Two shots

Вечер опустился на Сеул внезапно — будто кто-то невидимый одним движением переключил рубильник, и бескрайнее небо над городом вспыхнуло мириадами огней. За окнами комнаты отдыха неон перемигивался с уличными фонарями, фары автомобилей чертили светящиеся трассы на мокром после дождя асфальте, а где-то вдалеке, за пеленой вечерней дымки, пульсировала башня Lotte World — неизменный маяк этого безумного, никогда не засыпающего мегаполиса. Внутри царила тишина. Слишком глубокая для места, где всего несколько часов назад кипела жизнь, носились люди, гремели отчёты и надрывались телефоны. Теперь здесь остались только трое. Хисын забрался в кресло у окна с ногами, обхватив колени руками. Его волосы — всё ещё красные, но уже потускневшие, будто выгоревшие на солнце, — тускло отсвечивали в мягком свете лампы, падали на лицо, скрывая выражение глаз. Он вглядывался в ночной город — или сквозь него, в какую-то свою, неведомую другим бездну. Плечи закаменели, пальцы машинально теребили край толстовки, наматывая ткань на палец и отпуская. Сонхун привалился к противоположной стене, прислонившись лопатками к холодному бетону. Руки скрещены на груди, ноги на ширине плеч, голова чуть наклонена. Он не сводил взгляда с Хисына. Пристально. Неотрывно. Так смотрят на потенциальную угрозу — или на человека, которого никак не могут раскусить. Между ними натянулась струна напряжения. Такая плотная, что, казалось, её можно было рассечь ножом — но она бы не поддалась, лишь теснее сжала бы их троих в этом маленьком, душном пространстве. Джейк расположился на диване посередине и ощущал себя натянутой тетивой. Одно неверное движение — и лопнет, хлестнёт по рукам, оставляя болезненные рубцы. Он переводил взор с одного на другого и терялся в догадках, что предпринять. Нужные фразы застряли где-то в гортани, превратившись в колючий ком, который невозможно вытолкнуть наружу. — Вы двое... — начал он, но Сонхун оборвал его жестом. — Джейк, выйди. — Что? — Пожалуйста, — повторил Сонхун, не отводя глаз от Хисына. В его голосе не было угрозы, но и просьбой это не было. — Нам нужно поговорить. Джейк перевёл взгляд на Хисына. Тот едва заметно кивнул — коротко, разрешающе. В его глазах не читалось страха. Только усталость, въевшаяся в кожу, и странное, почти отрешённое спокойствие человека, который уже ничего не ждёт от жизни, но всё ещё готов за неё биться. Джейк поднялся. Ноги казались чужими, ватными — будто налились свинцом за те несколько минут, что он просидел на диване. Он вышел в коридор, и дверь за ним затворилась с мягким, неумолимым щелчком, отрезая его от того, что должно было произойти. В коридоре было пустынно. Только гул вентиляции гудел где-то под потолком да приглушённые голоса долетали из дальних комнат — там кто-то спорил, кто-то смеялся, жил своей обычной, не имеющей отношения к Джейку жизнью. Он прислонился к стене, закрыл глаза и замер. Сердце колотилось где-то в горле, отсчитывая секунды, которые тянулись бесконечно, растягиваясь в резиновые жгуты времени. А внутри, за закрытой дверью, время будто остановилось совсем. Хисын и Сонхун остались вдвоём. Тишина стала плотной, почти осязаемой — её можно было потрогать руками, можно было в ней утонуть. Только гул кондиционера нарушал это безмолвие — монотонный, ровный, как тиканье часов, отсчитывающих чьи-то последние минуты. — Ты долго будешь на меня так пялиться? — бросил Хисын, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, почти безмятежно, но Сонхун, наблюдавший за ним всё это время, заметил, как напряглась его спина. Пальцы крепче вцепились в ткань толстовки. — Пока не пойму, что у тебя в голове, — столь же спокойно парировал Сонхун. Он не двигался — стоял у стены, как изваяние, только желваки ходили на скулах, выдавая внутреннее напряжение. Хисын усмехнулся — коротко, без тени веселья. Медленно повернул голову, и теперь они смотрели друг на друга в упор: два хищника, оценивающих силы противника перед схваткой. Между ними пролегал всего метр пространства, но в этом метре уместились шесть лет разлуки, боль, ревность и нечто такое, чему Сонхун не мог подобрать названия — какая-то странная, необъяснимая общность судьбы. — То же самое, что и у тебя, — Хисын развернулся всем корпусом, и в его взгляде вспыхнул вызов. — Он. Короткий кивок в сторону двери, за которой замер в ожидании Джейк. Лаконичный, но выразительный жест, не требующий пояснений. — Я в курсе, — спокойно отозвался Сонхун. Он не моргнул. