Two shots

Семнадцать лет — это возраст, когда мир должен быть открыт. Когда всё впереди, когда мечты кажутся реальными, а будущее — светлым. В семнадцать лет положено влюбляться, гулять допоздна, смеяться с друзьями и строить планы на жизнь. В семнадцать лет положено жить. Но для Джейка семнадцать лет были просто очередным кругом ада, который нужно было пережить. День за днём, ночь за ночью, без надежды на просвет, без веры в завтра. В школе он был невидимкой. Не потому что хотел — просто так сложилось. Его серая толстовка с потёртым принтом сливалась со стенами, тихий голос тонул в общем шуме, а привычка сидеть за последней партой у окна сделала его частью интерьера — чем-то настолько привычным, что никто уже не замечал. Одноклассники сбивались в стайки, хихикали на переменах, обсуждали свои подростковые драмы. Кто с кем поссорился, кто кому изменил, кто в кого влюбился. Их голоса звенели, как колокольчики — беззаботно, легко, почти празднично. Они влюблялись, ссорились, мирились, жили. А Джейк сидел за последней партой у окна и смотрел, как за стеклом проплывают облака. Серые, тягучие, бесконечные. Как его жизнь. Ему было плевать на них. На их разговоры, на их проблемы, на их существование. Они жили в другом мире — ярком, шумном, где у людей были любящие родители, тёплые дома и будущее. А у Джейка был только липкий страх, который просыпался вместе с ним каждое утро. Он просто хотел, чтобы этот день закончился. Чтобы можно было прийти домой, закрыть глаза и не проснуться. Чтобы всё это просто... исчезло. Отец в последнее время стал особенно невыносим. Каждый вечер — новые синяки. Каждое утро — новые оскорбления. Иногда Джейку казалось, что отец специально изобретает новые способы сделать больно — не только телу, но и душе. Слова ранили сильнее кулаков. Особенно когда отец говорил, что мать умерла, потому что не вынесла такого сына. Особенно когда повторял, что лучше бы Джейк не рождался. Джейк уже не помнил, когда в последний раз чувствовал что-то кроме тупой, ноющей боли в груди и во всем теле. Эта боль стала фоновой — как шум вентиляции, как гул машин за окном. Она была всегда. В тот день он сидел, уткнувшись взглядом в тетрадь, где вместо записей были только бессмысленные каракули — он рисовал сам не зная что, просто водил ручкой по бумаге, чтобы занять руки. Учитель что-то бубнил у доски о квадратных уравнениях, но слова пролетали мимо, не задерживаясь в голове. За окном моросил дождь — серый, унылый, бесконечный. И вдруг в классе началась суета. — О, привет! — заорал кто-то с первой парты. — *** вернулся! — Оппа! — загалдели девчонки, и их голоса стали выше, визгливее, похожие на птичий гомон. — Где ты пропадал? Мы скучали! — У него волосы! Смотрите, он волосы покрасил! — Офигеть, тебе очень идёт! Джейк не поднял головы. Ему было всё равно. Кто-то вернулся, кто-то пришел — какая разница. В этом классе все были одинаковыми. Все, кроме... Рука, взъерошившая его волосы. Легкое, привычное движение, от которого внутри вдруг разлилось странное тепло. Пальцы пробежались по макушке, чуть сжали затылок — и отпустили. — Привет, мелочь, — раздалось над ухом. Голос, от которого сердце пропустило удар. Джейк поднял голову. Ли Хисын стоял перед ним, улыбаясь во весь рот. Ярко-красные волосы — дерзкие, кричащие, непослушные — падали на лоб ярким пятном, выбиваясь из всех школьных правил. Наверное, он только что получил выговор от директора. Наверное, ему было всё равно. Глаза его — большие, красивые, с длинными ресницами, похожие на глаза оленёнка — сияли так, будто он только что выиграл в лотерею, а не вернулся после недельного отсутствия. На щеках играл румянец, губы растянулись в улыбке, от которой хотелось улыбнуться в ответ, даже если весь мир рушился. Он выглядел... живым. Таким живым, что это почти ослепляло. — Сам ты мелочь, — ответил Джейк, и в голосе его вопреки воле проскользнуло что-то похожее на радость. Что-то, чего он не чувствовал уже очень давно. — Ты где был? — Болел, — беззаботно отмахнулся Хисын и плюхнулся на соседний стул, закинув ногу на ногу. От него пахло жвачкой и табаком — наверное, курил где-то за школой, как всегда. — Скучал? — Нет. — Врешь. — Не вру. — Врешь-врешь, — Хисын ткнул его пальцем в бок, прямо между ребер, где было щекотно. — У тебя уши красные. Джейк отвернулся к окну, пряча улыбку. Но Хисын уже всё видел — красноречивый румянец, проступивший на щеках Джейка, выдавал его с головой. — И вообще, ты чего тут расселся? — Ради тебя среди малышни посижу. — Ты всего на год старше. Хисын хотел огрызнуться, но не нашёлся, что ответить, и только фыркнул, пряча нарастающее смущение. На перемене они пошли на крышу. Это было их место. Туда почти никто не забирался — дверь на чердак была заперта ржавым замком, который, по идее, должен был открываться только у завхоза. Но Хисын каким-то чудом раздобыл ключ — то ли стащил, то ли уговорил, то ли просто подобрал отмычку — и никому не говорил, где. Только Джейку показывал. Только с ним делил это пространство, где можно было дышать полной грудью, говорить о чём угодно и не бояться, что кто-то подслушает. Лестница наверх была узкой, тёмной, с облупившейся краской на перилах. С каждым шагом школьный шум оставался позади, стихал, таял, пока не исчезал совсем. А когда они вышли на крышу — город открылся перед ними, как на ладони. Серый, бесконечный, шумный. Крыши соседних домов, антенны, провода, редкие птицы. Где-то вдалеке виднелась река Ханган — тёмная лента, разделяющая город на две части. Ветер здесь всегда дул сильнее, трепал волосы, забирался под одежду, заставлял ёжиться. — Рассказывай, — сказал Хисын, усаживаясь на парапет и свешивая ноги вниз. Красные волосы его тут же взлохматил ветер, и он откинул их назад привычным жестом. С шестого этажа открывался вид на школьный двор, на футбольное поле, на соседние дома. — Что без меня делал? — Ничего, — Джейк сел рядом, но ноги свешивать не рискнул — высота всегда вызывала у него странное чувство, смесь страха и притяжения. Ему казалось, что если слишком сильно захотеть — можно просто шагнуть вниз и всё закончится. — Учился. Дома сидел. — Опять отец? Джейк промолчал. Сжал губы, уставился в одну точку на горизонте. Хисын покосился на него, заметил свежий синяк под глазом — жёлто-фиолетовый, с разводами — который Джейк пытался скрыть тональным кремом, купленным в дешёвом магазине. Крем не подходил по цвету, и синяк всё равно просвечивал. — Сильно? — спросил Хисын тихо. Голос его потерял обычную беззаботность. — Бывало хуже. — Джейк... — Правда, — перебил он. — Всё нормально. Они оба знали, что это неправда. Но Хисын не стал давить. Просто сидел рядом, смотрел на горизонт и молчал. Иногда молчание было лучше любых слов. — Знаешь что? — начал Хисын после долгой паузы. — Все эти люди... Он махнул рукой в сторону школы, где внизу копошились ученики — маленькие фигурки, похожие на муравьёв. Кто-то бегал по двору, кто-то стоял кучками, кто-то просто сидел на скамейках. — Они ничего не знают. Они думают, что их проблемы — самые важные. Что контрольная, что мальчик не позвонил, что юбка не того цвета... А ты тут с такими вещами в одиночку воюешь. Джейк усмехнулся. Горько, безрадостно. — Я не воюю. Я просто терплю. — А больше и не надо, — Хисын вдруг взял его за руку. Джейк вздрогнул. Пальцы Хисына были тёплыми, сухими, чуть шершавыми — наверное, от турника, на котором он постоянно висел. Они сжали его ладонь — осторожно, но крепко. Так, что невозможно было вырваться. И не хотелось. — Терпи, — сказал Хисын. Голос его звучал непривычно серьёзно. — А когда вырастем — я тебя заберу. Джейк повернул голову, посмотрел на него. Ветер трепал красные волосы, разбрасывал их в разные стороны. Глаза Хисына — тёмные, глубокие — смотрели прямо на него, не отрываясь. — Что? — Заберу, — повторил Хисын. Ни тени улыбки на лице. — Из этого ада. Сделаю всё, чтобы ты был счастлив. Обещаю. Сердце у Джейка пропустило удар. Потом ещё один. А потом понеслось вскачь, выбиваясь из ритма. Он не знал, что ответить. Слова застряли где-то в горле, превратились в ком, который невозможно было проглотить. В груди стало тесно — от этих слов, от этого взгляда, от этой руки, которая всё ещё сжимала его ладонь. А Хисын просто смотрел на него. В его глазах было что-то такое... настоящее. Такое, отчего хотелось верить. Верить во всё, что он говорит. Верить, что будущее существует. Верить, что однажды этот кошмар закончится. — Спасибо, — прошептал Джейк. Голос сорвался, но он не мог ничего с собой поделать. Хисын улыбнулся. Мягко, тепло, совсем не так, как улыбался всем остальным. Потом обнял его — крепко, по-настоящему, прижимая к себе, словно защищая от всего мира. Джейк уткнулся носом ему в плечо. От Хисына пахло мятной жвачкой, табаком и чем-то ещё — чем-то родным, от чего хотелось дышать глубже. Руки сами обвили его спину, притягивая ближе. Сердце колотилось где-то в горле. У Хисына, наверное, тоже. Потому что Джейк чувствовал, как бьётся его сердце — быстро, сильно, неровно. Они просидели так до звонка. Ветер свистел над крышей, где-то вдалеке гудел город, а они просто обнимались — и этого было достаточно. После того дня всё изменилось. Хисын стал проводить с Джейком ещё больше времени. Раньше они тоже были близки, но теперь... теперь он будто приклеился. Провожал после школы, хотя ему было совершенно не по пути — его дом находился в противоположном районе, и каждый раз ему приходилось делать крюк в полчаса. Забегал на переменах, даже если успевал только перекинуться парой фраз. Таскал в свою любимую забегаловку с дешёвым рамёном — место, где пахло бульоном и кунжутом, где на липких столах оставались разводы от соуса, но где было уютно и никто не гнал. Он болтал без умолку. Рассказывал дурацкие истории, смешил, передразнивал учителей, строил рожицы. Он был громким, ярким, его было видно и слышно отовсюду. И он всегда возвращался к Джейку. Джейк оттаивал. Медленно, по чуть-чуть, но оттаивал. Рядом с Хисыном даже серые дни казались чуточку светлее. Даже боль в синяках — терпимее. Даже отец — чуть дальше, чуть менее страшный. — Ты чего лыбишься? — спрашивал Хисын, замечая его улыбку. — Ничего. — Ага, ничего. У тебя уши красные. — Отвали. — Сам отвали, — беззлобно огрызался Хисын и толкал его плечом. Они спорили, дурачились, гоняли по коридорам, пока их не ловили учителя. Хисын был центром притяжения — вокруг него всегда кто-то крутился, девчонки писали записочки, парни звали в свою компанию. Но он всегда возвращался к Джейку. Всегда выбирал его — из всей этой шумной толпы, которая вилась вокруг. Джейк не понимал, за что ему такое счастье. Но боялся спугнуть. Боялся, что однажды Хисын поймёт, что ошибался, и уйдёт к нормальным людям. К тем, кто не прячет синяки под тональным кремом. К тем, кто не вздрагивает от каждого громкого звука. Однажды на большой перемене, когда они сидели в столовой, к ним подошла девушка. Джейк знал её — Сора, училась на класс старше, длинные чёрные волосы, идеальный макияж, дорогая одежда. Красивая, популярная, из тех, кто привык получать всё, что захочет. И она давно хотела Хисына. — Хисын, — пропела она, игнорируя Джейка, как пустое место. Даже не взглянула в его сторону. — Ты сегодня идёшь на вечеринку к Минджу? — Не знаю, — отмахнулся Хисын, даже не поднимая глаз от рамёна. — А чего ты с ним сидишь? — Сора скривилась, бросив на Джейка быстрый пренебрежительный взгляд. — Вечно один, вечно молчит. Странный он какой-то. Иди к нам, там весело. Девчонки будут, музыка, выпивка. Хисын медленно поднял на неё глаза. Взгляд — холодный, колючий, не предвещающий ничего хорошего. Таким взглядом он смотрел только на тех, кто реально бесил. — Сора, иди отсюда. — Что? — Я сказал — иди. Не мешай. Она фыркнула, обиженно поджала губы и ушла, цокая каблучками по плиточному полу. А Джейк смотрел в свою тарелку и чувствовал, как внутри закипает что-то мерзкое. Стыд? Обида? Злость на себя? — Не обращай внимания, — сказал Хисын. — Она дура. — Она права, — тихо ответил Джейк. — Что? — Она права, — повторил он, всё ещё глядя в тарелку. — Я странный. Молчу постоянно. С тобой только и вожусь. А у тебя своя жизнь, друзья, вечеринки... Зачем тебе я? Хисын посмотрел на него так, будто Джейк сморозил самую большую глупость в своей жизни. Брови сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию. — Ты серьёзно? — Просто подумал... — Не думай, — отрезал Хисын. Голос его звучал резко, но в глазах плескалась обида. — Ты мой друг. Самый лучший. И мне плевать, что там говорят эти... второстепенные персонажи. Джейк усмехнулся. Невольно, просто от неожиданности. — Второстепенные персонажи? — А кто они? — Хисын махнул рукой в сторону столовой, полной народу. — Они приходят и уходят. Завтра их не будет — послезавтра появятся новые. А ты остаёшься. Ты — главный герой в моей истории. Понял? Джейк кивнул. Но внутри осадок остался. Слова Соры застряли в голове, как заноза — маленькая, но болезненная. ... Неделю спустя всё повторилось. Сора снова подошла к ним — на этот раз без Хисына, в коридоре, когда Джейк шёл в библиотеку. Он сразу понял, что это не случайность. Она ждала его. — Эй, — окликнула она, выходя из-за угла и преграждая дорогу. — Слышь. Джейк остановился. Обернулся. Внутри всё сжалось в тугой комок. — Чего тебе? — Ты думаешь, что ты такой особенный, раз Хисын с тобой возится? — она подошла ближе, сверля его взглядом. Вблизи она была ещё красивее — и ещё страшнее. — Он со всеми добрый. Он и с собакой во дворе будет носиться, и с первоклашкой возиться. Ты для него — просто очередной проект. Жалость, не больше. Джейк молчал. Слова впивались под кожу, как иглы. — У него есть своя жизнь, — продолжала Сора, и голос её сочился ядом. — Друзья, девушки, будущее. А ты... ты кто? Странный, вечно с синяками. Думаешь, он будет с тобой всю жизнь нянчиться? Надоешь — и выбросит, как старую игрушку. Такие, как он, не связываются с такими, как ты, надолго. — Зачем ты мне это говоришь? — спросил Джейк тихо. Голос дрожал, но он старался держаться. — Чтобы ты знал своё место. Она ушла, цокая каблучками. А Джейк остался стоять в коридоре, чувствуя, как внутри всё рушится. Она была права. Хисын заслуживал нормальной жизни, нормальных друзей, нормального будущего. А не его — сломанного, вечно грустного, вечно с проблемами, вечно с этим грузом, который он тащил на себе. В тот же день Джейк начал его избегать. На большой перемене ушёл в библиотеку и просидел там до звонка, уткнувшись в книгу, которую даже не читал. После школы сбежал через чёрный ход, перелез через забор и долго плутал по дворам, чтобы не столкнуться с Хисыном на маршруте. На следующий день не выходил из класса, делал вид, что спит, положив голову на парту. Это было больно. Разрывало сердце. Но так было правильно. Хисын не понимал. Он метался по школе, искал его, заглядывал во все углы, спрашивал у всех подряд. Джейк видел это из окна на третьем этаже. Видел, как Хисын бегает по двору, дёргает всех подряд, злится, не понимает. Красные волосы его развевались на ветру, делая его похожим на маяк — яркий, заметный, единственный в этой серой толпе. Сердце разрывалось от боли. Но Джейк не мог выйти. Не мог снова стать обузой. Хисын нашёл его на крыше. