаясь на локтях. — Так что пойдём вместе.       Сказано это было тем самым тоном, которым она умела превращать любую бытовую вещь в предложение с неопределёнными последствиями. Совместный душ в её исполнении мог закончиться чем угодно: от мирного мытья волос до поцелуев, спора и новой маленькой войны, которую они почему-то вечно вели с удовольствием.       Он ничего не возразил, и через минуту они уже были в ванной. Там было большое зеркало, и, пока он раздевался, Кейго невольно задержал взгляд на собственной спине. Шрамы были знакомы до последней линии, но это ничего не облегчало. Бывали дни, когда он смотрел на них почти спокойно. Сегодня был не такой.       Горячая вода смыла первую волну напряжения. Пар быстро заполнил пространство, зеркало затянуло влагой, и комната будто стала меньше. Они встали под душ и начали по очереди намыливать друг друга, не торопясь, без игры и лишнего напряжения. В этом было что-то удивительно мирное: тёплая вода, чужие руки, запах геля для душа и ощущение, что их никто не подгоняет и никуда не нужно успеть. — Завтра идём на пляж, — сказала Ангел, проводя ладонью по его плечу и смывая пену. — Будем греть косточки, плавать и делать вид, что мы бросили годовалого сына родственникам. — Может, лучше останемся дома? — Кейго тихо фыркнул.       — Почему?       — Не хочу пугать людей своим видом, — он пожал плечом, явно уже понимая, что ответ ей не понравится.       Ангел посмотрела на него с той усталой выразительностью, которая появлялась у неё только тогда, когда он говорил что-то, по её мнению, давно заслуживающее публичного захоронения. — Кейго, ты сейчас в Америке, — сказала она. — Здесь люди видели всё. Вообще всё. Максимум, что случится, — кто-то посмотрит на тебя лишние десять секунд. А потом ты или прогреешься на солнце, или полезешь в воду, и всем станет не до твоих шрамов. — Лучше останемся дома, — упрямо повторил он. — Я могу присмотреть за Тоа. Да и у твоих родителей отличный дом. Я вполне способен провести здесь все две недели и никуда не выходить.       Ангел помолчала секунду. Потом кивнула с такой серьёзностью, что это сразу показалось подозрительным. — Ну хорошо. Тогда я, наверное, отменю бронь на лайнер и пересоберу весь отпуск заново. — Что? — Что слышал, — невозмутимо ответила она. — Если мы не идём на пляж, значит, придётся менять планы. Ничего страшного. Я очень люблю тебя, и могу отменить все планы для твоего комфорта.       Он шумно выдохнул. Проиграл. Этот отпуск вообще существовал только потому, что Ангел его придумала, дотащила, продавила, разложила по датам, времени и маршрутам и буквально привезла его сюда почти за шиворот. Сделать вид, что всё это неважно, только потому что у него самого в голове до сих пор жили старые тараканы, было бы мелочно. И, что хуже всего, несправедливо.       К тому же, если смотреть честно, Ангел после родов оставалась такой же красивой. Нет, даже стала ещё красивее. И при этом она не собиралась прятаться от чужих взглядов и запирать себя в доме и деле. Почему тогда это должен делать он? — Ладно, — сказал он. — Идём на пляж.       Ангел улыбнулась. Не победно, иначе он бы тут же начал спорить заново. Просто довольно. Так улыбаются те, кто с самого начала знали, чем всё закончится. — Вот и молодец, — сказала она мягко.       Разговор на этом закончился сам собой. Она потянулась к нему, и он ответил так же мягко, как если бы этот поцелуй был не продолжением их разговора, а единственно правильной точкой в нём.

✦

      На следующее утро они собрали небольшую сумку: купальник, плавки, крем от загара, полотенца, воду и ещё с десяток мелочей, которые Ангел с полной серьёзностью объявила жизненно необходимыми для отдыха. Кейго даже не пытался спорить. После нескольких лет совместной жизни он уже понял: если Вивьен говорит, что без особой заколки, влажных салфеток, запасной резинки, таблеток от укачивания и «ещё вот этой штуки, не спрашивай» отдых невозможен, проще сразу согласиться и освободить в сумке место. Потому что она, что странно, всегда права, будто смотрела в будущее.       Сын остался с бабушкой и дедушкой на удивление спокойно. Он едва ли не радостно перекочевал из одних рук в другие, как будто за последние сутки окончательно понял: мир внезапно стал очень приятным местом, где его бесконечно носят, целуют, развлекают и готовы любить все вокруг без перерыва на сон. Не то что с работающими родителями. Как хорошо, что Тоа ещё слишком маленький, чтобы сравнивать качество заботы, и кричать, что мама-папа его не любят вообще. Это бы ранило, потому, что неправда. — Вот предатель, — тихо прокомментировала Ангел, когда её мать уже унесла внука в сторону сада. — Я его, между прочим, рожала не для того, чтобы он так быстро забыл, кто здесь главная женщина в его жизни. — Хорошо хоть он не заплакал, — заметил Кейго, поправляя ремень сумки на плече. — Это потому что он американец, — с важным видом заявила Ангел. — Любит комфорт, сервис и пожилых людей, которые готовы с ним нянчиться круглосуточно.