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Только пальцы, сцепленные на груди, чуть заметно сжались, побелели на сгибах. — И что намерен с этим делать? — А ты что предлагаешь? Хисын поднялся. Плавно, текуче — в его движениях чувствовалась скрытая сила, которую он обычно прятал за маской усталой беззаботности. Красные волосы колыхнулись, открывая бледное лицо с тёмными, провалившимися тенями под глазами. Он приблизился. Остановился напротив Сонхуна почти вплотную — на расстоянии вытянутой руки. Они почти сравнялись ростом, и сейчас эта разница не имела значения. Важнее было другое — то, что читалось в их взглядах. — Я предлагаю не превращать его в поле боя, — негромко произнёс Хисын. Голос дрогнул — всего на мгновение, но Сонхун уловил эту короткую трещину. — Он не заслужил этого. Сонхун молчал. Растворялся взглядом в лице Хисына, изучал каждую чёрточку, каждую морщинку, каждый след, который оставили на нём годы. Он смотрел не как на врага — как на человека, который тоже любил. Который тоже страдал. Который тоже был готов умереть за того, кто сейчас ждал за дверью. — Согласен, — вымолвил он наконец. Голос прозвучал глухо, почти нехотя. Но в этой нехоте была правда. — Тогда что? — Хисын не отступал. Не опускал взгляда. Сонхун выдохнул — долго, шумно, будто выпускал из себя всё, что накопилось за последние дни. Опустил руки, провёл ладонью по волосам, откидывая со лба непослушную прядь. — Ты спас его, — сказал он. — Когда меня не было рядом. И я это ценю. — Не ради тебя старался. — Знаю. Потому ценю вдвойне. Хисын усмехнулся с горечью — так усмехаются люди, которые привыкли получать от жизни удары и давно перестали ждать благодарности. Он отступил на шаг, давая обоим пространство для дыхания. — Мы можем ненавидеть друг друга, — произнёс он. — Можем подраться, можем терзаться ревностью, можем пытаться доказать, кто из нас больше достоин. Но это ничего не изменит. Ты ведь понимаешь? Он сделал паузу. Впился взглядом в дверь — туда, где за тонкой стеной ждал Джейк, не зная, что решается его судьба. Затем снова перевёл глаза на Сонхуна. — Он выберет сам. — Я знаю, — Сонхун кивнул. Коротко, рублено, как приговор. — И если его выбор падёт на тебя... — голос Хисына надломился, но он совладал с собой. Сжал челюсть, сглотнул подступивший к горлу ком. — Я смирюсь. Без драм. Без попыток разрушить то, что вы построили. Я просто отступлю. Сонхун вглядывался в него. Долго. Бесконечно долго. — А если на тебя? — спросил Сонхун тихо. В его голосе не было слабости — только любопытство. Хисын улыбнулся. Печально, почти обречённо — так улыбаются люди, которые слишком долго ждали чуда и уже перестали в него верить. В этой улыбке не было победы — была только усталость. — А если на меня — ты примешь? Сонхун молчал секунду. Две. Три. Считал про себя удары сердца, которые отдавались в висках глухими толчками. — Приму, — ответил он. И в его голосе впервые за этот разговор проступило что-то тёплое — то, что он обычно прятал за маской профессионала, за слоями брони, которую выстроил вокруг себя за долгие годы. — Ради него. Хисын смотрел на него. Вглядывался, будто видел впервые — не соперника, не врага, а просто человека. С такими же страхами, с такой же любовью, с такой же готовностью жертвовать. — Знаешь, — нарушил тишину он, — я был уверен, что возненавижу тебя при встрече. Когда пойму, что ты занял моё место. Он замолчал. Откинул со лба упавшие пряди привычным жестом — тем самым, который Джейк помнил ещё со школьной крыши. Сонхун заметил это движение — автоматическое, почти рефлекторное. Джейк говорил о нём раньше. И понял, что у того, кто стоял перед ним, была своя долгая история. Своя боль. Своя любовь. — Каждую ночь я рисовал твой образ, — продолжил Хисын. — Думал, ты — надменный ублюдок, который пользуется им. Что ты не понимаешь, какой он... какой он на самом деле внутри. Что ты видишь в нём только инструмент, удобного напарника, способ достичь своих целей. — И? — тихо спросил Сонхун. — А ты не совпал с моей картинкой, — Хисын покачал головой. — Ты по-настоящему его любишь. Не как вещь. По-живому. Это видно. По тому, как ты на него смотришь. Как дышишь рядом с ним. Как защищаешь, даже когда он не просит. — Люблю, — сказал Сонхун просто. Без пафоса. Без желания что-то доказать или отвоевать. Просто констатировал факт, который был для него аксиомой. — Я заметил. Они вновь замолчали. Тишина сделалась иной — не враждебной, а какой-то... усталой. Примирительной. Словно оба положили оружие, которое сжимали так долго, что пальцы свело судорогой. Словно оба сделали шаг навстречу — маленький, робкий, но важный. Хисын шагнул первым. Ближе к Сонхуну. Протянул руку — раскрытую ладонь, безоружную. — Тогда... береги его. Если он выберет тебя. Сонхун посмотрел на