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и он влетел внутрь — запыхавшийся, злой, с красными от бессонницы глазами. Волосы растрепались, щёки горели, грудь тяжело вздымалась. — Ты какого чёрта?! — заорал он. Голос сорвался, эхом разнёсся по пустой крыше. — Я тебя третий день ищу! Третий день, Джейк! Я уже полицию хотел вызывать! Джейк сидел на парапете — на самом краю, свесив ноги в пустоту. Внизу, в шести этажах, шумел город, но здесь, наверху, было тихо. Только ветер свистел в ушах. Он не обернулся. — Зачем? — спросил он тихо. — Что значит — зачем? Ты мой друг! Я волнуюсь! — Не надо, — Джейк покачал головой, глядя вдаль. Горизонт расплывался — то ли от ветра, то ли от слёз, которые он сдерживал. — Не надо за меня волноваться. У тебя своя жизнь. Друзья, девушки, вечеринки... Я только мешаю. Хисын замер. Подошёл ближе. Осторожно, будто боялся спугнуть дикого зверя. — Что ты несёшь? — Правду, — Джейк повернулся к нему. Глаза его были красными — то ли от ветра, то ли от слёз, которые всё-таки прорвались. Щеки мокрые, губы дрожат. Он не пытался скрывать. — Сора сказала... она права. Я для тебя обуза. Ты тратишь на меня время, а мог бы жить нормально. — Ты слушал эту дуру? — голос Хисына дрогнул от злости. — Серьёзно? — Она сказала правду. — Она ничего не знает! — Хисын шагнул к нему, схватил за плечи, развернул к себе. Пальцы впились в ткань толстовки, больно, до синяков. — Ничего! Слышишь? Все эти люди... они — фон. Они приходят и уходят, им плевать на меня, и мне плевать на них. А ты... Голос его сорвался. Хисын сглотнул, пытаясь справиться с собой. Глаза его блестели. — Ты единственный, кто мне важен. Понял? Единственный! Джейк смотрел на него. В глазах Хисына плескалось что-то такое... такое настоящее, такое огромное, что у Джейка перехватило дыхание. Так на него никто никогда не смотрел. — Зачем? — прошептал он. — Зачем я тебе? — Потому что ты — это ты, — ответил Хисын. Голос его охрип, сорвался на шёпот. — Потому что с тобой я могу быть собой. Потому что рядом с тобой я чувствую... — он запнулся, сглотнул, провёл рукой по лицу. — Потому что я люблю тебя, придурок. Тишина. Ветер свистел над крышей. Где-то вдалеке играла музыка — едва слышно, приглушённо. Внизу шумел город, жил своей жизнью, не зная о том, что здесь, на этой крыше, сейчас решается что-то важное. А они стояли друг напротив друга, и время остановилось. — Что? — переспросил Джейк. Голос прозвучал хрипло, чуждо. Хисын открыл рот, чтобы повторить. — Ли Хисын, пройдите в кабинет директора, живо! — заорали по громкоговорителю. Голос учителя, резкий, требовательный. Он выругался сквозь зубы. Длинно, грязно, от души. Посмотрел на Джейка. В глазах — боль, досада, отчаяние. — Я вернусь, — сказал он. — Жди меня здесь. Мы договорим. Обещай, что будешь ждать. Джейк кивнул. Не мог выдавить из себя ни слова. Хисын выбежал. Дверь с грохотом захлопнулась за ним. А Джейк остался стоять на крыше, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он любит? Он правда любит? Слова эхом отдавались в голове, смешиваясь с шумом ветра. «Я люблю тебя, придурок». Так просто. Так нелепо. Так... правильно. В тот вечер он не пошёл домой. Не мог. Бродил по улицам, пинал пустые банки, смотрел на огни города. Думал. Вспоминал каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. Как Хисын трепал его по голове. Как тащил в забегаловку с рамёном. Как смотрел на него на крыше. Как обнимал. И чем больше думал, тем яснее понимал: он тоже. Он тоже любит. Сердце колотилось, в груди разливалось тепло. Впервые за долгое время ему хотелось жить. Хотелось дождаться утра, прийти в школу, увидеть эти красные волосы, эти оленьи глаза, эту улыбку. Хотелось сказать ему всё. На следующий день он пришёл в школу пораньше. Встал у входа, вглядываясь в каждого проходящего. Ждал. Хисын не появился. Ни на первом уроке, ни на втором, ни на третьем. Парта его пустовала. Джейк смотрел на неё и не мог дышать. Телефон не отвечал. Гудки шли, сбрасывались, шли снова. Соцсети молчали — последняя активность была три дня назад. — А, Хисын? — переспросила учительница, когда Джейк решился подойти после урока. Голос её звучал равнодушно. — Он уже неделю не появляется. Говорят, семейные проблемы. Кажется, отец его куда-то увёз. Не знаю точно. Неделю. Он пропал неделю назад. А Джейк и не знал. Потому что сам прятался, избегал, убегал. Потому что вместо того, чтобы быть рядом, он слушал каких-то дурацких девчонок и портил всё, что можно было испортить. В тот день он обыскал всю школу. Обзвонил всех, кого знал. Никто ничего не знал. Хисын исчез — растворился, испарился, будто его никогда и не было. Через три дня Джейк понял: ждать бесполезно. В тот же вечер он сбежал из дома. Собрал рюкзак — документы, немного денег, сменную одежду. Вышел, не оглядываясь. А затем, после встречи с Сонхуном, сменил симку, выбросил старый телефон в реку. Перестал заходить в соцсети. Он не мог оставаться в месте, где всё напоминало о Хисыне. О его улыбке, о его обещаниях, о его словах, которые так и остались недосказанными. О том, что могло бы быть, если бы он не был таким трусом. Шесть лет прошло. Шесть лет он не вспоминал. Задвинул глубоко, в самый дальний угол памяти, запер на замок и выбросил ключ. Новая жизнь, новое имя, новые люди. Сонхун, Чонвон, Джей. Агентство, задания, приказы, документы, личная жизнь. Всё, что угодно, лишь бы не думать. И вот сейчас, стоя посреди роскошного зала, глядя на спину с ярко-красными волосами, Джейк понял: прошлое вернулось. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. В ушах шумело. Он сделал шаг. Потом ещё один. Красные волосы — точно такие же, как тогда. Та же дерзость, тот же вызов, та же яркость на фоне серой толпы. — Ли Хисын? — выдохнул он. Голос прозвучал хрипло, чуждо, будто не его. Человек обернулся. И время остановилось. Джейк смотрел на него и не мог поверить своим глазам. Шесть лет. Шесть долгих, бесконечных лет он не видел этого лица. Шесть лет он закапывал воспоминания глубоко внутри, надеясь, что они сгниют, исчезнут, перестанут причинять боль. Шесть лет он убеждал себя, что прошлое мертво. А сейчас оно стояло перед ним — живое, настоящее, дышащее. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом понеслось вскачь, выбиваясь из ритма, пульсируя где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая вообще что-либо соображать. Хисын почти не изменился. Те же глаза — большие, выразительные, с длинными ресницами, похожие на глаза оленёнка. Тот же разрез, та же глубина, тот же свет, который Джейк помнил так отчётливо, будто это было вчера. Те же скулы, тот же изгиб губ. Только вокруг глаз появились едва заметные морщинки — может быть, от усталости, может быть, от боли, которую он прятал за этой идеальной внешностью. Но волосы... волосы вновь были ярко-красными. Огненными. Кричащими. Такими же дерзкими, как и он сам. Они горели в полумраке зала, притягивая взгляд, заставляя сердце биться ещё быстрее. На Хисыне был дорогой чёрный костюм — идеально сидящий, явно сшитый на заказ. Ткань мягко облегала плечи, подчёркивая фигуру. Белая рубашка, расстёгнутая верхняя пуговица — открывала ложбинку на шее, которую Джейк почему-то не мог перестать разглядывать. Часы на запястье — тонкие, элегантные, явно очень дорогие. Он выглядел... другим. Взрослым. Уверенным. Чужим. И в то же время таким знакомым, что у Джейка защипало в глазах. Воздух в зале вдруг стал густым, почти осязаемым. Звуки музыки, смеха, разговоров — всё это отдалилось, утонуло в глухом шуме, который стоял в ушах. Остались только они двое — и этот взгляд, который невозможно было описать словами. — Джейк? — голос Хисына дрогнул. Прозвучал хрипло, надломлено, будто он увидел призрака. В этом одном слове уместилось всё. Удивление. Страх. Надежда. Боль. Шесть лет молчания, которые сейчас грозили прорваться наружу. Джейк хотел что-то сказать. Открыл рот — и не смог вымолвить ни звука. Слова застряли где-то в горле, превратились в ком, который невозможно было проглотить. Секунда. Две. Три. А потом мир вокруг ожил. — Джейк! — заорал Сонхун откуда-то сбоку. — Назад! Быстро! Голос его прозвучал резко, требовательно, но Джейк слышал его будто сквозь толщу воды. Не мог пошевелиться. Стоял, вцепившись взглядом в Хисына, и не мог отвести глаз. Красные волосы. Оленьи глаза. Та же родинка над губой, которую он так любил разглядывать на переменах. — Ты... — наконец выдавил он. Голос прозвучал чуждо, хрипло, будто не его. — Беги, — перебил Хисын. Голос его звучал напряжённо, почти умоляюще. Глаза расширились, зрачки пульсировали. — Джейк, беги отсюда. Сейчас же. — Что? — БЕГИ! Хисын рванул вперёд, толкнул его плечом — сильно, больно, отшвыривая в сторону. Джейк почувствовал удар, потерял равновесие, полетел на пол. И в тот же миг рядом с ними просвистела пуля, врезавшись в колонну за его спиной. Грохот выстрела расколол тишину зала. Пули засвистели со всех сторон. Крики, визг, топот ног — гости заметались, как стадо обезумевших животных. Кто-то упал, кто-то орал, кто-то пытался спрятаться под столы. Звон разбитого стекла, грохот опрокинутой мебели, запах пороха, смешанный с дорогими духами. Ад начался. Сонхун уже был рядом. Схватил Джейка за шкирку, рванул в укрытие — за тяжёлую бархатную штору у окна. Джейк больно ударился коленом об пол, но даже не почувствовал. — Ты в своём уме?! — заорал Сонхун прямо в лицо. Глаза его горели, дыхание сбилось, пальцы впились в плечи до синяков. — Стоишь как вкопанный! Тебя чуть не убили! — Там... — Джейк пытался перевести дыхание. Сердце колотилось так, что, казалось, грудная клетка не выдержит, рёбра треснут, лёгкие взорвутся. — Там Хисын... — Какой Хисын? — Сонхун прищурился, вглядываясь в его лицо. В глазах его мелькнуло что-то непонятное. — Ты о чём? — Красные волосы, — выдохнул Джейк. — Тот человек... Это он. Ли Хисын. Из школы. Мой друг... Он не договорил. Потому что в этот момент стрельба усилилась. Пули свистели со всех сторон, выбивая куски штукатурки из стен, разнося в щепки дорогую мебель. Грохот стоял невыносимый — казалось, сами стены вибрируют от него. Где-то кричала женщина, где-то плакал ребёнок. Агенты мафии — их было не меньше десятка — ворвались в зал и теперь методично прочёсывали помещение, двигаясь слаженно, как хорошо отлаженный механизм. — Цель — председатель Кан! — заорал кто-то в рации. Голос Чонвона, искажённый помехами, пробивался сквозь шум. — Они идут к нему! Прикройте! — Не можем! — рявкнул Сонхун в ответ. — Нас атакуют! Джейк выглянул из-за шторы. Руки дрожали, пот заливал глаза, но он должен был увидеть. Должен был понять. Сквозь мечущуюся толпу, сквозь дым, сквозь хаос он пытался разглядеть красные волосы. Где он? И увидел. Хисын стоял посреди зала — спокойный, невозмутимый, будто вокруг не летали пули. Будто апокалипсис, творящийся вокруг, его совершенно не касался. Красные волосы его горели в дыму, делая его похожим на живой факел. Смотрел прямо на него. В руках у него был пистолет — чёрный, блестящий, явно не игрушечный. И он не стрелял. Стоял и смотрел. В глазах его плескалась такая тоска, такая боль, что у Джейка перехватило дыхание. — Твою мать, — выдохнул Джейк. Голос сорвался на хрип. — Он с ними. Он работает на мафию. Слова прозвучали как приговор. Как пощёчина. Как удар под дых. Сонхун проследил за его взглядом. Лицо его окаменело — стало жёстким, непроницаемым, как маска. Только желваки заходили на скулах. — Тот самый друг? — спросил он. Голос звучал ровно, но Джейк знал его достаточно хорошо, чтобы услышать сталь. — Да. — Отлично. — Сонхун выдохнул сквозь зубы. — Просто замечательно. Он выругался — длинно, грязно, смачно — и перезарядил пистолет. Движения его были чёткими, отточенными, без лишней суеты. Только пальцы чуть подрагивали — первый раз на памяти Джейка. — Нам нужно к председателю, — сказал он. — Если его убьют — всё было зря. — Я знаю. — Тогда двигаемся. Тройками. Я прикрываю, ты бежишь. Джейк кивнул. Кинул последний взгляд на Хисына. Тот всё ещё стоял на месте, не двигаясь, не стреляя. Просто смотрел на него. В глазах его было что-то такое... такое, от чего у Джейка сжималось сердце до боли, до спазма, до желания закричать. — Бежим! — крикнул Сонхун и рванул вперёд. Джейк побежал за ним. Пули свистели над ушами — некоторые