***

      Если честно, он с большим удовольствием остался бы уже на пляже, на твёрдой земле, под открытым небом, в предсказуемом пространстве, где горизонт читается сразу и ничего не покачивается под ногами. Лайнер его не вдохновлял. Замкнутое пространство посреди воды казалось не романтикой, а очень дорогим способом потерять контроль над ситуацией. Но Ангел шла рядом с таким видом, будто в её версии реальности вообще не существовало ни одного сценария, где они попадают в шторм.       Дорога к причалу шла вдоль воды, сияющей под солнцем так ярко, что приходилось щуриться. Утро уже успело прогреться, но воздух оставался лёгким и солёным. Белые корпуса яхт покачивались у понтонов, канаты поскрипывали, мачты звенели на ветру, а сам порт пах сразу всем, чем и должен пахнуть богатый южный берег: морем, нагретым деревом, кремом от загара, и мохито со льдом.       Их лайнер ждал чуть дальше — белый, гладкий, очень сияющий для чего-то, что должно плавать по воде, а не стоять на развороте в туристическом журнале. — У тебя лицо, как будто тебя не на прогулку везут, а на допрос, — заметила Ангел, покосившись на него. — Я просто заранее выбираю, где буду красиво умирать, если эта штука начнёт тонуть, — отозвался Кейго. — Прекрати. Во-первых, я плавать умею. Во-вторых, ты герой в отставке и тоже умеешь плавать. — Успокаивает только то, что ты хотя бы сможешь спасти меня, в случае чего. — Нет, — невозмутимо сказала она. — Сначала ты спасёшь меня, а потом я тебя, так будет более справедливо.       Он покачал головой, но улыбнулся. Поднявшись на палубу, они нашли свою каюту, переоделись и какое-то время возились с бытовыми мелочами. Пространство было небольшим, но продуманным: светлое дерево, узкая кровать, зеркало, шторы цвета морской пены, большое окно, в котором уже медленно скользила вода. Ангел сразу заняла половину поверхности под свои вещи с тем видом, будто всегда и должна была это сделать, а Кейго ограничился минимумом.       Потом Ангел усадила его перед собой и начала мазать кремом от солнца с таким сосредоточенным видом, будто готовила не к отдыху, а к боевой операции. — Не вертись, — сказала она, размазывая крем по его плечам. — Я не хочу потом смотреть, как ты облезаешь, как линяющий феникс. — У Феникса хотя бы есть крылья. — У тебя они тоже есть, но вижу их только я, — парировала Ангел.       Она прошлась ладонями по его плечам, по рукам, по груди, потом велела повернуться и так же тщательно распределила крем по спине, аккуратно обходя болезненные места. В её прикосновениях было что-то привычное и мягкое для простой бытовой возни, и он поймал себя на том, что сидит смирно вовсе не потому, что она приказала.       Потом он сделал то же самое для неё. Крем блестел на её коже тонким влажным слоем. Он медленно распределял его по плечам, рукам, вдоль спины, по пояснице, и чем дольше это длилось, тем сильнее всё происходящее переставало быть просто подготовкой к солнцу. Трудно удержаться и не оставить быстрый поцелуй на платке или бедре. — И напоминаю ещё раз, — сказала Ангел, пока он закручивал крышку, — ты самый красивый мужчина в мире. Тебе не обязательно носить рубашку весь день. — Так будет лучше для всех. — Нет, это трусость. Я хочу, чтобы все смотрели на то, какой у меня классный муж. — Хорошо, что ты всегда умеешь поддержать. — Я не поддерживаю, а говорю что думаю. Пусть тебя поддерживает Джинс или Мирко, а я говорю правду, которую тебе нужно услышать.       Ангел ушла из каюты первой. Когда он вышел спустя несколько минут, она уже успела занять шезлонги и растянуться под солнцем с таким самодовольным комфортом, будто палубу, море и ясное небо сегодня лично согласовывали под её настроение.       