эту ладонь. Потом на Хисына. Потом на дверь, за которой, он знал, Джейк сейчас прижимается лбом к стене и считает секунды, сходит с ума от неизвестности. Он пожал протянутую руку. Крепко. По-мужски. Так, что костяшки хрустнули. — Договорились. Джейк влетел в комнату, как только дверь открылась — будто его держали на привязи всё это время и наконец отпустили. Он переводил взгляд с одного на другого, пытаясь прочитать по лицам, что произошло в его отсутствие. Сонхун стоял у окна, засунув руки в карманы, и смотрел на ночной город — расслабленный, почти спокойный. Хисын вернулся в кресло, поджав ноги, но теперь в его позе было меньше напряжения, плечи не взбирались к ушам, пальцы не терзали ткань толстовки. — Что... что вы тут обсуждали? — спросил Джейк. Голос дрогнул, выдавая тревогу, которую он пытался скрыть. — Мужские разговоры, — усмехнулся Хисын. Сонхун обернулся. Посмотрел на Джейка — долго, внимательно, с той теплотой, которая появлялась в его взгляде только когда они оставались вдвоём. Джейк почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, успокаивающее. — А я по-вашему не мужик, да? — обиженно протянул Джейк, переводя взгляд с одного на другого. Хисын посмотрел на него с серьёзностью, достойной профессора, ставящего диагноз. Склонил голову набок, прищурился — так, будто видел Джейка впервые в жизни и пытался заглянуть в самую душу. — Ты принцесса, — вынес он вердикт тоном, не терпящим возражений. — Капризная, с завышенными требованиями к мирозданию и хроническим неумением признавать собственную неправоту. — Что?! — И уши у тебя покраснели, — добавил Хисын, тыча пальцем в его сторону. Джейк машинально взметнул руку к уху — и тут же пожалел об этом, потому что Сонхун, до этого момента хранивший молчание, издал звук, подозрительно похожий на подавленный смешок. — Сонхун! — Джейк развернулся к нему, и в глазах его горело праведное возмущение оскорблённой невинности. — Я ничего не говорил, — поднял руки Сонхун с ангельски невинным выражением. Но уголки его губ предательски подрагивали, а в глубине глаз плескалось что-то тёплое и живое — то, что появлялось только рядом с Джейком. — Это всё он. — И ты с ним заодно. — Я с тобой заодно, — поправил Сонхун. И добавил, едва заметно улыбнувшись так, что эта улыбка осветила всё его обычно суровое лицо: — Даже если ты принцесса. Хисын фыркнул — коротко, но в этом звуке не было ни злости, ни раздражения. Он откинулся на спинку кресла, провёл рукой по волосам, убирая их с лица — и вдруг рассмеялся. Тихо, сбивчиво, будто отвык от этого занятия. Словно забыл, как звучит собственный смех, и теперь удивлялся этому звуку, вырывающемуся из груди. — Господи, — выдохнул он, качнув головой. — Вот придурки — Это ты ещё Джея с Чонвоном не видел, — парировал Джейк, но в его голосе уже не было и следа возмущения. Только тёплая, колючая нежность, которую он никогда не умел прятать — да и не пытался. Сонхун подошёл к нему. Бесшумно, без лишней суеты — так, будто это было самым естественным движением в мире. Встал рядом. Близко. Плечом к плечу. Джейк ощутил тепло его тела, перетекающее на него. Хисын смотрел на них. На то, как Джейк инстинктивно чуть подался в сторону Сонхуна. Как тот, не глядя, опустил руку и коснулся его пальцев — просто так, для себя, для уверенности, что Джейк здесь, рядом, живой, дышит. И в груди Хисына что-то привычно кольнуло. Не больно — скорее ностальгически, как старая рана, которая ноет перед дождём. Он уже привык к этому чувству. Научился с ним жить, не позволяя ему разрастаться до размеров, которые могли бы причинить кому-то боль. — Ладно, — сказал он, хлопнув ладонями по коленям и поднимаясь. Жест вышел чуть наигранно-бодрым, но Сонхун и Джейк тактично не подали виду. — Пойду знакомиться со своим новым жильём. — Раскладушка неудобная, — предупредил Сонхун. — Пружины торчат. — Я спал на полу в заброшенных складах, — Хисын пожал плечами, натягивая на себя небрежную улыбку, как старую, но привычную одежду. — Раскладушка — это уже люкс. Он двинулся к выходу, но на пороге замер. Обернулся. Красные волосы качнулись, открывая лицо — бледное, уставшее, но на удивление спокойное. В глазах больше не было той лихорадочной надежды, что была раньше, — только тихая, умудрённая годами печаль и странное, трудно объяснимое умиротворение. — Спасибо, — сказал он. Обоим. Не разделяя, кому именно адресованы слова. И вышел, не дожидаясь ответа. Дверь за ним закрылась. Шаги затихли в коридоре — сначала отчётливые, потом всё тише, пока не растворились в общем гуле штаба, в голосах, звонках, бесконечной суете, которая не прекращалась здесь никогда.