пролетали так близко, что он чувствовал движение воздуха. Грохот, крики, запах пороха, смешанный с запахом крови. Они прорывались сквозь хаос, уворачиваясь от выстрелов, перепрыгивая через упавших людей. Сонхун стрелял на ходу — чётко, хладнокровно, экономя каждое движение. Джейк прикрывал спину, стреляя почти не глядя, на автомате. — Председатель в левом крыле! — голос Чонвона в рации пробивался сквозь шум. — Джей уже там! Мы блокируем выходы! — Понял! Они влетели в коридор, ведущий в левое крыло. Здесь было тише — стрельба доносилась приглушённо, будто из другого мира. Сонхун перевёл дыхание, прислонившись к стене. Пот катился по его лицу градом, волосы прилипли ко лбу. — Ты как? — спросил он, глядя на Джейка. Глаза его внимательно ощупывали лицо, ища повреждения. — Нормально. — Врёшь. — Немного. Джейк прислонился к стене рядом. Руки дрожали мелкой дрожью, дыхание не восстанавливалось. Сонхун посмотрел на него. Долго. Внимательно. Взгляд его был тяжёлым — в нём смешались тревога, страх и ещё что-то, чему Джейк не мог найти названия. Потом он положил руку ему на плечо. Тепло. Крепко. — Не думай об этом, — сказал он. — Сначала дело. Джейк кивнул. Они двинулись дальше. Председатель Кан сидел в небольшой комнате для переговоров в окружении своих охранников. Лицо его было бледным, но глаза смотрели спокойно — такие люди не паникуют, даже когда смерть дышит в затылок. Джей стоял у двери с пистолетом наготове. Чёрные волосы его растрепались, на щеке — ссадина, но в остальном он выглядел так же невозмутимо, как всегда. — Живой? — спросил Сонхун, подходя. — Пока да, — ответил Джей. — Но надолго нас не хватит. Их слишком много. — Сколько? — Человек двадцать. Может, больше. Они блокировали все выходы. Сонхун выругался сквозь зубы. — Подкрепление? — Чонвон вызывает. Минут через десять будет. — Десять минут в аду, — усмехнулся Джей. Усмешка вышла кривой, безрадостной. Джейк слушал их разговор краем уха, но мысли его были далеко. Почему? Почему он не выстрелил? — Джейк! — окликнул его Сонхун. — Ты с нами? — Да. Да, конечно. Он тряхнул головой, прогоняя видения. Сейчас нельзя отвлекаться. Сейчас надо выжить. — Мы будем держать оборону здесь, — сказал Сонхун. — Забаррикадируем дверь. Надо продержаться десять минут. — Понял. Они начали двигать мебель — тяжёлые дубовые столы, кресла, шкафы. Мышцы горели от напряжения, но адреналин делал своё дело. Председатель Кан сидел в углу, бледный, но спокойный, наблюдая за ними с каким-то странным выражением. — Я видел этого парня, — вдруг сказал он, глядя на Джейка. Голос его звучал ровно, без паники. — Красные волосы. Он смотрел на тебя. Джейк замер. Сердце пропустило удар. — И что? — Он не стрелял. Мог бы — и не стал. Почему? Джейк молчал. Не знал, что ответить. Да и знал ли? — Он из мафии, — вмешался Джей. Голос его звучал жёстко, без тени сомнения. — Я видел его раньше. Он один из посредников. Тень. Джейк похолодел. — Тень? Тот, который пропал? — Да. Похоже, нашёлся. Информация упала тяжёлым камнем. Хисын — посредник. Хисын — Тень. Хисын работает на босса мафии. Хисын — враг. А он смотрел на Джейка и не стрелял. — Нам нужно взять его живым, — сказал Сонхун. — Если он действительно Тень, он может вывести нас на босса. — Я знаю, — ответил Джейк. Голос его звучал глухо, будто из глубокого колодца. Снаружи снова началась стрельба. Крики, топот, грохот — всё это нарастало, приближалось, давило на уши. — Они идут! — крикнул Чонвон в рации. Голос его был напряжённым до предела. — Держитесь! И началось. Пули врезались в стены, выбивая куски штукатурки, разнося в щепки баррикады. Джейк стрелял на автомате, не целясь, просто не давая противнику приблизиться. Рядом Сонхун работал чётко, хладнокровно — каждое движение выверено, каждый выстрел точен. Джей прикрывал дверь, стреляя короткими очередями. Запах пороха забивал лёгкие. Грохот стоял такой, что закладывало уши. В глазах двоилось от дыма и пота. — Ещё пять минут! — крикнул Чонвон. — Твою мать! — рявкнул Джей, перезаряжая пистолет. Гильза со звоном покатилась по полу, и в этом металлическом звуке вдруг почудилось что-то зловещее, предвестник того, что сейчас произойдёт. И в этот момент в коридоре что-то изменилось. Не сразу — сначала тишина стала другой. Более плотной, более тяжёлой. Она навалилась на плечи, залепила уши, и в ней, как в густом сиропе, тонули последние отголоски стрельбы. Потом прекратились крики — те, что доносились из глубины здания, резкие, скомандные. Потом стих топот — чей-то торопливый, панический, чей-то тяжёлый, размеренный. И наконец наступила та самая тишина, которая бывает только перед чем-то неизбежным. Тишина, от которой волосы на затылке встают дыбом, а сердце пропускает удар. Джейк, пригнувшись, осторожно выглянул в дверной проём. Пот заливал глаза, дым пороховой взвеси щипал ноздри, но он всё равно смотрел — туда, где только что кипел бой, где свистели пули и разлетались осколки штукатурки. И увидел. Хисын стоял в коридоре один. Красные волосы его горели в полумраке — не ярко, не вызывающе, а как-то болезненно, тревожно, будто пламя свечи на сквозняке. Он стоял посреди разбитого коридора, среди осколков и гильз, и казался пришельцем из другого мира — невозможным, нереальным, призрачным. Пистолет в опущенной руке смотрел стволом в пол, пальцы расслаблены, плечи опущены. В его позе не было ни угрозы, ни страха. Была только усталость. Та самая, которую невозможно спрятать, которая въедается в кости и светится из глаз. — Выходи, — сказал он громко. Голос его эхом разнёсся по пустому коридору. — Поговорим. — Не выходи! — крикнул Сонхун. Голос его сорвался на крик — впервые на памяти Джейка. — Джейк, нет. — Если бы я хотел тебя убить, — Хисын повысил голос, обращаясь к Джейку, — ты был бы уже мёртв. — Тогда почему не выстрелил? — Ты знаешь почему. Джейк смотрел на него. На эти красные волосы. На эти оленьи глаза, которые смотрели на него с той же тоской, что и шесть лет назад. На этого человека, который когда-то был для него всем. Внутри всё дрожало. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот проломит рёбра. В голове было пусто — только этот взгляд, только этот голос, только это невозможное, нереальное сейчас. — Я выйду, — сказал он. — Джейк! — Сонхун схватил его за руку. Пальцы впились в запястье до боли. Глаза его — такие родные, такие любимые — смотрели с ужасом. — Ты с ума сошёл? — Я должен узнать. — Это опасно! — Я знаю. Он посмотрел на Сонхуна. В глаза. В те самые глаза, которые смотрели на него с таким теплом всего несколько часов назад. Которые целовали его в машине. Которые были его домом шесть лет. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Обещаю. Сонхун молчал. Рука его дрожала — мелко, противно, предательски. Губы сжались в тонкую линию. В глазах плескалась такая буря, что Джейку стало страшно. — Если ты не вернёшься, — сказал он тихо, — я его сам убью. — Я вернусь. Джейк вышел в коридор. Каждый шаг давался с трудом. Ноги будто налились свинцом. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Воздух в коридоре был спёртым, тяжёлым, пах порохом и кровью. Хисын стоял в пяти метрах, не двигаясь. Смотрел на него. Вблизи он был ещё красивее — и ещё страшнее. Красные волосы обрамляли бледное лицо, глаза блестели в полумраке, губы чуть приоткрыты. — Привет, — сказал он. Голос дрогнул, сорвался. — Привет, — ответил Джейк. Шесть лет уместились в одно слово. Смешно, как-то. Тишина повисла между ними — густая, тягучая, почти осязаемая. Где-то далеко, за стенами, слышались крики, стрельба, шум. Но здесь, в этом коридоре, было только двое. — Ты изменился, — Хисын усмехнулся. Криво, грустно, с какой-то безнадёжной нежностью в глазах. — Возмужал. Синяков меньше. — Ты тоже, — Джейк не узнавал свой голос. — Только волосы... — А, это, — Хисын махнул рукой. — Дурость. Вспомнил молодость. Думал, может, ты заметишь. — Заметил. Они стояли друг напротив друга, разделённые шестью годами, сотнями километров и враждующими сторонами баррикад. Но сейчас, в этот момент, ничего этого не существовало. Был только он — тот самый мальчик с крыши, который обещал забрать его из ада. — Зачем ты здесь? — спросил Джейк. — Работа. — Ты работаешь на мафию. — А ты работаешь на агентство, которое охотится за мафией, — Хисын пожал плечами. — У каждого свой путь. — Хисын... — Я искал тебя, — перебил он вдруг. Голос его изменился — стал тише, серьёзнее, в нём появилась такая боль, что у Джейка сжалось сердце. — После того, как всё случилось. Я вернулся в школу через месяц, а ты исчез. Никто не знал, куда ты делся. Я думал... я думал, ты... Он не договорил. Сглотнул, провёл рукой по лицу. — Я тоже искал, — сказал Джейк. — Твои вещи исчезли. Учителя сказали, что ты уехал с отцом. — Уехал, — кивнул Хисын. — Насильно. Отец втянул меня во всё это. Я не хотел, но выбора не было. Ты же знаешь, что такое, когда нет выбора. Джейк знал. Очень хорошо знал. — А сейчас? Сейчас есть выбор? Хисын посмотрел на него. Долго. Внимательно. В глазах его плескалась такая буря, что Джейк тонул в ней, захлёбывался, не мог выплыть. — Не знаю, — сказал он честно. — Слишком поздно. — Никогда не поздно. — Ты правда так думаешь? Джейк шагнул ближе. Ещё один шаг. И ещё. Сердце колотилось так, что, казалось, Хисын слышит. — Помнишь, что ты сказал мне на крыше? — спросил он. — Что заберёшь меня из этого ада? Что сделаешь всё, чтобы я был счастлив? — Помню. — Так вот, — Джейк остановился в метре от него. — Теперь моя очередь. Хисын смотрел на него. Губы его дрожали. В глазах блестели слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать. — Джейк... — Уходи, — перебил Сонхун, выходя из-за угла с пистолетом наготове. — Сейчас прибудет подкрепление. Он двигался бесшумно, как хищник. Глаза его горели холодным огнём, лицо было каменным. Только желваки ходили на скулах, выдавая напряжение. Хисын перевёл взгляд на него. Посмотрел внимательно, изучающе — с ног до головы. Потом усмехнулся. Криво, понимающе. — Ревнует? — спросил он у Джейка. — Он мой напарник. — Я вижу. Хисын снова посмотрел на Сонхуна. В глазах его мелькнуло что-то — уважение, принятие, грусть. — Береги его, — сказал он. — Он этого заслуживает. — Что? — не понял Джейк. — Береги, — повторил Хисын. Он развернулся, сделал шаг в сторону коридора, но остановился. Не оборачиваясь, сказал тихо — так, что Джейку пришлось вслушиваться в каждое слово: — Знаешь... я думал, что если найду тебя, то смогу всё вернуть. Что мы сможем начать сначала. Что будет как тогда — на крыше, когда весь мир был наш. Джейк молчал. Горло перехватило так, что невозможно было выдавить ни звука. — Но я вижу, — Хисын всё же обернулся. Посмотрел на Джейка, потом на Сонхуна, который стоял за его спиной, готовый стрелять. — Что ты уже счастлив. По-настоящему. — Хисын... — Не перебивай, — Хисын устало улыбнулся. В этой улыбке не было ничего, кроме горечи. — Дай сказать. Он сделал глубокий вдох, будто собирался прыгнуть в холодную воду. — Я пришёл попрощаться. Не так, как тогда, когда я просто исчез, а ты остался с кучей вопросов. А так, чтобы ты знал: я готов отпустить тебя. — Зачем? — голос Джейка сорвался. — Потому что я всё ещё люблю тебя, — сказал Хисын просто, без надрыва, без театральности. — И потому что я не хочу рушить то, что ты построил. У тебя есть дом, близкие люди. А у меня... у меня только прошлое, которое я не могу изменить, и долги, которые я не могу забыть. — Ты можешь всё изменить, — Джейк шагнул к нему, но Хисын поднял руку, останавливая. — Нет, — твёрдо сказал он. — Не могу. Я слишком глубоко в этом дерьме. И я не хочу тащить тебя за собой. Не хочу, чтобы ты снова страдал из-за меня. — Я уже страдал, когда ты ушёл! — Знаю, — Хисын опустил глаза. — И мне жаль. Мне очень жаль, Джейк. Но я не могу дать тебе того, что должен. Я не могу быть рядом, не могу обещать, что завтра не исчезну снова. Я даже не могу обещать, что останусь жив! Джейк хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что Хисын говорил правду. И эту правду нельзя было опровергнуть. — Поэтому давай закончим здесь, — Хисын поднял голову. Глаза его были сухими — он уже выплакал всё, что мог, давно, где-то там, в одиночестве своих ночей. — И, надеюсь, мы больше никогда не встретимся. — Не говори так. — Джейк-и, это будет правильно. Для нас обоих. Хисын сделал шаг назад. Потом ещё один. Красные волосы его мелькнули в полумраке — яркое пятно в серой мгле, которое вот-вот исчезнет навсегда. — Будь счастлив, — сказал он. Голос его дрогнул только на последнем слоге. — Ты заслуживаешь его больше, чем кто-либо. И он ушёл. Быстро, не оглядываясь, не давая себе шанса передумать. Шаги его затихали в коридоре — сначала громкие, потом всё тише, пока не растворились в общем шуме перестрелки где-то далеко. Джейк стоял, не в силах пошевелиться. Смотрел в пустоту, чувствуя, как внутри всё рушится — не быстро, не сразу, а кирпичик за кирпичиком. Тот самый дом, который он строил шесть лет, дал трещину. Не потому, что он хотел вернуться к Хисыну. А потому, что прощание — даже правильное, даже нужное — всегда болит. Сонхун подошёл к нему. Молча. Положил руку на плечо. Тепло. Крепко. Не спрашивал, не требовал объяснений — просто был рядом, как был все эти годы. — Надо возвращаться, — сказал он тихо. — Подкрепление уже здесь. Джейк кивнул. Смотрел в пустой коридор и чувствовал, как по щеке ползёт слеза — горячая, солёная, бесполезная. Хисын жив. Хисын здесь. Хисын помнит. И он только что отпустил его. — Пошли, — сказал Сонхун. Джейк вытер лицо рукавом, глубоко вздохнул и пошёл за ним. Не оглядываясь. Потому что если он оглянется — не сможет уйти. А ему нужно было идти. Домой. К Сонхуну. К той жизни, которую он выбрал сам. Коридор позади опустел. Только запах пороха и тишина. И никого.