Кейго на секунду остановился в тени и просто посмотрел на неё со стороны. Светлая кожа, плечи, ещё слегка влажные после крема, волосы, которые ветер уже успел растрепать у лба, спокойное, довольное лицо. В этом было что-то обидное: Ангел умела вписываться в красивую картинку так легко, будто отпуск, солнце и дорогой лайнер сами подстраивались под неё. Наверное, именно так и выглядит привилегия красивых. Дело не в том, что место выглядит дорого, а в то, что самый важный человек делит с тобой это место. Будь сейчас зима, она бы была его солнцем, несомненно.       Он подошёл ближе и опустился на соседний шезлонг. — Что? — спросила она, не открывая глаз. — Опять смотришь с лицом непонимания как ему так повезло? — Нет, — невозмутимо ответил Кейго. — Думаю, сколько ещё продлится этот день, прежде чем ты кого-нибудь случайно развратишь одним видом.       — Тогда тебе стоит быть бобой тельнее. Я планирую развратить тебя.       Первые часы на палубе прошли неожиданно легко. Они пили слабоалкогольные коктейли со льдом, лениво болтали, несколько раз уходили к бассейну, возвращались обратно, смеялись больше обычного и постепенно отпускали всё то внутреннее напряжение, которое оба таскали с собой без перерыва. Кейго сначала всё равно косился по сторонам — на людей, на их взгляды, на чужое внимание, на то, как его шрамы смотрятся под открытым солнцем. Но чем дольше длился этот день, тем яснее становилось: окружающим и правда всё равно.       Никто не задерживал взгляд на нём дольше, чем это бывает из обычного человеческого любопытства. Никто не делал из его спины событие. Никто не пялился на них, как на странную пару. Мир вокруг был занят солнцем, алкоголем, музыкой и собственной ленью, чтобы превращать их в отдельное зрелище. И от этого внутри у него стало неожиданно тихо.       К вечеру музыка на палубе сменилась. Её сделали громче и прозрачнее в своём намёке: день закончился, пора перестать притворяться приличными людьми. За это время алкоголь уже успел приятно размягчить напряжение, а вода и солнце окончательно лишили обоих желания держать лицо.       Ангел допила коктейль, поставила стакан на столик и повернулась к нему с тем выражением, которое заранее исключало отказ. — Пойдём танцевать.       Кейго посмотрел на неё с тем самым лицом, которое означало: я взрослый мужчина, я председатель комиссии, я не обязан участвовать в этом позоре. — Ты сейчас очень красиво делаешь вид, что у тебя есть выбор, — заметила она. — А он есть? — Нет, конечно. Но я даю тебе возможность достойно принять неизбежное.       Он вздохнул, поднялся и всё-таки протянул ей руку. В любом случае, это Америка, его здесь никто не знает. — Ладно. Но если ты начнёшь крутить меня, как на соревнованиях по бальным танцам, я прыгну за борт. — Обожаю, когда ты ставишь реалистичные условия.       Танец вышел именно таким, каким и должен был выйти после солнца, коктейлей и долгого дня: пьяно-неловким и совершенно неидеальным. Без техники, красивых заученных движений, попытки выглядеть лучше, чем они есть. Они просто двигались под музыку, смеялись, иногда наступали друг другу на ноги, слишком тесно прижимались, теряли ритм и находили его снова где-то между общим весельем и шумом моря за бортом.       В какой-то момент Кейго поймал странное чувство. Будто ему снова двадцать один. Будто они только начали встречаться, и в мире ещё не накопилось столько ответственности, усталости и вещей, через которые надо было продираться. Будто он опять просто Крылатый герой — молодой, красивый, быстрый для собственных чувств и ещё не изношенный обязанностями до внутреннего скрипа. Как будто жизнь ненадолго вернула ему одну из тех версий себя, которые он давно считал потерянными без возможности возврата.       Ангел смотрела на него и видела, как к концу дня он всё-таки разжался. Не полностью. Но достаточно, чтобы это стало заметно. Она гордилась им. И ещё сильнее — тем, что они вообще сейчас здесь. Что хотя бы на эти две недели перестали быть мамой и папой, агентом и председателем. Сейчас они были просто парой. Двумя любимыми людьми, которым наконец позволено ничего не спасать хотя бы до завтра.