***

С того вечера минуло трое суток. Время, достаточное, чтобы раны начали затягиваться, а мысли — обретать очертания. Но для Джейка эти три дня превратились в испытание, которое он нёс на плечах с новой силой — и виной тому был всё тот же человек с красными волосами. Всё это время Хисын оставался в штабе под негласным домашним арестом. Комната — пусть и с минимумом, но удобств. Еда — горячая, но без изысков. Охрана — круглосуточная, вежливая, но неумолимая. Директор Кан был непреклонен: информационная блокада продлится до тех пор, пока Хисын не выложит на стол всё, что знает о структуре, связях и планах мафиозной империи Сокчина. Хисын не спорил. Не пытался бежать. Он молчал — и это молчание говорило громче любых оправданий. Он знал правила. Он сам когда-то жил по ним. Но к концу четвёртого дня даже слепому стало ясно: так дальше не протянуть. Штаб — не крепость. Слишком много людей, слишком много ушей, слишком много глаз, которые могут моргнуть в нужный момент за вознаграждение. У мафии щупальца тянулись далеко. И если Сокчин ещё не знал, где прячется его бывший посредник, — это был лишь вопрос времени. — Тебе нельзя оставаться здесь, — сказал Джейк в очередной раз, когда они сидели в комнате отдыха, сжимая остывшие кружки с кофе. За окном вечерний Сеул переливался неоном и светом фар, а в коридоре кто-то сбивчиво спорил о тактике завтрашней операции. — В штабе слишком оживлённо. Слишком опасно. Хисын развёл руками — жест, в котором проступила вся его накопившаяся усталость. Он держался на удивление спокойно, лишь пальцы подрагивали, выдавая внутреннее напряжение. — И что ты предлагаешь? Снять номер? — Он криво усмехнулся. — Карты под колпаком. Одна покупка — и через час они будут знать всё. Он откинулся на спинку стула, запрокинув голову к потолку. Тени от лампы легли на его лицо, придавая ему почти призрачный вид. Потом провёл рукой по волосам — привычный жест, который Джейк помнил ещё с их школьных лет. Пряди упали на лоб, и Хисын не стал их убирать, будто прячась за этой красной завесой. — У них везде агентура, — продолжил он тише. — В банках, в отелях, в транспортных узлах. Одна ошибка — и я труп. Он говорил об этом так буднично, словно обсуждал погоду на завтра. Но Джейка пробирала дрожь. Он смотрел на руки Хисына — те самые, которые когда-то сжимали его ладонь на школьной крыше, — и видел, как мелко они дрожат. Видел, как он пытается это скрыть. — В нашем жилом комплексе, — слова вырвались прежде, чем Джейк успел их обдумать, — этажом ниже сдаётся квартира. Мы видели объявление на прошлой неделе. Хисын медленно опустил голову. В глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся горьким пониманием. — Аренда — это карта, — напомнил он. — Залог. Договор. Следы. — А если мы заплатим за тебя? — Исключено, — Хисын покачал головой. — Ты и так для меня слишком много делаешь.. Он замолчал. Уставился в стену — точнее, сквозь неё, в какую-то свою, неведомую Джейку бездну. В его взгляде читалась безысходность человека, который перебрал все варианты и не нашёл ни одного приемлемого. Джейк молчал, перебирая в голове возможности. — Я сейчас, — Джейк резко поднялся, чувствуя, как затекли ноги. — Посиди здесь. — Ты куда? — Хисын вскинул голову, и в его глазах на мгновение мелькнул страх. Тот самый, который он так тщательно прятал. Страх остаться одному. — К ребятам. Джейк вышел, оставив за собой закрытую дверь и тишину, в которой Хисын остался наедине со своими мыслями. Джей и Чонвон нашлись в кафетерии — их обычном укрытии в часы затишья. Чонвон сидел, поджав ноги, и с наслаждением уплетал бутерброд, откусывая большие куски и жмурясь от удовольствия. Бордовые волосы его были стянуты в небрежный пучок, несколько прядей выбились и падали на лицо, и он то и дело сдувал их, не прекращая жевать. Джей расположился напротив с неизменной чашкой кофе, которую, казалось, пил уже целую вечность. Глаза его были устремлены в одну точку где-то за окном. — Есть разговор, — начал Джейк, присаживаясь на свободный стул. Край больно впился в бедро, но он не обратил внимания. — Хисыну нужно где-то обитать. Чонвон, настороженно склонил голову. — В смысле — обитать? — переспросил он, прожевав и вытерев губы тыльной стороной ладони. — Он же в штабе ночует. — Ему нельзя тут оставаться, — выдохнул Джейк. — Слишком многолюдно. Слишком велик риск утечки. Сам он не