***

В штабе было шумно. Люди сновали по коридорам, как встревоженные муравьи, — кто-то кричал в рацию, перекрывая треск помех, кто-то на ходу заполнял бумаги, пристроив планшет на сгибе локтя, кто-то бежал в оружейную, звеня снаряжением. Операцию признали успешной — председатель Кан спасён, большинство нападавших задержаны, город даже не заметил, что сегодня мог потерять одного из тех, кто держал его в кулаке. В агентстве царило то особое, лихорадочное оживление, которое всегда наступает после хорошо сделанной работы, когда адреналин ещё не схлынул, а усталость ещё не навалилась всей тяжестью. Но Джейк ничего не слышал. Он сидел в углу комнаты отдыха на продавленном диване, обитом потёртым коричневым велюром, который помнил, казалось, ещё основателей агентства. В руках — кружка с остывшим кофе, к которому он так и не притронулся. Чёрная гладь напитка подрагивала в такт его дыханию, отражая тусклый свет настольной лампы. Он смотрел в одну точку на стене — там, где обои чуть отошли от стыка и образовали тонкую, едва заметную трещину, — и не видел ничего. Мысли путались, разбегались, наскакивали друг на друга, не давая сосредоточиться. Он всё ещё видел лицо Хисына — бледное, осунувшееся, с этими невозможными красными волосами. И глаза. Те самые глаза, в которых когда-то плескалось столько тепла, а теперь — только усталость, боль и что-то ещё. Что-то, что Джейк боялся назвать. Рядом бесшумно опустился Сонхун. Диван прогнулся под его весом, жалобно скрипнув пружинами, но Джейк даже не вздрогнул. Сонхун ничего не говорил. Просто сел рядом — близко, плечо к плечу, — и положил руку ему на колено. Ладонь была тёплой, тяжёлой, надёжной. Молчаливая поддержка, которая говорила громче любых слов. Джейк медленно, будто преодолевая сопротивление воды, поднял на него глаза. Усталые, красные, опухшие — он и не заметил, когда успел заплакать. Смотрел и не знал, что сказать. Слова застряли где-то в горле, перемешались с комом, который не давал дышать. — Расскажешь? — спросил Сонхун тихо. Его голос прозвучал мягко, почти интимно, — так говорят только с самыми близкими, когда вокруг шумит целый мир, а вы двое существуете отдельно от него. — Это долгая история. — Я никуда не спешу. Сонхун чуть сжал пальцы на его колене — ободряюще, подталкивая. И Джейк начал рассказывать. Голос его звучал глухо, прерывисто, будто он вытаскивал слова из самой глубины себя, из тех тёмных углов, куда не заглядывал годами. Он рассказывал про школу — про то, как был невидимкой, как проходил по коридорам, и никто не оборачивался, никто не окликал, будто он был призраком. Про Хисына — единственного, кто его замечал. Единственного, кто однажды остановился и спросил: «Эй, ты чего один?». Про их крышу — старую, облупившуюся, с видом на весь город, которая стала их тайным убежищем. Про обещания, которые они давали друг другу, сидя на холодном бетоне и глядя на закат. Про то, как они потеряли друг друга — глупо, нелепо, из-за страха и недоверия, из-за того, что оба боялись сделать первый шаг. Про тот день, когда Хисын сказал, что любит его, а у Джейка земля ушла из-под ног. — А я не успел ответить, — закончил он. Голос сорвался, упал до шёпота. — Просто не успел. Он ушёл, а я стоял и смотрел ему вслед. И слова застряли вот здесь, — он прижал ладонь к груди, к тому месту, где бешено колотилось сердце. — Так и не сказал. Сонхун слушал молча. Не перебивал. Не задавал вопросов. Не пытался вставить свои «я понимаю» или «всё будет хорошо». Он просто был рядом — тёплый, живой, настоящий. Только рука его на колене Джейка чуть сжималась в особо тяжёлых моментах, напоминая, что он всегда рядом. Когда Джейк замолчал, в комнате повисла тишина. Где-то в коридоре пробежали шаги, хлопнула дверь, раздался чей-то смех. Но здесь, на продавленном диване, время будто застыло. — А сейчас? — спросил Сонхун. Голос его прозвучал ровно, но Джейк, который знал его шесть лет, слышал, как за этим ровным тоном прячется что-то другое. Что-то хрупкое. Что-то, что Сонхун боялся показывать даже ему. — Что? — Сейчас бы ответил? Джейк посмотрел на него. На этого человека, который шесть лет назад снял его с моста — не только физически, но и вытащил из той бездны, куда он падал. Который был рядом всё это время — в болезни и в здравии, в опасности и в затишье, в те дни, когда Джейк ненавидел весь мир, и в те, когда он смеялся до слёз. Который целовал его прошлой ночью — нежно, трепетно, будто Джейк был самым дорогим, самым хрупким, самым важным, что есть в его жизни. Свет от настольной лампы падал на лицо Сонхуна, делая его черты мягче, теплее. Тени под глазами — свидетельство бессонных ночей. Родинка под левым глазом — такая знакомая, такая родная, что Джейк мог бы узнать его по одной этой родинке среди тысячи лиц. Губы, которые ещё помнили вкус его поцелуя — горьковатый кофе и что-то ещё, что-то, чему нет названия. Глаза, в которых сейчас плескалась тревога и любовь. — Не знаю, — честно сказал он. Голос прозвучал тихо, устало, но в этой усталости не было отчаяния — только правда. — Я запутался, Сонхун. Я правда запутался. Всё, что я знал о себе, о своей жизни, о своих чувствах… всё перевернулось. Сонхун кивнул. Спокойно. Без осуждения. Без той ревности, которую Джейк боялся увидеть. Только понимание — глубокое, настоящее, выстраданное. — Понимаю. — Правда? — Правда. Сонхун взял его за руку. Пальцы переплелись — привычно, уютно, как будто они делали это тысячу раз. Тепло его ладони разливалось по телу Джейка, успокаивало, давало силы дышать дальше. — Ты не должен выбирать прямо сейчас, — сказал он, глядя на их сплетённые пальцы. — Не должен решать за одну ночь то, что копилось годами. Просто будь здесь. Со мной. А там разберёмся. Потихоньку. Джейк сжал его пальцы в ответ — крепко, благодарно. Чувствуя, как к глазам снова подступает горячее, но теперь это были другие слёзы. Не те, что от боли. Те, что от облегчения. — Спасибо, — сказал он. — За всё. Сонхун улыбнулся. Устало, но тепло. Уголки губ дрогнули и поползли вверх — медленно, будто он сам не был уверен, имеет ли право на эту улыбку. — Не за что. Я же сказал: всегда буду рядом. За окном шумел ночной Сеул. Миллионы огней, рассыпанных по чёрному бархату неба, как осколки звёзд. Миллионы жизней, сплетённых в один бесконечный, хаотичный узор. Где-то там, в этом бесконечном городе, брёл по улицам Хисын — с красными волосами, в которых запутался ветер, с разбитым сердцем, которое он носил в себе шесть лет, с надеждой, которую он боялся даже назвать по имени. Брёл и не знал, что где-то на другом конце города, в маленькой комнате отдыха секретного агентства, о нём думают. О нём говорят. Его помнят. А здесь, в этой маленькой комнате, двое людей держались за руки и молчали. И в этом молчании было больше слов, чем в любых разговорах. Джейк закрыл глаза. В голове крутились мысли, воспоминания, образы — пёстрые, яркие, болезненные. Хисын на школьной крыше — смеётся, запрокинув голову, и ветер треплет его такие же яркие волосы. Тот же самый Хисын — смотрит на него через прицел и не стреляет, не может. Хисын, который сказал «я люблю тебя» — и ушёл, не дождавшись ответа, оставив после себя только тишину и боль. Опять. И Сонхун. Всегда рядом. Всегда поддерживает. Всегда ждёт. Сонхун, который снял его с моста и дал новую жизнь. Сонхун, который целовал его так, будто завтра не наступит. Сонхун, который сейчас сидит рядом, держит его за руку и не требует ничего взамен. Он не знал, что будет завтра. Не знал, как разобраться в этом клубке чувств, где любовь и благодарность, прошлое и настоящее, долг и желание сплелись так тесно, что не разорвать. Не знал, сможет ли когда-нибудь дать ответ — и себе, и Сонхуну, и Хисыну, который, возможно, всё ещё ждёт. Но знал одно. Сейчас, в эту минуту, он не один. Он сидит на продавленном диване в комнате отдыха, слушает, как за стеной шумит штабная жизнь, чувствует тепло чужой ладони в своей руке. Он дышит. Он жив. Он нужен. И этого было достаточно. Достаточно, чтобы дожить до завтра. Достаточно, чтобы не сломаться. Достаточно, чтобы верить: когда-нибудь всё встанет на свои места. Когда-нибудь. Но не сегодня.

***

Три дня прошло с тех событий в отеле «Шилла». Три дня Джейк метался между работой, сном и навязчивыми мыслями о Хисыне. Три дня он просыпался посреди ночи, чувствуя на губах привкус пороха и видя перед собой красные волосы, которые горели в полумраке зала. Три дня он ловил себя на том, что смотрит в одну точку, не слышит, что говорят коллеги, и вздрагивает от каждого уведомления на телефоне. Днём он пытался работать, но цифры в отчётах расплывались перед глазами. Вечером он сидел на кухне с чашкой остывшего чая и смотрел в окно на ночной Сеул, который мерцал миллионами огней, равнодушный к его внутренней буре. Ночью он ворочался в постели, глядя в потолок, и перед глазами снова и снова всплывало одно и то же — взгляд Хисына, его голос, его пистолет, который так и не выстрелил. Сонхун был рядом. Не давил, не спрашивал, просто был — молчаливой опорой, тёплой рукой на плече, тихим дыханием в темноте. Он ставил перед Джейком тарелки с едой и молча убирал их, если тот не притрагивался. Он садился рядом на диван, когда Джейк смотрел в стену невидящим взглядом. Он ложился рядом ночью и просто держал за руку, не требуя ничего взамен. Но Джейк видел, как напрягаются его скулы, когда речь заходит о Хисыне. Видел, как темнеют глаза при одном упоминании этого имени. Видел, как он сжимает челюсть и отворачивается к окну, чтобы скрыть что-то, чему сам не мог дать названия. Видел, как дрожат его пальцы, когда он поправляет Джейку одеяло. И не знал, что делать с этим знанием. Однажды ночью Джейк проснулся от собственного крика. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине, в ушах всё ещё звучали выстрелы. Рядом, на краю кровати, сидел Сонхун. Просто сидел, смотрел на него и молчал. — Кошмар? — спросил он тихо. Голос его был хриплым со сна, но в нём звучала такая нежность, что у Джейка защипало в глазах. — Да... — Хочешь поговорить? — Не знаю. Сонхун кивнул. Протянул руку, убрал с его лба мокрую прядь волос. Движение было таким привычным, таким родным, таким бесконечно нежным, что Джейку захотелось провалиться сквозь землю от собственной неспособности разобраться в себе. — Я рядом, — сказал Сонхун. — Что бы ни случилось. Джейк сжал его пальцы. И они сидели так до утра — молча, глядя, как за окном загорается рассвет, как розовые лучи красят небо, как просыпается город. Сонхун не отпускал его руку ни на секунду. Вечером четвёртого дня телефон Джейка завибрировал. Он стоял на кухне, рассеянно помешивая остывающий чай и глядя в окно на закатное небо, когда короткая дрожь прошла по столешнице. Взгляд упал на экран — незнакомый номер. Цифры, которых не было в списке контактов, но которые каким-то необъяснимым, животным чутьём заставили всё внутри замереть. Рука, державшая ложку, опустилась. Чай перестал существовать. Мир сузился до светящегося прямоугольника в его ладони. Он уставился на экран и почувствовал, как сердце срывается в пропасть — туда, где нет дна, где не за что зацепиться. Пальцы дрожали, когда он проводил по зелёной иконке. — Алло? — выдохнул он, и голос прозвучал чужим. Хриплым, надломленным, будто принадлежал кому-то, кто уже успел потерять надежду и теперь боялся поверить, что она возвращается. Тишина. Только чьё-то дыхание на том конце — прерывистое, нервное, чужое и одновременно до боли знакомое. Такое дыхание бывает у людей, которые долго бежали и наконец остановились, не зная, можно ли выдохнуть. — Привет. Голос Хисына. Измученный, выжатый до самого дна, сломленный. Но при этом живой, настоящий. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом сорвалось в бешеный галоп, пульсируя в висках, в горле, в кончиках пальцев. Он прижал ладонь к груди, будто пытаясь удержать его внутри, не дать вырваться наружу. — Привет, — прошептал он. Пауза. Тягучая, бесконечная, наполненная всем тем, что они не договорили шесть лет назад. Тысячами фраз, которые так и остались на дне их сердец — непроизнесённые, задушенные гордостью, страхом, обстоятельствами. Всей той болью, которую они носили в себе, как незаживающую рану. — Прости, что звоню, — голос Хисына дрогнул, рассыпался на осколки. — Но мне больше не к кому. Совсем не к кому. Они меня нашли. Джейк выпрямился. Позвоночник стал стальным стержнем. Внутри всё оборвалось — разом, без предупреждения, будто кто-то перерезал канат, державший его на плаву все эти годы. — Что? Кто? — Они всё узнали, — голос Хисына ломался, трещал по швам, и Джейк вдруг отчётливо понял — он не спал уже давно. Может быть, сутки. Может быть, больше. В его голосе была та особенная, звенящая усталость, которая бывает только у людей, загнанных в угол. — Узнали, что это я помог вам тогда. У него везде свои люди, Джейк. Везде. В полиции. В мэрии. Даже в агентстве. Джейк сжал телефон с такой силой, что пластик жалобно скрипнул. Костяшки пальцев побелели до прозрачности. Он чувствовал, как кровь отливает от лица, как в груди разливается что-то чужеродное — не страх, не надежда, а их липкая, тягучая смесь, замешанная на предчувствии непоправимой беды. — Я хочу выйти из этого дерьма, — голос Хисына дрогнул сильнее, и Джейк услышал то, что пытались скрыть сбившееся дыхание и шум ветра. Он плачет. Плачет там, на другом конце провода, один, в каком-то тёмном углу, куда загнала его жизнь. — Они меня убьют, Джейк. Я не шучу. Я правда, правда боюсь. Последние слова упали, как камни в воду. Тяжело. Безвозвратно. Джейк закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Хисына — не то, каким он его запомнил в их последнюю встречу, а другое. Тёплое. Живое. Каким оно было, когда они сидели на школьной крыше и смотрели на закат. — Где ты? — Старый район, заброшенный склад у реки. Знаешь такое место? Джейк знал. Они с Сонхуном бывали там пару раз по заданиям — глухомань, где даже эхо звучит глухо, будто сама земля не хочет ничего запоминать. Ржавые конструкции, битое стекло под ногами, крысы, шныряющие в тенях. Тьма там такая густая, что кажется осязаемой — её можно потрогать, можно в ней утонуть. — Сколько ты уже там? — Не знаю. Час. Может, больше. Я никому не говорил, куда уехал, потому что инфу сливает кто-то из своих. Хисын горько усмехнулся, и в этой усмешке слышалось не удивление, а усталое, выжженное принятие. Он ждал этого. Знал, что так будет. Знал, что доверие — это валюта, которую в его мире тратят только для того, чтобы предать. — Я не могу больше никому доверять, понимаешь? Никому. Только ты у меня остался, Джейк. Он замолчал. И в этом молчании было столько отчаяния, столько голой, незащищённой надежды, что у Джейка разрывалось сердце. Он слышал, как Хисын дышит — часто, сбивчиво, как загнанный зверь. — Не двигайся, — сказал Джейк, и голос его, вопреки всему, прозвучал твёрдо. — Через час буду. Он нажал отбой, не дожидаясь ответа. Не потому что не хотел слышать — потому что боялся, что если услышит ещё хоть слово, то сломается сам. Короткие гудки. Экран погас. Джейк сидел на кухне, глядя