может снять жильё, — думаю, вы догадываетесь почему. — И что ты предлагаешь? — спросил Джей, ставя чашку на стол. Без стука. Аккуратно. От этого спокойствия становилось не по себе. — Чтобы кто-то из вас приютил его на время. На несколько дней. Тишина. Чонвон и Джей переглянулись. В этом взгляде читалось всё — и изумление, и недоверие, и категорическое «нет». Чонвон даже отложил бутерброд и откинулся на спинку стула. — Джейк, ты шутишь? — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягче, чем хотелось, — я его не знаю. Совсем. Он появился из ниоткуда, говорит, что сдаст все данные, но пока только говорит. И ты хочешь, чтобы я впустил его в свой дом? — Он рисковал жизнью... — Или делал вид, что рискует, — перебил Джей. Голос его, в отличие от Чонвона, был спокоен до ледяной отчётливости. Он даже бровью не повёл, только пальцы чуть сжимали пустую теперь чашку. — Мы не знаем, не играет ли он на два фронта. В его мире — в мире мафии — это норма. Джейк сжал челюсть. — Я ручаюсь за него. — Ты ручаешься за человека, которого не видел шесть лет? — Джей поднял бровь. Это был не вопрос — скорее констатация факта, призванная отрезвить. — Шесть лет, Джейк. Это огромный срок. Люди меняются. — Не он, — тихо, но твёрдо сказал Джейк. В кафетерии снова стало тихо. Чонвон вздохнул, потянулся за бутербродом, но так и не откусил — замер, глядя на друга. В его глазах тревожилась забота, смешанная с беспомощностью. — Я не могу, — сказал он наконец. — Понимаешь? Я сплю спокойно только тогда, когда знаю, что вокруг — свои. А он — чужой. — Пока чужой, — поправил Джейк. — Пока чужой, — согласился Чонвон. — И пока это так — я против. Он сделал паузу, будто что-то обдумывая. Потом покачал головой, отводя взгляд. — Прости. Правда. Но нет. Джейк перевёл глаза на Джея. Тот молчал несколько долгих секунд, разглядывая пустую чашку в своих руках. Потом поднял голову, встретился с ним взглядом — и Джейк увидел в этих глазах то же самое, что у Чонвона. Отказ. Только более жёсткий, более непреклонный. — Извини, — произнёс Джей коротко. — Не могу. Джейк кивнул. Не стал уговаривать. Бесполезно. — Спасибо, что выслушали, — сказал он, поднимаясь. Он уже взялся за дверную ручку, когда сзади раздался голос Чонвона — тихий, почти виноватый: — Джейк... ты только не лезь в пекло из-за него, ладно? Я за тебя волнуюсь. Джейк обернулся. Посмотрел на друга — на его взъерошенные бордовые волосы, на встревоженные глаза, на бутерброд, который так и остался лежать на тарелке, нетронутый. — Я в порядке, — сказал он. — Правда. И вышел. Дверь за ним закрылась, но он всё ещё слышал, как Чонвон тихо обронил Джею: — Думаешь, Сонхун согласится? А Джей ответил: — Сонхун сделает так, как захочет Джейк. Джейк замер на секунду, прижавшись лбом к прохладной стене коридора. В груди теснилось что-то тяжёлое, комковатое — невысказанное, недостигнутое. Он знал, куда идти дальше. Но теперь шаги давались ещё труднее. Сонхун сидел в кабинете один. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака его лицо — усталое, с резкими тенями под глазами, обострившимися от бессонницы скулами. Он тоже не спал эти дни — ворочался, думал, прокручивал в голове события, искал ответы на вопросы, которых сам себе боялся задавать. При появлении Джейка он поднял голову. Взгляд его из рассеянного мгновенно превратился в цепкий, внимательный — он умел читать его с полувзгляда. — Что-то случилось? — спросил он, откладывая ручку. Джейк прикрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, будто опасаясь, что их разговор могут подслушать. — Хисын случился. Сонхун молча ждал. Лицо его оставалось непроницаемым — ни один мускул не дрогнул. Только желваки чуть заметно перекатывались под кожей. — Ему здесь небезопасно, — выдохнул Джейк. — В штабе слишком много лишних глаз. Сам он не может снять жильё — любая операция с картой высветит его координаты за считанные минуты. — Что предлагаешь? — голос Сонхуна звучал ровно, без тени эмоций. — Нужно, чтобы он пожил у кого-нибудь. Временно. В кабинете повисла тишина. Сонхун медленно поднялся из-за стола, подошёл к окну, засунув руки в карманы брюк. Плечи его напряглись, спина вытянулась в струну — так он стоял только перед самыми сложными заданиями, когда цена ошибки была непозволительно высока. — Ты уже говорил с остальными? — спросил он, не оборачиваясь. — Да. — Джейк