на тёмный прямоугольник в своей ладони. В висках стучало. Мысли путались, наскакивали друг на друга, разбегались в разные стороны. Мир плыл перед глазами — размытый, нечёткий, как отражение в мутной воде. Чай на столе давно остыл, и тонкая плёнка затянула его поверхность. — Джейк? Голос Сонхуна вырвал его из оцепенения. Резко, как пощёчина. Джейк вздрогнул, поднял голову. Сонхун стоял в дверях кухни — заспанный, с мокрыми после душа волосами, которые прилипли ко лбу тёмными прядями. Старая футболка, та самая, серая, которая была ему чуть великовата и так шла. В одной руке он держал полотенце, которым, видимо, собирался вытирать волосы, но замер на полпути. Он смотрел встревоженно. Джейк поднял на него глаза. И понял, что должен сказать правду. ... — Нет. Сонхун стоял у окна, скрестив руки на груди. Поза была закрытой, напряжённой — так он стоял только в те моменты, когда внутри него боролись чувства, которые он не мог или не хотел показывать. Лицо каменное, только желваки ходили на скулах, выдавая напряжение. Солнечный свет — последние лучи заката, пробивающиеся сквозь шторы, — падал на него, но не делал теплее. — Сонхун… — Я сказал — нет. Он даже не обернулся. Смотрел в окно — на город, который зажигал вечерние огни, на реку, блестящую вдалеке, на небо, которое из оранжевого становилось лиловым. Но Джейк знал — он не видит ничего этого. Он видит только свои страхи. — А если это ловушка? Что тогда? — А если нет? — Джейк шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними. Голос его дрожал, но не от слабости — от отчаяния. — Вдруг ему правда нужна помощь?! Сонхун резко развернулся. Так резко, что Джейк отшатнулся на полшага. И увидел его глаза. В них плескалась такая буря, что у Джейка перехватило дыхание. Страх — липкий, животный, тот самый, который Сонхун никогда не показывал на заданиях, который прятал глубоко внутри за маской профессионала. И любовь. Такая огромная, что, казалось, она не помещается в груди, распирает рёбра, рвётся наружу. — А если да? — голос Сонхуна сорвался на крик. — Если он заманит тебя, и размажет к чертям? Ты подумал об этом? Хоть на секунду? Он замолчал, тяжело дыша. Грудь вздымалась и опускалась. Полотенце, которое он всё ещё сжимал в руке, упало на пол, но он не заметил. — Ты понимаешь, что я не переживу, если с тобой что-то случится? Его голос упал до шёпота. Но в этом шёпоте было больше силы, чем в любом крике. — Сонхун… — Джейк сделал ещё шаг. — Шесть лет, Джейк! Голос сорвался. Окончательно. Сонхун сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он смотрел на Джейка, и в его глазах стояли слёзы — те самые, которые он не позволял себе уже много лет. Которые прятал за суровостью, за молчанием, за вечной маской. — Шесть лет я рядом, — повторил он тише, но каждое слово падало, как камень. — Шесть лет я боюсь за тебя каждую секунду. Каждую чёртову секунду, Джейк. Шесть лет я просыпаюсь ночью и проверяю, дышишь ли ты. Шесть лет я живу только ради того, чтобы ты был в порядке. И теперь какой-то… какой-то призрак из прошлого зовёт тебя в ловушку, а ты готов бежать? Сломя голову? Джейк подошёл ближе. Медленно, осторожно, как подходят к раненому зверю. Встал напротив, глядя в эти тёмные глаза, которые за шесть лет стали для него домом. Крепостью. Единственным местом на земле, где он чувствовал себя в безопасности. Протянул руку. Коснулся щеки — осторожно, почти невесомо. Кожа была горячей, под пальцами пульсировала жилка — часто, нервно. — Но я должен, — сказал он тихо. Голос его звучал ровно, но в нём слышалась та самая сталь, которую Сонхун сам в него вложил за эти годы. — Если он говорит правду… это наш шанс добраться до главы. Ты сам это знаешь. Мы ждали этого годами. — Плевать я на него хотел! Сонхун выкрикнул это так громко, что эхо заметалось по кухне. Он схватил Джейка за плечи — не грубо, но крепко, будто боялся, что тот исчезнет, растворится в воздухе, если он отпустит. — Плевать на всё! На агентство, на задание, на эту чёртову мафию! Я не хочу тебя потерять! Не хочу! Ты слышишь меня? Тишина повисла между ними. Густая, тяжёлая, почти осязаемая — казалось, её можно потрогать, можно разрезать ножом. Где-то на плите тихо шипел забытый чайник. За окном пролетела птица — тень мелькнула по шторе и исчезла. Джейк чувствовал, как дрожит рука Сонхуна в его ладони. Видел, как сжимаются его губы — тонкая белая линия. Как пульсирует жилка на виске — быстро, испуганно. Как в глазах борются страх и любовь, и ни одна не может победить. — Не потеряешь, — сказал Джейк. Он смотрел прямо в глаза Сонхуну. Не отводил взгляда. Не моргал. — Я вернусь. — Ты не можешь знать. — Знаю. Джейк положил вторую руку ему на плечо. Теперь они стояли совсем близко — лоб почти к лбу, дыхание смешивалось. Он чувствовал тепло Сонхуна, чувствовал, как бьётся его сердце — быстро, сбивчиво, но сильно. — Потому что ты будешь рядом. Как всегда. Сонхун выдохнул. Долго, прерывисто, будто выдыхал всю боль, весь страх, всё напряжение последних минут. Закрыл глаза — на секунду, всего на секунду. Ресницы дрогнули, по щеке скатилась одинокая капля — то ли остатки воды после душа, то ли что-то другое. А когда открыл — в них уже была привычная решимость. Та самая, которую Джейк видел сотни раз перед выходом на задание. Стальная. Несгибаемая. Готовая ко всему. — Ладно, — сказал он. Голос звучал глухо, но твёрдо. — Но если этот твой Хисын хоть пальцем тебя тронет… — Не тронет. — Откуда такая уверенность? Джейк помолчал. Вспомнил школьную крышу — старую, облупившуюся, с видом на весь город. Вспомнил рыжие волосы на ветру — как пламя, как закат, как обещание. Вспомнил тёплую руку в своей ладони — маленькую, но такую крепкую. Вспомнил голос: «Я заберу тебя из этого ада. Обещаю». — Просто знаю, — сказал он. Сонхун смотрел на него ещё секунду. Потом кивнул — коротко, отрывисто. Отпустил его плечи, отступил на шаг. Поднял с пола полотенце, бросил на стул. Прошёл к шкафу, достал свою куртку — ту самую, рабочую, с нашивкой агентства на подкладке. — Выезжаем через десять минут, — бросил он через плечо. — Собери снаряжение. И возьми запасную обойму. Джейк выдохнул. Сам не заметил, что всё это время почти не дышал. — Спасибо, — сказал он тихо. Сонхун замер на полпути к двери. Не обернулся. Только плечи чуть дрогнули. И вышел в коридор. Джейк постоял ещё секунду, глядя ему вслед. Потом тряхнул головой, отгоняя лишние мысли, и пошёл собираться. Через полчаса он уже стоял у заброшенного склада. Место было жутким. Ржавые конструкции, разбитые окна, запах сырости и гнили, который, казалось, въелся в землю навсегда. Где-то вдалеке шумела река — глухо, тревожно, будто предупреждая об опасности. Где-то кричали птицы — резко, пронзительно, как в фильмах ужасов. Луна пряталась за тучами, делая тьму почти непроглядной. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от страха, то ли от предчувствия чего-то неизбежного. Он проверил телефон — геопозиция включена, Сонхун получил сигнал. Теперь оставалось только ждать. Ветер шелестел мусором, гонял пустые банки по асфальту. Где-то скрипела ржавая вывеска — монотонно, раздражающе, как зубная боль. Джейк считал про себя, пытаясь успокоиться. Раз, два, три, четыре... Шаги раздались неожиданно — тихие, осторожные, почти неслышные, как у хищника, который подкрадывается к добыче. Но Джейк услышал их сразу. Не ушами — телом. Кожей. Каждой клеточкой, которая вдруг замерла и обратилась в слух. Хисын вышел из тени. Оленьи глаза — те самые, которые Джейк помнил со школы, которые снились ему годами, — смотрели настороженно, изучающе, но в глубине их плескалось что-то такое… такое, от чего у Джейка перехватило дыхание и замерло сердце. На нём была простая чёрная куртка, потёртые джинсы, старые кроссовки — совсем не тот дорогой костюм, в котором Джейк видел его в отеле, не тот лощёный образ, который он носил как маску. Простой. Живой. Настоящий. Тот самый Хисын, которого он знал когда-то — до всего этого, до лжи, до предательства, до шести лет разлуки. — Ты пришёл, — сказал Хисын. Голос его дрогнул, сорвался. — Ты просил. Они стояли друг напротив друга в пяти метрах. Слишком далеко, чтобы дотронуться. Слишком близко, чтобы сбежать. Пять метров — расстояние, которое можно преодолеть за три шага, но которое сейчас казалось пропастью. Ветер играл красными волосами Хисына, разбрасывая их в разные стороны, и Джейк вдруг вспомнил, как точно так же ветер трепал их на школьной крыше шесть лет назад. Тогда они были детьми. Тогда всё было просто. Тогда он верил, что впереди — целая жизнь. — Спасибо, — Хисын шагнул ближе. Один шаг. Второй. Остановился в двух метрах. — Я не был уверен, что... — Что? — Что ты поверишь. Джейк смотрел на него. Вспоминал крышу, красные волосы, школьные годы. Вспоминал, как Хисын таскал его в забегаловку с рамёном, как трепал по голове, как смотрел на него так, будто Джейк был самым важным человеком в мире. Вспоминал обещание, которое Хисын так и не смог выполнить. — Я не знаю, верю ли, — честно сказал он. Голос звучал хрипло, чуждо. — Но я хочу понять. Хисын кивнул. Провёл рукой по лицу — медленно, устало, будто стирая невидимую паутину. Этот жест Джейк помнил ещё со школы. Тогда он означал, что Хисын не спал ночь, потому что думал о чём-то важном — о будущем, о деньгах, о том, как выжить в этом чёртовом городе. Что он означал сейчас? — Я расскажу всё, — сказал он. — С самого начала. Как меня втянули, как я пытался выбраться, как искал тебя, как не мог забыть... Но сначала... Он замолчал. Прислушался. Тело его напряглось, как струна, голова чуть повернулась в сторону, глаза сузились. — Что? — Тихо. Тишина. Только ветер шуршал мусором, перекатывая пустые банки по асфальту. Только река шумела вдалеке — глухо, монотонно, как дыхание спящего зверя. Только их дыхание — прерывистое, нервное, синхронное. А потом тишину разорвал звук мотора. Низкий, утробный рёв, который приближался слишком быстро. — Вот же суки… Хисын выругался. Длинно, грязно, отчаянно — так ругаются люди, которые знали, что это случится, но до последнего надеялись на чудо. Он схватил Джейка за руку, рванул в сторону, за ржавый контейнер. Пальцы его впились в запястье до боли, до синяков, до хруста, но Джейк даже не заметил — адреналин захлестнул всё. — Что происходит?! — зашипел он, пытаясь перекричать шум мотора, который становился всё громче. — Они выследили! — голос Хисына дрожал от злости и страха. Глаза его лихорадочно блестели в темноте, зрачки расширились, дыхание стало частым, поверхностным. — Я знал! Знал же, блять… Знал, что найдут, чувствовал… Машина — чёрный микроавтобус без номеров, с тонированными стёклами, за которыми ничего нельзя было разглядеть, — вылетела из-за угла, взвизгнула тормозами. Фары ослепили на секунду, выхватив из темноты их лица — бледные, напряжённые, испуганные. Двери распахнулись с двух сторон одновременно, и оттуда посыпались люди. Много. Шесть, семь, восемь человек. С оружием. С холодными, безжалостными лицами, на которых не было ни тени сомнения. — Быстро! — крикнул Хисын и рванул с места, увлекая Джейка за собой. Они побежали. Вглубь территории склада, в лабиринт из ржавых контейнеров, покосившихся стен и гор мусора. Петляли между препятствиями, перепрыгивали через какие-то ящики, пролезали под обвалившимися балками, неслись, не разбирая дороги. Сзади слышались крики — грубые, отрывистые команды, — топот множества ног, выстрелы. Пули свистели над ушами, выбивали искры из металла, врезались в бетонные стены, оставляя рваные раны. — Сюда! — Хисын нырнул в какой-то проём, увлекая Джейка за собой, и они оказались в полуразрушенном цехе. Голые стены, разбитые окна, через которые врывался холодный ночной ветер. Кучи мусора в углах — ржавые детали, битое стекло, какие-то тряпки. Свет луны, наконец пробившейся сквозь тучи, падал сквозь дыры в крыше, рисуя на бетонном полу причудливые узоры — серебристые полосы, пересекающиеся под разными углами. Пахло сыростью, плесенью, ржавчиной и чем-то ещё — страхом. Липким, холодным, осязаемым. Джейк огляделся, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле, во рту появился металлический привкус крови — кажется, прикусил губу, когда перепрыгивал через ящик. Сзади — глухая стена без окон и дверей. Спереди — единственный вход, через который они вбежали. — Тупик, — выдохнул он. — Ну пиздец. Хисын тоже огляделся. Глаза его лихорадочно блестели в лунном свете, грудь тяжело вздымалась, на лбу выступил пот — капли блестели, как роса. Он провёл рукой по волосам, убирая красные пряди с лица, и вдруг решительно шагнул к Джейку, схватил его за грудки, прижал к стене. Джейк ударился спиной о холодный, шершавый бетон. Попытался вырваться — инстинктивно, не думая, — но Хисын держал крепко. Не больно, но намертво, будто врастая пальцами в ткань куртки. — Ты чего?! — выдохнул Джейк, глядя в его глаза, которые оказались вдруг слишком близко. — Слушай, — прошептал Хисын. Голос его звучал быстро, сбивчиво, но очень серьёзно. Он смотрел прямо в глаза Джейку — не моргая, не отводя взгляда. Его лицо было так близко, что Джейк чувствовал его дыхание на своих губах — тёплое, сбивчивое, пахнущее страхом. — Они уже здесь. Через минуту ворвутся. У нас нет времени. Я должен сделать вид, что я тебя взял. Что это была моя операция. — Что?! — Если они поймут, что я тут не просто так, что я пытался сбежать или, хуже того, слиться агентам… — Хисын сглотнул, кадык его дёрнулся. — Меня убьют. Сразу. Без разговоров. А с тобой… с тобой будет ещё хуже. Ты даже не представляешь, на что они способны. Глаза Хисына лихорадочно блестели. В них плескалась такая смесь чувств, что Джейк тонул — страх, липкий и холодный. Нежность, которую Хисын не мог спрятать, как ни старался. Надежда, крошечная, но живучая. И любовь. Та самая, о которой он сказал шесть лет назад и которую, кажется, пронёс через всё это время. — Хисын… — Твои рядом? — перебил он. Голос его стал жёстче, деловитее. — Ты же не один пришёл, да? Джейк кивнул. Язык не слушался, горло пересохло так, что каждое слово давалось с трудом. — Хорошо, — Хисын выдохнул — долго, прерывисто, будто сбрасывая невидимый груз. Чуть ослабил хватку на его куртке, но не отпустил. — Тогда слушай. Я буду делать вид, что допрашиваю тебя. Что пытаюсь выведать информацию об агентстве — явки, пароли, структуру. Это логично, это впишется в легенду. Но когда они начнут тебя вывозить — твои должны успеть. — А ты? — А я разберусь. — Хисын, блять… — Просто доверься мне, — Хисын сжал его плечо. Пальцы его дрожали — мелко, нервно, предательски. В глазах плескалась такая мольба, что у Джейка сердце разрывалось на части, трещало по швам, рассыпалось осколками. — Как тогда. На крыше. Помнишь? Ты доверился мне тогда. Доверься сейчас. Пожалуйста. Джейк помнил. Помнил тёплую руку в своей — маленькую, но крепкую. Помнил обещание, от которого внутри всё переворачивалось. Помнил взгляд — открытый, честный, в котором не было ни капли лжи. Тот самый взгляд, который он видел сейчас. — Я доверяю, — сказал он. Хисын улыбнулся. Криво, грустно, благодарно — так улыбаются люди, которые уже не ждут ничего хорошего, но всё равно радуются, когда оно случается. И на секунду — всего на одну бесконечно короткую, украденную у судьбы секунду — прижался лбом к его лбу. Закрыл глаза. Ресницы его дрожали, и Джейк чувствовал, как они щекочут его кожу. — Прости меня, — прошептал он. Голос его был тихим, надломленным, идущим откуда-то из самой глубины души. — За всё. За то, что не вернулся тогда. За то, что не выполнил обещание. За то, что ты попал во всё это из-за меня. Просто… прости. А потом дверь с грохотом распахнулась. Удар был такой силы, что стена, казалось, вздрогнула. Ржавые петли жалобно взвизгнули, и в проёме возникли чёрные силуэты — один, два, три, четыре. Джейк видел, как Хисын мгновенно переключился. Это произошло за долю секунды — быстрее, чем он успел моргнуть. Тело его напряглось, спина выпрямилась, плечи расправились, подбородок вздёрнулся. Лицо… лицо стало чужим. Холодным. Неузнаваемым. Маска, за которой исчез настоящий Хисын. Теперь перед Джейком стоял кто-то другой. Чужой. Опасный. Тот, кого боялись даже свои. Посредник. Человек, который прошёл путь от мальчика на побегушках до одного из самых влиятельных людей в организации. — Что за шум? — рявкнул один из вошедших, лысый, с кривой татуировкой на шее, похожей на змею, обвивающую его горло. Голос его эхом разнёсся по пустому цеху, заметался между ржавых стен, вернулся обратно. От него пахло потом и дешёвым алкоголем — резко, тошнотворно, этот запах, казалось, въелся в его кожу навсегда. — Мы чуть не упустили их! Пришлось гнаться через весь этот сраный лабиринт! — Всё под контролем, — спокойно ответил Хисын. Голос его звучал ровно, уверенно, без тени страха или сомнения — голос человека, который привык отдавать приказы и не привык оправдываться. — Вы чего разорались? Я вас не звал. — А чего бежали? — Ты придурок? — Хисын повернул голову в их сторону, продолжая удерживать Джейка у стены. — Он пытался сбежать. Лысый осёкся, будто поперхнувшись собственным возмущением. Что-то в голосе Хисына — холодное, властное, не терпящее возражений, — заставило его сбавить тон. — Извините, господин Ли. Он подошёл ближе. Сапоги его громко стучали по бетонному полу — каждый шаг отдавался в груди Джейка глухим ударом. Лысый вгляделся в его лицо — долго, изучающе, будто рассматривал товар на рынке, прикидывая, сколько можно за него выручить. Усмехнулся. Щербатый рот растянулся в неприятной, сальной улыбке, обнажая жёлтые зубы. — Это же этот... Шим который! — Он самый. — Босс будет доволен. Очень доволен. Он давно хотел заполучить кого-то из их щенков. — Знаю. — Я никогда в вас не сомневался, господин Ли, — лысый махнул рукой своим, и двое амбалов отделились от группы у входа. — Вяжите щенка. Грузим в машину, и побыстрее. На Джейка накинулись сразу. Сильные, грубые руки заломили ему руки за спину — резко, безжалостно, — пластиковые стяжки впились в запястья. Больно, до хруста, до искр из глаз, до слёз, которые он сдержал ценой невероятных усилий, закусив губу изнутри до крови. Он не сопротивлялся — бесполезно, их слишком много, и у них оружие. Только смотрел на Хисына. Тот стоял в стороне, сложив руки на груди. Поза расслабленная, даже скучающая — человек, который делает свою работу и не испытывает по этому поводу никаких эмоций. Лицо непроницаемое — холодная маска, за которой ничего нельзя было прочесть. Только глаза… в них плескалась такая боль, такая мука, что Джейку хотелось закричать. Хисын смотрел на него и умирал внутри. Каждой клеточкой. Каждым нервом. Каждым ударом сердца, которое, наверное, тоже колотилось где-то в горле, мешая дышать. Но снаружи — ни мускула не дрогнуло. Идеальный актёр. — Быстрее, — повторил лысый. — Господин Ли, вам вызвать водителя? — Нет, я с вами, — Хисын отлепился от стены, одёрнул куртку. Движения его были спокойными, выверенными — ни одного лишнего жеста. — Груз слишком ценный. Прослежу лично. Они вышли из цеха. Ночь встретила их холодом и ветром, который тут же забрался под одежду, обжёг кожу ледяными пальцами, заставил поёжиться даже лысого. Чёрный микроавтобус стоял у входа, мотор работал на холостых, выхлопные газы стелились по земле, смешиваясь с запахом сырости и гнили, создавая удушливый, тошнотворный коктейль. Джейка зашвырнули внутрь, как мешок с картошкой. Он больно ударился плечом о ребристый металлический пол, перекатился, врезался головой в стенку. В глазах на секунду потемнело, во рту снова появился вкус крови. Он даже не охнул. Только сжал зубы до скрежета, чувствуя, как эмаль трещит от напряжения. Хисын сел напротив. Опустился на сиденье плавно, без лишнего шума, закинул ногу на ногу. Лысый плюхнулся на переднее сиденье рядом с водителем — молодым парнем в маске, кажется, он был ещё стажёром. — Трогай. Машина рванула с места. В микроавтобусе было темно и душно. Пахло бензином, металлом и потом — кислым, въедливым запахом, который, казалось, пропитал каждую поверхность. Джейк лежал на холодном ребристом полу, чувствуя, как вибрация от работающего двигателя отдаётся во всём теле — от затылка до пяток. Руки были стянуты за спиной пластиковыми хомутами, которые при каждом движении впивались в запястья острой болью. Он уже перестал пытаться их ослабить — бесполезно, только кожа стёрлась до крови. Хисын сидел, уставившись в одну точку за окном. Руки его лежали на коленях. Слишком спокойно. Слишком расслабленно. Только пальцы чуть подрагивали — мелко, почти незаметно, но Джейк видел. Лысый сидел на переднем пассажирском, развалившись в кресле и вытянув ноги. Его голова то и дело клонилась на грудь — сказывалась усталость и, возможно, выпитое ранее. Татуировка на шее — змея, обвивающая горло, — дёргалась при каждом движении, будто живая. — Эй, — сказал вдруг водитель. — У него наверняка телефон с собой. Лучше проверьте и выкиньте, пока не отследили. Хисын медленно, будто нехотя, перевёл взгляд с окна на зеркало заднего вида, глядя прямо в глаза водителю. — Я сам проверю. Он наклонился к Джейку. Движения его были деловитыми, отточенными — человек, который делает обыск сотни раз и не испытывает по этому поводу никаких эмоций. Пальцы быстро, профессионально скользнули по груди, по бокам, по карманам куртки. Хисын нащупал телефон. Замер на секунду. Их взгляды встретились. Хисын чуть заметно кивнул. Один раз. Коротко. Движение, которое мог заметить только тот, кто смотрел прямо на него. — Есть, — сказал он громко, выпрямляясь. В руке у него был телефон — чёрный прямоугольник, который блеснул в тусклом свете салонной лампочки. Он открыл окно, и ветер тут же ворвался внутрь — холодный, резкий, пахнущий рекой и бензином. Красные волосы Хисына взметнулись, разлетелись в разные стороны. Он выбросил телефон наружу — тот мелькнул в свете фар, ударился об асфальт, разлетелся на куски и исчез в темноте. Лысый довольно хмыкнул, потирая руки. — Молодец, голова, — Лысый довольно хмыкнул, обращаясь к стажёру. — Благодарю, господин Ли, а то я уж хотел сам… — Я сказал — сам, — отрезал Хисын, закрывая окно. Голос его прозвучал холодно, жёстко, и лысый тут же осёкся, отвернулся, уставился на дорогу. Хисын сел обратно. Поправил волосы — медленно, почти лениво. И снова замер, уставившись в окно. Только теперь Джейк заметил: телефон, который он выбросил, был не его. Хисын достал из кармана куртки Джейка его телефон, но выбросил свой. Свой, в котором были контакты, переписки, вся его жизнь в организации. А телефон Джейка остался лежать во внутреннем кармане куртки Хисына. — Долго ещё? — спросил лысый, широко зевнув, не прикрывая рта. Звук получился громким, неприятным, животным. — Минут двадцать, — ответил водитель, не поворачивая головы. Лысый хмыкнул, поёрзал в кресле, устраиваясь поудобнее, и снова прикрыл глаза. Джейк считал про себя. Раз, два, три, четыре… Двадцать минут. Слишком долго. Слишком далеко от города, от агентства, от Сонхуна. Он не знал, успеют ли они. Не знал, идёт ли за ними хвост или Хисын, выбрасывая свой телефон, оборвал последнюю ниточку. Он лежал на холодном полу, чувствуя, как затекают плечи и немеют пальцы, и пытался не думать о плохом. Пытался верить. Хисын сидел напротив. Свет редких уличных фонарей, пробивающийся сквозь тонированные стёкла, падал на его лицо короткими вспышками — секунда света, три секунды тьмы, снова секунда света. В этих вспышках Джейк видел его профиль — острый, напряжённый, с плотно сжатыми губами и желваками, которые ходили на скулах. Хисын смотрел в окно, но взгляд его был отсутствующим — он не видел ни дороги, ни проплывающих мимо складов, ни редких огней. Он думал. Просчитывал. Ждал. И в этот момент впереди вспыхнул свет. Не просто свет — стена света. Десятки фар одновременно зажглись на пустынной ночной дороге, вырвав из темноты всё: серый асфальт, разбитую обочину, голые деревья, ржавый сетчатый забор, за которым чернела пустота. Машины — чёрные, без опознавательных знаков, с тонированными стёклами — стояли поперёк дороги, перегородив путь наглухо. Джейк узнал этот стиль сразу. Сердце пропустило удар, потом сорвалось в бешеный галоп. — Твою мать! — заорал лысый, мгновенно просыпаясь. Он рванулся вперёд, вцепился в спинку водительского кресла. — Разворачивайся! Живо! — Не успеем! — водитель уже крутил руль, но было поздно. Первая очередь ударила по машине. Звук был оглушительным — автоматные очереди разорвали ночную тишину, как ткань. Пули врезались в капот с противным металлическим скрежетом, выбивая искры. Лобовое стекло брызнуло градом осколков — мелких, острых, сверкающих в свете фар. Водитель вскрикнул, дёрнулся, и машину повело. Шины взорвались с глухим хлопком — одна, вторая, — и микроавтобус, потеряв управление, вильнул, заскрежетал днищем по асфальту и вылетел на обочину, врезавшись в ржавый забор. Удар был такой силы, что всех швырнуло вперёд. Хаос. Крики. Выстрелы. Звон стекла. Топот ног снаружи. Джейка швырнуло об стенку, потом на пол. Связанные руки не давали сгруппироваться, и он ударился плечом — тем самым, которое уже болело, — и на секунду перед глазами вспыхнула белая пелена боли. Кто-то упал на него сверху — тяжёлый, вонючий, заорал прямо в ухо, брызгая слюной. Джейк не разобрал слов — только дикий, животный вопль, полный ужаса. Пахло кровью и порохом, горелым металлом и страхом — тем самым липким, холодным страхом, который, казалось, можно потрогать руками. — Выходите! — раздался голос снаружи. Громкий, властный, усиленный мегафоном. — Оружие на землю! Руки за голову! Быстро! Дверь микроавтобуса распахнулась рывком — с той стороны, где сидел Хисын. В салон ворвался холодный ночной воздух и ослепительный свет фар. Джейк зажмурился на секунду, но заставил себя открыть глаза — и увидел. Сонхун. Он стоял впереди всех, в нескольких метрах от машины, в своей неизменной чёрной куртке. Пистолет поднят, направлен точно на дверной проём. Глаза его горели холодным, стальным огнём — тем самым, который Джейк видел только перед самыми опасными заданиями. Но за этим огнём, за маской профессионала, Джейк разглядел другое. Страх. Настоящий, животный страх — не за себя, за него. Сонхун смотрел на микроавтобус и искал его взглядом. Искал, чтобы убедиться — жив. Рядом с ним, чуть левее, стоял Джей. Высокий, невозмутимый, как скала во время шторма. Его пистолет был направлен туда же — на дверь, — но поза казалась почти расслабленной. Только пальцы на спусковом крючке напряжены. Только взгляд — цепкий, внимательный, ничего не упускающий. Чуть поодаль, за их спинами, Джейк заметил Чонвона. Тот был взволнован — его бордовые волосы растрепались, грудь тяжело вздымалась, — но пистолет в его руках не дрожал. Ещё несколько агентов рассредоточились вокруг машины, держа под прицелом каждую дверь, каждое окно. Знакомые лица — Рики, Юджин, стажёр, имени которого Джейк никак не мог запомнить. Все здесь. Все за ним. — Джейк! — крикнул Сонхун. Голос его, усиленный мегафоном, перекрыл шум, выстрелы, крики. — Жив?! — Жив! — крикнул он в ответ, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. В этот момент лысый, который после удара о спинку кресла пришёл в себя, рванул к нему. Джейк увидел его краем глаза — грузное тело, неожиданно быстрое для своих размеров, руки, тянущиеся к его горлу. Лысый хотел использовать его как щит. Живой щит, за которым можно спрятаться от пуль. Его пальцы уже сжимались, готовясь вцепиться в горло, в волосы, во что угодно — только бы утащить, прикрыться, выжить. Но в этот момент появился Хисын. Джейк не заметил, откуда он взялся. Только что его не было в поле зрения — и вдруг он возник между лысым и Джейком, как стена, как щит, как возмездие. Движения его были быстрыми, отточенными, профессиональными — не уличная драка, а выверенная техника человека, который несколько лет учился убивать. Удар в челюсть — резкий, короткий, с хрустом. Лысый дёрнулся, но не упал. Тогда Хисын ударил снова — локтем в печень, и лысый согнулся пополам, захрипел. И завершающий — коленом в голову, когда тот уже падал. Лысый рухнул как подкошенный, даже не успев вскрикнуть. Только глухой стук тяжёлого тела об пол микроавтобуса — и тишина. Хисын выпрямился. Грудь его тяжело вздымалась, красные волосы растрепались, прилипли ко лбу. Он посмотрел на Джейка — и в его глазах больше не было пустоты. Только огонь. Живой, яростный, отчаянный огонь. — Шевелись! — крикнул он. Голос его сорвался, но в нём было столько силы, что Джейк не мог ослушаться. Джейк не думал. Тело работало само. Он вскочил — несмотря на связанные руки, несмотря на боль в плече, несмотря на то, что ноги затекли и не слушались, — и рванул к выходу. Споткнулся о чью-то ногу, перепрыгнул, врезался плечом в дверной косяк и вывалился наружу, в холодную ночь, в свет фар, в безопасность. Сзади слышались выстрелы — короткие, хлёсткие, — крики, топот. Хисын прикрывал его. Хисын, который шесть лет был по ту сторону, сейчас дрался за него. Джейк не видел этого — только слышал, — но от этих звуков внутри всё сжималось в тугой, болезненный ком. Он сделал два шага, три, четыре — и кто-то схватил его за руку. Сильно, до боли, до хруста. Рванул к себе, прижал, и Джейк врезался лицом в знакомую чёрную куртку, пахнущую порохом и потом. Сонхун. — Живой? — голос его дрожал, срывался, ломался. Руки его лихорадочно ощупывали Джейка — плечи, грудь, спину, шею, — искали раны, кровь, что угодно. — Цел? Не ранен? Говори! Где болит? — Живой. Цел. Всё нормально. Сонхун выдохнул. Долго, прерывисто, будто сбрасывая с плеч невидимую гору. И прижал его к себе — крепко, до боли, до хруста костей, до невозможности вдохнуть. Джейк чувствовал, как колотится его сердце — быстро, сильно, испуганно, прямо сквозь куртку, сквозь рёбра, будто оно билось в его собственной груди. Чувствовал, как дрожат руки Сонхуна на его спине. Чувствовал, как он утыкается носом в его волосы, в макушку, и дышит — часто, глубоко, жадно, будто не мог надышаться. — Я чуть с ума не сошёл, — прошептал Сонхун ему в волосы. Голос его был тихим, надломленным, идущим откуда-то из самой глубины. — Я здесь, — перебил его Джейк. Он не мог обнять в ответ — руки были всё ещё