вздохнул. — Джей отказался. Чонвон — тем более. Они не доверяют ему. — Поэтому остался я. Сонхун медленно обернулся. В его глазах сплелись десятки чувств — ревность, страх, нежелание, усталость. И любовь. Та самая, которая заставляла его принимать нелогичные, неудобные, иногда опасные решения — только потому, что их требовал Джейк. — Ты понимаешь, о чём просишь? — тихо спросил он. — Понимаю. Сонхун смотрел на него долго, очень долго. За окном полыхал вечерний Сеул — миллионы огней, равнодушных к их маленькой драме. Где-то там, в этой бесконечной иллюминации, прятались люди, которые хотели смерти Хисына. И если Хисын останется в штабе, они рано или поздно достанут его. — Четыре дня, — произнёс Сонхун глухо. — Не больше. Джейк удивился, но не подал виду: — Почему четыре? — Потому что через четыре дня его ручные щеночки поймут, что он не просто пропал. Значит это дойдёт и до верхушки. Они начнут прочёсывать город. Если он задержится у нас дольше, нас вычислят. Значит, за этот срок он должен либо сдать всех, либо придумать другой план. — А если не успеет? — Будем импровизировать. Сонхун подошёл ближе. Остановился перед Джейком, взял его за руку — сухую, тёплую, чуть дрожащую. Сжал. — Я соглашаюсь не ради него, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Ты понимаешь? — Понимаю, — прошептал Джейк, чувствуя, как внутри разливается облегчение. — Хорошо. Тогда пошли, принцесса.

***

Хисын стоял на пороге квартиры с маленькой сумкой в руках — потрёпанной, старой, видавшей виды. Пальцы его сжимали ручку так крепко, что костяшки побелели. Он смотрел на открывшуюся перед ним дверь так, будто видел райские врата — с надеждой, с осторожностью, с тем трепетом, с каким смотрят на что-то, чего ждал слишком долго и уже перестал верить, что дождётся. В прихожей горел мягкий свет — не яркий, не слепящий, а тот самый, домашний, от которого хочется разуться и пройти босиком. Пахло деревом, свежесваренным кофе и ещё чем-то неуловимо тёплым — может, выпечкой, может, просто уютом. Запах, от которого у самого Джейка до сих пор сжималось сердце, когда он возвращался с работы. Запах, который за шесть лет стал для него синонимом безопасности. — Заходи, — Джейк посторонился, придерживая дверь плечом. Хисын шагнул внутрь. Медленно, осторожно, будто боялся, что пол под ним провалится. Огляделся. Светлая прихожая, вешалка с куртками — сонхуновская чёрная кожаная висела рядом с потёртой джинсовкой Джейка, рукава касались друг друга, будто тоже были парой. Полка с обувью — кроссовки вперемешку с ботинками, чьи-то тапки смешно торчат в разные стороны. Всё просто, обычно, по-домашнему. Настолько обычно, что от этой обычности у Хисына, кажется, перехватило дыхание. — У вас красиво, — сказал он тихо. Голос его дрогнул, сорвался. — Спасибо. Сонхун старается. При упоминании этого имени Хисын слегка напрягся. Плечи его поднялись, спина выпрямилась — защитная реакция, которую невозможно контролировать. Но промолчал. Только огляделся ещё раз, будто запоминал каждую деталь: вот здесь висит зеркало, вот тут стоят их фотографии — Джейк и Сонхун, Чонвон и Джей, какие-то общие, счастливые лица. Из кухни вышел Сонхун. Он остановился в проёме, прислонившись плечом к косяку. Руки скрещены на груди, ноги на ширине плеч — поза, которая говорила всё без слов. Взгляд его был тяжёлым, изучающим. Он смотрел на Хисына так, будто пытался прочитать его мысли, залезть в голову, понять, что тот задумал. В комнате стало тихо. Очень тихо. Только тиканье часов на стене и гул холодильника нарушали эту звенящую тишину. — Правила, — сказал Сонхун. Голос его звучал ровно, без эмоций. — Четыре дня. Не больше. — Я помню, — Хисын кивнул. Подбородок его дрогнул, но он справился, сжал челюсть. — Диван в гостиной. В холодильник можешь заглядывать, но предупреждай. В душ после восьми вечера. Из дома без нас — ни ногой. — Понял. — Если что-то пропадёт... — Не пропадёт. Они смотрели друг на друга. Напряжение висело в воздухе такое густое, что Джейку стало трудно дышать. Казалось, ещё секунда — и оно прорвётся наружу, ударит током, разнесёт всё вокруг. — Ладно, — Сонхун развернулся и ушёл на кухню. Исчез в полумраке, оставив после себя только лёгкий запах кофе и этот тяжёлый взгляд. Хисын выдохнул. Весь воздух вышел из него разом, плечи опустились, голова чуть склонилась. — Нормально, — сказал он, будто убеждая себя. — Я