связаны за спиной, пластик впивался в запястья, — но прижался лбом к его плечу, к тёплой, живой ткани куртки. — Я жив. Я цел. Всё хорошо. Сонхун отстранился — нехотя, будто через силу. Посмотрел в глаза. В его взгляде плескалось что-то такое… такое, от чего у Джейка перехватило дыхание. Любовь — огромная, всепоглощающая, которую Сонхун обычно прятал за маской спокойствия. Страх — всё ещё не ушедший, липкий, холодный. Облегчение — светлое, тёплое, разливающееся по лицу. И обещание — молчаливое, но ясное: «Я никогда больше не отпущу тебя одного. Никогда». Он снова поднял пистолет. Лицо его в одно мгновение стало жёстким, сосредоточенным — маска профессионала вернулась на место. — Зачищаем! — крикнул он, и его голос разнёсся над ночной дорогой. — Всех вяжем! Проверить машину! Джей — левый фланг! Чонвон — правый! Операция заняла несколько минут. Агенты двигались слаженно, как единый организм — каждый знал своё место, свою задачу, свою зону ответственности. Люди лысого, те, кто выжил после перестрелки, были прижаты к земле, обезоружены, стянуты пластиковыми наручниками. Двое лежали без движения — кажется, убиты. Остальные — трое или четверо — стояли на коленях, с руками за головой, под прицелом. Сам лысый так и остался лежать в микроавтобусе — без сознания после ударов Хисына. Тяжёлое тело распласталось на ребристом полу, голова неестественно вывернута, из разбитой губы текла тонкая струйка крови, смешиваясь с грязью. Грудь вздымалась и опускалась — жив. Пока жив. Джейк стоял у машины, прислонившись спиной к холодному борту. Кто-то из агентов — кажется, Ким — наконец разрезал пластиковые стяжки на его запястьях. Он потёр затёкшие руки, чувствуя, как кровь возвращается в пальцы, вызывая покалывание и боль. Кожа была стёрта до крови в нескольких местах, но это ерунда. Заживёт. Главное — жив. А Хисын… Он стоял в стороне, в нескольких шагах от суеты, прислонившись спиной к старому платану, чья кора потрескалась от времени. Красные волосы его растрепались, спутались, и ветер бросал их на лицо, но он не убирал — стоял неподвижно, как изваяние. На левой скуле алела свежая ссадина, из рассечённой брови сочилась тонкая струйка крови, смешиваясь с потом и дорожной пылью. Он тяжело дышал — грудь вздымалась и опускалась рывками, восстанавливая ритм после боя. Пальцы рук, всё ещё сжатые в кулаки, мелко подрагивали — адреналин выходил, оставляя после себя ватную слабость в мышцах и звон в ушах. Он смотрел, как агенты вяжут его бывших подельников — тех, с кем он ещё час назад сидел в одной машине. Тех, кто называл его «господин Ли» и не смел поднять глаз. Теперь они лежали лицом в асфальт, с руками, стянутыми за спиной пластиковыми наручниками, и тихо матерились сквозь зубы. Хисын наблюдал за этой картиной и молчал. Лицо его оставалось неподвижным, только желваки ходили на скулах да глаза… В глазах его была та самая пустота — глубокая, выжженная, знакомая. Та, которую Джейк видел когда-то в собственном отражении, стоя на краю моста. Пустота человека, который потерял всё и не ждёт ничего. Сонхун отделился от группы агентов и направился к нему. Шёл медленно, размеренно, не сводя с Хисына внимательного взгляда. Остановился в двух шагах — на расстоянии, которое позволяло среагировать в случае угрозы, но не выглядело агрессивным. Несколько секунд он просто смотрел — изучал лицо, позу, дрожащие пальцы. Оценивал. — Ты, — произнёс он наконец. Голос звучал ровно, без враждебности, но и без тепла. — Ты помог. — А ты удивлён? — голос Хисына был усталым, почти безжизненным, как у человека, который потратил все силы и теперь существует на остатках воли. Он даже не повернул головы, продолжая смотреть на дорогу, где его бывшие сообщники уже грузили в машины агентства. Сонхун молчал. Потом медленно, будто преодолевая внутреннее сопротивление, протянул руку — раскрытую ладонь вверх, стандартный жест, означающий отсутствие оружия и мирные намерения. — Спасибо. Хисын наконец перевёл взгляд. Посмотрел на протянутую ладонь так, будто видел нечто совершенно неожиданное. Потом поднял глаза на Сонхуна. Усмехнулся — криво, горько, обречённо, — и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Не за что. Я не ради тебя старался. — Я знаю. Ответ прозвучал спокойно, без вызова, без ревности. Просто констатация факта, который Сонхун принял и с которым, кажется, уже смирился. Они оба обернулись почти одновременно, почувствовав движение. Джейк стоял в нескольких метрах, в окружении Чонвона и Джея, но смотрел только на них — на Хисына и Сонхуна, замерших друг напротив друга у старого платана. В его взгляде читалась целая гамма чувств, которые он даже не пытался скрыть. — Ты как? — Чонвон суетился вокруг него, ощупывая плечи, предплечья, рёбра. Его ладони скользили по телу Джейка профессионально, но слишком быстро, слишком нервно — проверяли целостность костей, искали скрытые повреждения. — Цел? Не ранен? Говорить можешь? Головокружение есть? В глазах не двоится? Запястья покажи — сильно стянули? Кровь идёт? — Чонвон, я в порядке, — выдохнул Джейк, пытаясь мягко увернуться от его настойчивых рук, но тот не отставал. — Пусть перепроверит, — вмешался Джей, стоявший чуть поодаль с неизменным спокойствием на лице. Но в голосе его слышалось такое неприкрытое облегчение, что он даже не пытался это маскировать привычной невозмутимостью. — Ты нас всех до инфаркта довёл. Я поседел, пока мы ехали. — Ты и так седой, — буркнул Чонвон, не прерывая осмотра. — Я не седой. У меня благородная проседь. — У тебя нет проседи, у тебя просто волосы такого оттенка. — Это одно и то же. — Заткнитесь оба, — Джейк мягко, но решительно отстранил руки Чонвона. Посмотрел на него, потом на Джея, и в его взгляде была благодарность — тёплая, настоящая. — Я в порядке. Правда. Всё цело. Только запястья натёрли, но это ерунда. Он развернулся и пошёл к Хисыну. Шаги его были медленными, но уверенными — человек, который точно знает, куда и зачем идёт. Остановился в метре — на расстоянии вытянутой руки. — Спасибо, — сказал он. — Ты уже говорил. — Ещё раз. Хисын улыбнулся. Устало, но тепло — так, как улыбаются люди, которые уже не ждали, что им улыбнутся в ответ. В глазах его, ещё минуту назад пустых и безжизненных, появилось что-то живое. Маленький, робкий огонёк, пробивающийся сквозь пепел. Они стояли друг напротив друга — в метре, не больше, но это расстояние сейчас казалось и пропастью, и самым коротким путём одновременно. Ночь обнимала их густой, почти осязаемой темнотой, нарушаемой только светом фар от машин агентства. Где-то вдалеке, за холмами, выли сирены — город жил своей жизнью, не подозревая о маленькой драме, разыгравшейся на пустынной дороге. Пахло гарью, порохом, сырой землёй и победой — горьковатой, с привкусом крови. Ветер трепал красные волосы Хисына, и Джейк вдруг поймал себя на том, что не может отвести взгляд. Не хочет. — Что теперь? — спросил он наконец. — Не знаю, — честно ответил Хисын. Пожал плечами — устало, обречённо. — Они видели, как я вырубил лысого. Свидетелей много. Кто-нибудь обязательно донесёт — из страха, из мести, из желания выслужиться — меня убьют. Он произнёс это так просто, так буднично. Без страха. Без сожаления. Просто факт. — Оставайся с нами. Хисын поднял глаза. Посмотрел на Джейка — долго, изучающе, будто пытаясь понять, не шутит ли тот. Потом перевёл взгляд на Сонхуна, который всё ещё стоял рядом, скрестив руки на груди и внимательно наблюдая за их разговором. Потом снова на Джейка. В его взгляде смешалось всё — надежда, вспыхнувшая и тут же придавленная недоверием. Страх, липкий и холодный. И что-то ещё, чему Джейк не мог подобрать названия, но что отзывалось в груди глухой, ноющей болью. — Вы уверены? — Мы что-нибудь придумаем, — вмешался Сонхун. Голос его звучал твёрдо, без колебаний — голос человека, который привык принимать решения и нести за них ответственность. — Агентство умеет быть благодарным. — Я не ради тебя, — повторил Хисын, но в этот раз в его голосе не было вызова. Просто усталое уточнение. — Но помощь предлагаю я. Хисын смотрел на него. Долго. Оценивающе. Изучающе. Так смотрят на незнакомца, который вдруг протянул руку, — пытаясь понять, нет ли в этой руке ножа. — А ты хороший, — сказал он наконец. Медленно, взвешивая каждое слово. — Для него. — Стараюсь. Они обменялись взглядами — странными, сложными, многослойными. В этом коротком зрительном контакте уместилось всё: признание, уважение, молчаливое соглашение и, возможно, зародыш чего-то большего. Два человека, которые любят одного единственного и готовы ради него на всё. — Ладно, — Хисын отлепился от дерева, одёрнул куртку, провёл рукой по спутанным красным волосам, убирая их с лица. — Пошли. Чего стоять. Джейк шагнул к нему и взял за руку. Просто взял — без слов, без объяснений. Тепло чужой ладони обожгло кожу. Пальцы переплелись сами собой — привычно, будто они делали это сотни раз, будто между ними не было шести лет разлуки, лжи, боли и войны по разные стороны баррикад. Хисын вздрогнул от этого прикосновения — едва заметно, но оба почувствовали. — Я рад, что ты жив, — сказал Джейк тихо. Так тихо, что расслышать мог только тот, кому это было адресовано. — Я тоже, — ответил Хисын. И сжал его пальцы в ответ — осторожно, почти невесомо, но достаточно, чтобы Джейк понял: он не врёт. Они пошли к машинам. Медленно, плечом к плечу, рука в руке. Ветер путал их волосы — чёрные и красные, — бросал в лицо дорожную пыль и запах гари. Агенты, загружавшие задержанных, бросали на них быстрые взгляды и тут же отворачивались — профессиональная этика не позволяла глазеть. А сзади шёл Сонхун. Он держался на небольшом расстоянии, достаточно далеко, чтобы не мешать, но достаточно близко, чтобы в случае опасности оказаться рядом в долю секунды. Он смотрел на их спины — на Хисына с его алыми волосами, горящими даже в темноте, и на Джейка, который всё ещё сжимал чужую ладонь. Смотрел и молчал. Ночной Сеул горел огнями вдалеке — миллионы светящихся точек, рассыпанных по чёрному бархату. Равнодушный, вечный, бесконечный город, который не замечал ничьих драм. Где-то там, за этими огнями, в тёплых постелях спали люди, не знающие, что только что здесь, на пустынной дороге среди холмов, решилась чья-то судьба. А может быть, и не одна.

***

В штабе было шумно. После ночной операции воздух гудел от напряжения — агенты сновали по коридорам с кипами бумаг, в кабинетах безостановочно трещали телефоны, где-то в глубине здания слышались приглушённые голоса допрашиваемых. Операцию разбирали по косточкам — каждое действие, каждое решение, каждую выпущенную пулю. Писали отчёты в трёх экземплярах, сверяли показания, составляли протоколы. Задержанных — тех, кто выжил, — рассадили по разным комнатам и допрашивали по очереди, вытягивая по крупицам информацию о структуре организации, о связях, о планах. Хисына поселили в отдельной комнате в дальнем крыле — под охраной, но с минимальными удобствами. Узкая кровать, застеленная серым казённым бельём. Маленький стол с настольной лампой. Крошечная ванная с душем, где вода текла тонкой струйкой и никогда не становилась по-настоящему горячей. Горячий чай в пластиковом стаканчике — единственная роскошь, которую ему позволили. На двери — электронный замок, в коридоре — двое охранников. Не камера, но и не свобода. Золотая клетка для человека, который ещё вчера был врагом, а сегодня стал непонятно кем. — Пока не решили, что с ним делать, — объяснил директор Кан, вызвав Джейка в свой кабинет сразу после утреннего совещания. Он сидел за своим массивным столом, заваленным бумагами, и протирал очки — привычный жест, означавший, что он напряжённо думает. Свет из окна падал на его седые виски, делая их почти серебряными. Джейк стоял перед ним, выпрямившись, сжав кулаки. Он ждал этого разговора и боялся его одновременно. — Он рисковал жизнью, — возразил Джейк. Голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Ради нас. Если бы не он, то всё пошло бы совсем по-другому. Директор надел очки, посмотрел на Джейка поверх стёкол. Взгляд его был цепким, изучающим, но не враждебным. — Я знаю. Я читал рапорт. Сонхун подробно описал всё, что произошло на складе и на дороге. Поэтому он пока здесь, в комнате, а не в камере для допросов. Но ты должен понимать: он был одним из самых доверенных людей. Всё это время он работал на них, был частью системы. Мы не можем просто взять и поверить ему на слово. Даже если он спас тебя. — Но я ему верю. — Почему? Джейк встретил его взгляд прямо, не отводя глаз. — Потому что знаю его. Знал ещё до всего этого. Директор долго смотрел на него, будто взвешивая каждое слово. — Но это было тогда. Не глупи, Джейк. В любом случае нельзя ему доверять на все сто. — директор Кан задумался, ещё раз взглянув на рапорт. — В любом случае — пока что он будет здесь. Под охраной. Для его же безопасности. Его люди через пару дней поймут, что он не просто так пропал — посланники главы в том числе. — Спасибо, господин Кан. — Не благодари раньше времени. Иди. Джейк вышел из кабинета и направился в комнату отдыха. Ноги сами несли его туда — единственное место в штабе, где можно было выдохнуть и ни о чём не думать. Он сидел на продавленном диване, обитом потёртым коричневым велюром, и смотрел в одну точку на стене — туда, где обои чуть отошли от стыка и образовали тонкую трещину. Мысли путались, разбегались, не давали сосредоточиться. Слишком много всего случилось за эту ночь. Слишком много эмоций. Рядом бесшумно опустился Сонхун. Диван прогнулся под его весом, жалобно скрипнув пружинами. Он ничего не сказал — просто сел близко, плечом к плечу, и положил руку Джейку на колено. Ладонь была тёплой, тяжёлой, надёжной. Молчаливая поддержка, которая говорила громче любых слов. — Устал? — спросил он наконец. Голос его прозвучал мягко, почти интимно. — Не то слово, — Джейк потёр лицо ладонями, чувствуя, как горят глаза от недосыпа. — Кажется, я мог бы проспать неделю и всё равно не выспаться. — Поехали домой. Отдохнём. Уже наступил новый день, а мы всё ещё на ногах. Джейк опустил руки, посмотрел на него. В голосе Сонхуна не было ни ревности, ни упрёка — только забота. Только желание, чтобы Джейку было хорошо. — А Хисын? — спросил он. — С ним Чонвон сидит, — Сонхун чуть улыбнулся уголками губ. — Я заглядывал перед тем, как сюда идти. Болтают о чём-то. Чонвон ему, кажется, уже всю свою жизнь рассказал и теперь пытается выведать рецепт рамёна из забегаловки, куда вы ходили в школе. Джейк усмехнулся, и от этой усмешки стало чуть легче. Чонвон мог разговорить кого угодно — даже камень. Может быть, именно это сейчас и нужно Хисыну — простое человеческое тепло, болтовня ни о чём, ощущение, что он не один. — Сонхун. — М? Джейк повернулся к нему, встретился взглядом с этими тёмными, бесконечно родными глазами. — Спасибо, что не бросил. — Я всегда приду, — ответил Сонхун просто, будто это было само собой разумеющимся. Будто по-другому и быть не могло. — И за то, что принял его, — Джейк сделал паузу, подбирая слова. — Тоже спасибо. Я знаю, как тебе это тяжело. Знаю, что ты мог бы… иначе. Сонхун помолчал. Его рука на колене Джейка чуть сжалась — не требовательно, а ободряюще. Потом он повернулся к нему всем корпусом, и Джейк увидел его глаза. В них была такая глубина, такая бездна чувств, что он утонул — мгновенно, безвозвратно. — Это ради тебя, — сказал Сонхун. Голос его прозвучал тихо, но в нём было столько силы, столько уверенности, что у Джейка перехватило дыхание. — Всё, что я делаю, — ради тебя. Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, как мы разберёмся с этим. Но я знаю одно: я хочу, чтобы ты был счастлив. Джейк смотрел на него, не в силах отвести взгляд. На эти тёмные глаза, в которых не было ни капли лжи. На эту уставшую, но такую тёплую улыбку. На этого человека, который шесть лет назад снял его с моста и с тех пор ни разу не отпустил. — Я знаю, — сказал он тихо. — Знаю. Они сидели в тишине, держась за руки. Пальцы переплелись привычно, уютно, как будто они делали это тысячу раз. За стеной шумел штаб — агенты бегали с отчётами, звонили телефоны, кто-то спорил в коридоре о деталях вчерашней операции. Где-то в дальнем крыле Чонвон развлекал Хисына разговорами, и его звонкий смех эхом разносился по пустым переходам. Где-то в оружейной Джей методично разбирал и чистил пистолеты, не обращая внимания на суету вокруг. А здесь, в этой маленькой комнате отдыха, было тихо. Только их дыхание — ровное, спокойное, синхронное. Только тиканье настенных часов. Только тепло двух тел, сидящих плечом к плечу на продавленном диване. Джейк закрыл глаза и позволил себе просто быть. Не думать о завтрашнем дне, о трудных решениях, о Хисыне, который ждал в своей комнате под охраной. Просто чувствовать тепло чужой руки в своей. Просто дышать. Просто жить. Этого было достаточно. ... Перед выездом Джейк зашёл к Хисыну. Коридор штаба встретил его гулом голосов и запахом кофе — кто-то уже бегал с отчётами, кто-то спорил у кофемашины. Но чем ближе Джейк подходил к комнате, где поселили Хисына, тем тише становилось вокруг. Звуки таяли, стихали, будто сама реальность отступала, оставляя его наедине с тем, что должно было случиться. Он остановился перед дверью. Секунду помедлил. Потом толкнул её. Хисын сидел на кровати, прислонившись к стене, и смотрел в окно. Утренний свет падал на него мягко, почти нежно, рисуя на лице золотистые тени. Красные волосы его тускло блестели — они уже не горели, как вчера, а мягко светились, делая его почти нереальным, будто сошедшим со старой фотографии. На щеке запеклась кровь — вчерашняя, чужая. Под глазами залегли глубокие тени, синеватые, усталые. Он не спал. Или спал, но сон не принёс облегчения. За окном шумел Сеул — далёкий, равнодушный, бесконечный. Город просыпался, начинал новый день, не зная и не желая знать, что происходит здесь, в этой маленькой комнате. — Не спится? — спросил Джейк. Голос прозвучал тихо, почти шепотом, будто он боялся нарушить хрупкую тишину. Хисын не обернулся. Секунду молчал, глядя на утренний город. Поток машин внизу, редкие прохожие, первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь смог. — Уже привык, — ответил он наконец. Джейк шагнул в комнату. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком, отрезая их от остального мира. Он подошёл к кровати, сел рядом. Близко. Плечом к плечу. Чувствовал тепло тела Хисына, слышал его дыхание — прерывистое, неровное. От Хисына пахло потом, порохом и чем-то ещё — тем самым вишнёвым табаком, который Джейк помнил ещё со школы. Запах ударил в нос, всколыхнул воспоминания. Крыша, ветер, красные волосы, улыбка. Они молчали. Минута. Две. Пять. Время текло медленно, вязко, как сироп. За окном шумел город, где-то в коридоре слышались голоса, но здесь, внутри этой маленькой комнаты, было тихо. Только их дыхание и тиканье часов на стене. — Ты как? — спросил наконец Джейк. Хисын повернул голову. Посмотрел на него. Глаза его — те самые оленьи глаза, которые Джейк помнил так отчётливо — были красными, уставшими, но в глубине их теплилось что-то живое. — Жив, — усмехнулся он. Коротко, безрадостно. — Уже хорошо. Он откинул волосы со лба — жест, который Джейк видел тысячу раз. Тот самый жест, от которого у него когда-то замирало сердце. — Расскажешь? — спросил Джейк. — Что именно? — Всё. Хисын помолчал. Отвёл взгляд, уставился в стену. Пальцы его бессознательно теребили край одеяла — деталь, которую Джейк сразу заметил. Он нервничал. Боялся. — Это долгая история, — сказал он наконец. — Я ждал шесть лет, Хисын. Хисын посмотрел на него. Долго. Внимательно. Изучающе. Потом начал говорить. Голос его звучал глухо, ровно, почти без эмоций — так говорят люди, которые слишком долго учились прятать свои чувства и в конце концов разучились их показывать. Он рассказывал, как отец втянул его в мафию, как не оставил выбора. Рассказывал, как тот же отец погиб на одном из заданий — глупо, якобы, из-за собственной самоуверенности, — и как Хисын, ещё подросток, остался один в волчьей стае, где слабых не жалеют. Как пытался сбежать — раз, другой, третий, — но его находили и возвращали, каждый раз избивая всё сильнее, чтобы запомнил, чтобы знал своё место. Как искал Джейка — по крупицам, по обрывкам слухов, по следам, которые тот не оставлял, — и не мог найти. Как думал, что тот погиб или исчез навсегда, и эта мысль жгла его изнутри сильнее любого огня. А потом он замолчал. Надолго. Так надолго, что Джейк уже решил — не продолжит. Но Хисын вдруг заговорил снова, и голос его изменился — стал жёстче, холоднее, в нём появились стальные нотки. — Я стал посредником не потому, что выслужился или подлизался. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и его пальцы снова затеребили край одеяла. — Когда отец погиб, босс — Кан Сокчин — решил, что я слишком много знаю. Я был рядом с отцом, слышал разговоры, видел документы, знал схемы. Он не мог меня просто убрать — пошли бы слухи, другие семьи не поняли бы, зачем убивать сына погибшего верного человека. Но и оставлять в живых было опасно, поэтому он отправил меня в другой город, якобы с повышением — управлять небольшим филиалом. Хисын горько усмехнулся, провёл рукой по волосам. — Красивая клетка, из которой не сбежать. Я просидел там два года. Два года, Джейк. Каждый день я ждал, что за мной придут. Каждую ночь просыпался от шороха и думал — вот оно, всё кончено. Но никто не приходил. И тогда я понял: он ждёт. Ждёт, когда я сломаюсь сам. Когда страх сделает своё дело. Когда я стану безопасным — сломленным, запуганным, ни на что не способным. Он сжал кулаки, костяшки побелели. — И тогда я решил: если он хочет видеть меня сломленным — он это получит... и я начал играть. Играть роль того, кто сдался. Кто принял свою участь. Я выполнял поручения — мелкие, грязные, унизительные. Я молчал, когда меня оскорбляли. Я улыбался, когда хотелось кричать. Я стал тенью — незаметной, удобной, безопасной. Хисын перевёл дыхание, посмотрел на свои руки. — И это сработало. Постепенно босс начал мне доверять. Сначала мелкие дела, потом что-то посерьёзнее. Я поднимался медленно, шаг за шагом, год за годом. И всё это время я собирал информацию. На него, на его связи, на его счета, на его людей. Он вдруг замолчал, и его лицо стало ещё более отстранённым. — А потом я узнал кое-что, что изменило всё. Джейк подался вперёд, не в силах скрыть напряжение. — Что? — Смерть моего отца не была случайностью. Его убрали. И приказ отдал лично Кан Сокчин. В комнате повисла звенящая тишина. — Отец узнал что-то, чего не должен был знать. Что-то настолько важное, что босс не мог рисковать. И он убрал его руками чужих людей, подстроив всё как несчастный случай на задании. Я узнал об этом случайно, два года назад, когда разбирал старые архивы в поисках компромата. Нашёл отчёт, который не должен был сохраниться. И тогда я понял, что не просто хочу выбраться. Я хочу уничтожить его. Стереть с лица земли. За отца. За себя. За все годы, которые он у меня украл. Хисын повернулся к Джейку. Глаза его горели — не пустым, выжженным огнём, а яростным, живым. — Я стал посредником — одним из самых доверенных людей, — но на самом деле я всё ещё та тень, которая ждёт своего часа. Я знаю о нём то, чего не знает никто. Его слабые места, его тайные счета, его связи в правительстве. У меня есть достаточно, чтобы посадить его навсегда или уничтожить. Но мне нужен был тот, кому я могу это передать. Тот, кому я верю. Он посмотрел Джейку прямо в глаза. — Ты. Только ты. С каждым словом лицо его становилось всё более отстранённым, будто он говорил не о себе, а о ком-то другом. Только пальцы, сжимающие одеяло, выдавали напряжение. Только дыхание, которое становилось всё тише, говорило о том, как тяжело ему это даётся. — Я не знал, что ты в агентстве, — сказал он, глядя в стену. — Не знал, что ты жив. Думал... думал, что ты прыгнул с того моста. Голос его дрогнул на последних словах. Всего на секунду, но Джейк услышал. — Я чуть не прыгнул, — тихо сказал Джейк. Хисын резко повернулся к нему. В глазах его плескалась боль — такая острая, такая настоящая, что Джейку стало физически больно. — А он? — спросил Хисын. Голос его сел до шёпота. — Сонхун? — Снял меня. Приютил. Спас. — Любит тебя. — Знаю. — А ты? Джейк промолчал. В комнате повисла тишина. Только часы тикали на стене — мерно, неумолимо, отсчитывая секунды, которые тянулись бесконечно. — Я не знаю, — честно сказал он. — Я запутался. Хисын смотрел на него. Долго. Очень долго. В глазах его что-то менялось — надежда сменялась пониманием, понимание — болью, боль — принятием. — И ещё, Джейк... — произнёс он, понизив голос и бросив быстрый взгляд на дверь. — Тебе не стоит доверять всем в агентстве. — Что? Почему? — Потому что у Сокчина везде свои люди. В полиции, в мэрии, в судах. И в агентстве тоже. Я не знаю, кто именно, но информация утекает к нему регулярно. Он всегда на шаг впереди. Я видел это своими глазами — операции срывались, агенты гибли, а он знал заранее. Поэтому я не могу рассказать всё твоему начальству, пока сам не удостоверюсь. Он снова посмотрел Джейку в глаза. — Ты единственный, кому я готов доверить свою жизнь. Джейк молчал, переваривая услышанное. Потом медленно кивнул. — Я стану стеной между тобой и всем, чего ты боишься. Даже если этой стеной буду я сам. Ты больше не один. Запомни. Хисын выдохнул, будто сбросил с плеч невидимую гору. А потом вдруг потянулся и коснулся его лица. Легко, едва ощутимо, будто боялся, что Джейк исчезнет. Пальцы его — холодные, чуть дрожащие — скользнули по щеке, очертили скулу, замерли на подбородке. Джейк почувствовал, как по коже пробежала дрожь — не от холода, от близости. — Ты... можно? — прошептал Хисын. Джейк не ответил. Не мог. Слова застряли где-то в горле, превратились в ком, который невозможно было проглотить. Он только смотрел в эти оленьи глаза, которые снились ему столько ночей, и не мог пошевелиться. В комнате стало тихо. Очень тихо. Только их дыхание — прерывистое, нервное — нарушало эту звенящую тишину. Хисын наклонился ближе. Медленно. Очень медленно. Словно давая время отстраниться, давая шанс остановить это безумие, пока не стало слишком поздно. Глаза его были открыты — в них плескался вопрос, надежда, страх. Джейк смотрел и не отводил взгляда. А потом Хисын коснулся его губ. Сначала легко, почти невесомо — пробуя, спрашивая, моля. Его губы были сухими, потрескавшимися, солоноватыми от слёз, которые он так и не позволил себе пролить. Дрожали. Пахли вишнёвым табаком и страхом. Джейк замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом понеслось вскачь, выбиваясь из ритма. В ушах зашумело. Хисын воспринял это как согласие. Он углубил поцелуй — настойчивее, смелее, отчаяннее. Его руки обвили шею Джейка, пальцы запутались в волосах, притягивая ближе, ещё ближе, будто он хотел раствориться в нём, исчезнуть, стать одним целым. Язык его скользнул между губ — горячий, требовательный, голодный после шести лет разлуки. Джейк отвечал. Отвечал, потому что это было то, чего он хотел шесть лет назад. Тот поцелуй, который они так и не разделили тогда, на крыше, когда Хисын сказал «я люблю тебя», а Джейк не успел ответить. Тот поцелуй, который должен был случиться в другой жизни, где не было мафии, не было побегов, не было шести лет пустоты. Он чувствовал, как Хисын дрожит в его руках. Чувствовал его сбивчивое дыхание, его пальцы, сжимающие волосы, его губы — жадные, благодарные, любящие. Чувствовал, как по щеке Хисына скатывается слеза и падает ему на руку — горячая, солёная, настоящая. Вкус его губ был знакомым и чужим одновременно. Мятная жвачка, которую он жевал в школе. Вишнёвый табак, которым пахла его куртка. Горечь. Страх. Надежда. Это было правильно. Это было то, чего они оба ждали. Но что-то было не так. Сердце Джейка колотилось, да. Громко, сильно, до звона в ушах. Но не так, как тогда, когда целовал Сонхун. Внутри было тепло, но не то, от которого хочется летать. Была нежность, но не та, от которой перехватывает дыхание. Была благодарность, была память, была тоска по прошлому — но не было того огня, который зажигался внутри при одном взгляде на Сонхуна. Его взгляд, когда он смотрел на Джейка в машине перед тем поцелуем. Его руки, которые держали так крепко, будто боялись отпустить. Его голос: «Я всегда приду». Его улыбка — редкая, но такая родная. Его молчаливое присутствие рядом все эти шесть лет. Джейк вдруг понял, что ищет в этом поцелуе что-то, чего там нет. Что пытается вернуть прошлое, которое уже не вернуть. Хисын — это его прошлое, выжженное в сердце, как старая фотография. А Сонхун — это его настоящее, тёплое, дышащее, живое. И будущее, в которое он наконец готов поверить. Он мягко отстранился. Хисын замер. Глаза его распахнулись — в них плескалась надежда, смешанная со страхом. Губы его ещё хранили тепло поцелуя, дыхание сбилось, щёки горели. — Джейк? — прошептал он. Джейк смотрел на него. На эти красные волосы, растрепавшиеся от его пальцев. На эти оленьи глаза, полные слёз. На этого человека, который был для него всем шесть лет назад. — Прости, — сказал он тихо. Хисын непонимающе моргнул. — За что? Джейк молчал. Не мог сказать правду. Не здесь, не сейчас, не после всего, что Хисын для него сделал. Он опустил глаза. Провёл рукой по лицу. Чувствовал, как дрожат пальцы. Чувствовал, как внутри всё переворачивается. — Просто... — начал он и замолчал. Слова не шли. — Много всего. Устал. Нервы. Хисын смотрел на него. Долго. Очень долго. Изучающе. В глазах его что-то мелькнуло — понимание? Догадка? Боль? — Понимаю, — сказал он наконец. Голос его звучал ровно, слишком ровно, но Джейк видел, как дрожат его губы. — Тяжёлая ночь. — Очень. Хисын кивнул. Отвернулся к окну. Красные волосы закрыли лицо, спрятали выражение глаз. За окном утро набирало силу. Солнце поднималось над Сеулом, золотило крыши домов, зажигало огни в окнах. Город жил своей жизнью — равнодушный, вечный, прекрасный. — Отдохни, — сказал Хисын. — Мы потом поговорим. Джейк сидел рядом, чувствуя на губах этот поцелуй, и знал, что разговор этот будет самым трудным в его жизни. Но не сегодня. Сегодня он просто сидел и смотрел, как за окном загорается рассвет.