ожидал худшего. — Он просто волнуется, — тихо сказал Джейк. — За тебя. — За нас обоих. Хисын посмотрел на Джейка. Долго. Очень долго. В глазах его плескалось что-то такое, от чего у Джейка сжалось сердце. Там была решимость, и тепло, и та самая любовь, которую он не мог не замечать. — Ты правда хороший, — сказал Хисын. Улыбнулся — мягко, но с огоньком в глазах. — Но я ещё не сдался. — Хисын... — Всё нормально, — перебил он. Улыбка стала шире, теплее. — Покажи, где тут диван. Завтра будет долгий день. Джейк кивнул и пошёл в гостиную. Хисын за ним. Сумка в его руке чуть покачивалась в такт шагам, но шаги стали увереннее. Он не сдавался. Он только начинал. Ночь глубоко укрыла Сеул, когда Джейка вырвал из сна странный звук. Он лежал в постели, ещё не разлепив век, и просто вслушивался в темноту. Что-то шумело, булькало, переливалось — не снаружи, внутри квартиры. И явно не душ. Вода то бежала, то затихала, то снова бежала. Кто-то возился в ванной, переставлял бутылочки, металлически позвякивал металлом. И тихо ругался себе под нос — так, что слова почти не различались, только интонация, знакомая и неуловимо родная. За окном было черно. Никакого рассвета, никаких серых проблесков — только тьма, густая, бархатная, и звёзды, которых в городе почти не видно. Уличные фонари отбрасывали на потолок бледные, дрожащие круги, и в этих кругах танцевали тени. Где-то далеко, на другой стороне города, сонно урчал Сеул — приглушённо, лениво, как зверь, который свернулся клубком и не желает просыпаться. Джейк сел, потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. Волосы торчали во все стороны, в глазах стояла вата. Он натянул первую попавшуюся футболку — старую, растянутую, пахнущую домом — и неслышно ступил босыми ногами в коридор. Звук стал отчётливее. Точно из ванной. И ещё какой-то новый запах — химический, кисловатый, въедливый. Запах краски. Сердце ёкнуло, но Джейк не позволил себе паниковать. Подошёл к двери, постучал костяшками пальцев по филёнке. — Ты там живой? — спросил он негромко, хрипловатым со сна голосом. Внутри на секунду всё стихло — даже вода перестала течь. А потом дверь распахнулась. Из ванной вывалилось облако пара — горячее, влажное, пахнущее аммиаком и перекисью, едкое, щиплющее глаза. Но сквозь него, как сквозь туман, проступила фигура. Хисын стоял на пороге, мокрый с головы до пят. Капли стекали по его лицу, собирались в ямочке над губой, срывались с подбородка и падали на старую футболку — ту самую, в которой он пришёл, — и та прилипла к телу, обрисовывая плечи, ключицы, рёбра. Пар клубился вокруг него, делая фигуру призрачной, почти нереальной, будто он явился из другого измерения. И волосы… волосы больше не были красными. Джейк замер. В груди что-то оборвалось и забилось с новой силой. Коралловый. Мягкий, нежный, почти персиковый оттенок — такой, какой бывает у неба в тот самый миг, когда солнце уже скрылось за горизонтом, но ночь ещё не вступила в свои права. Нежный, приглушённый, странный на этом лице, привыкшем к яркости. Свет из коридора падал на мокрые пряди, и они отливали золотом, будто в них запутались осколки заката. — Ты чего? — выдохнул Джейк. Хисын пожал плечами — устало, но без надрыва. В глазах его не было отчаяния, только лёгкая, почти прозрачная грусть и странное спокойствие человека, который принял решение и не собирается его менять. — Краска, — сказал он. Голос его сел после душа, звучал низко и чуть хрипловато, но ровно. — Красный слишком бросается в глаза. Решил вымыть, заодно попробовать что-то новое. — Но красный же... — Джейк запнулся, не зная, как закончить фразу. — Знаю, — перебил Хисын. Тихо, но твёрдо. Без горечи, без надрыва — просто констатируя факт. — Но сначала выжить, а потом уже быть красивым. Красный я ещё верну. Потом. Когда всё это кончится. Он провёл рукой по волосам, откидывая мокрые пряди назад, и взглянул в зеркало, висевшее в прихожей. Пальцы его запутались в прядях, оттянули одну, поднося ближе к свету, разглядывая оттенок. Губы скривились — то ли недовольно, то ли насмешливо. Но в глубине глаз мелькнул тот самый смех, который Джейк помнил со школы: живой, дерзкий, несмотря ни на что. — Дурацкий цвет, — вынес он вердикт. — Как дешёвый закат на открытке из сувенирной лавки. Джейк смотрел на него и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Этот человек, который когда-то составлял весь его мир, стоял сейчас перед ним посреди ночи — мокрый, измотанный, с дурацким коралловым оттенком на волосах и странной, щемящей уязвимостью во взгляде. И такой домашний, такой живой, такой настоящий, что у Джейка защипало в глазах. — Нормальный цвет, — сказал он. Голос чуть дрогнул, но он не стал этого скрывать. — Красивый. Хисын замер. Посмотрел на него — долго, очень долго, вглядываясь так, будто пытался понять, не шутит ли тот. В его глазах что-то дрогнуло — неуверенная надежда, робкая благодарность, тепло, которое он так долго прятал. — Правда? — спросил он тихо. — Правда. Красивым людям всё к лицу. Хисын улыбнулся. Той самой улыбкой, ради которой Джейк когда-то был готов своротить горы. Мягкой, тёплой, лучистой — такой, что таял лёд в груди и мир казался чуточку светлее. — Спасибо, — сказал он. Опустил глаза, провёл пальцем по краю раковины, собирая разлитую воду. Капля сорвалась с его волос и упала на пол — Джейк услышал этот звук в тишине. А когда Хисын снова поднял взгляд, в нём уже горел тот самый огонёк — прежний, знакомый, живой. — Чай будешь? — спросил он. — Я заварю. Кофе в такую рань — перебор, а кипяток с мятой самое то. Джейк открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент из кухни бесшумно вышел Сонхун. Видимо, тоже проснулся от шума и решил проверить, что происходит. Он замер на пороге, увидев Хисына. Чашка с ещё тёплым кофе застыла в его руке на полпути ко рту. Глаза расширились — всего на мгновение, но Джейк заметил. — Ты что с собой сделал? — наконец спросил Сонхун. — Замаскировался, — усмехнулся Хисын, откидывая мокрые пряди назад привычным жестом. — Теперь я меньше привлекаю внимания. — Ага, — Сонхун хмыкнул, наконец отпив глоток. Глаза его чуть сощурились, и в уголках губ проскользнуло что-то, отдалённо похожее на улыбку. — Теперь ты похож на фламинго. — Лучше, чем на пожарную машину.

***

В штабе в тот день царила привычная суета. Люди сновали по коридорам с папками, кто-то бежал, на ходу поправляя галстук, кто-то спорил у доски, утыканной фотографиями перевозчиков и схемами передвижения грузов. Пахло кофе, типографской краской и тем особым запахом рабочего азарта, который бывает только в местах, где каждое утро может стать последним, но люди всё равно приходят. Хисын сидел в допросной — тесной комнатушке с голыми, выкрашенными бледно-зелёной краской стенами и тусклым, давящим освещением. Напротив него расположился Чонвон с блокнотом и ручкой — настороженный, но старающийся этого не показывать, пальцы его то сжимали, то отпускали ручку, выдавая внутреннее напряжение. В углу, как изваяние, устроился Джей с неизменной чашкой кофе, которую, казалось, он пил уже целую вечность — ни глотка не убавилось за последний час. — Ты всё ещё не назвал главного, — заметил Чонвон, откладывая ручку. В голосе его сквозила усталость — они сидели здесь с самого утра, а прогресс был минимальным. — Всему своё время, — ответил Хисын. Он сидел расслабленно, откинувшись на спинку стула, нога на ногу, руки сцеплены на животе. Но в глазах его, спокойных и чуть насмешливых, залегала сталь человека, который привык торговаться за свою жизнь и не намерен продешевить. — Я не хочу отправиться на тот свет раньше, чем назову последнее имя. — Да кто тебя тронет? — Чонвон повёл плечом, будто его задело недоверие. — Хотя я уже не против сам тебя зарезать. — Не вы, — Хисын покачал головой. Коралловые волосы мягко качнулись, упали на глаза, и он не стал их убирать — словно прятался за этой прядью. — Но, возможно, кто-то из ваших. Утечка есть — вы это знаете не хуже меня. Я вам пока не доверяю. Чонвон открыл рот, собираясь возразить, но Джей, сидевший в углу, качнул головой — коротко, едва заметно. Оставь. Бесполезно. Они работали до самого вечера. Хисын рассказывал про структуру — кто за что отвечает, какие каналы связи считаются защищёнными, а какие на самом деле прослушиваются. Про второстепенных игроков — исполнителей, водителей, бухгалтеров, — тех, кого можно было сдать без риска для жизни. Говорил спокойно, уверенно, иногда усмехался над какими-то деталями — над глупостью людей, которые думали, что их никто не видит. Но каждый раз, когда разговор заходил о боссе или о втором посреднике, о котором никто ничего не знал, Хисын замолкал. Сжимал губы в тонкую нить и качал головой — устало, непреклонно. — Позже, — говорил он. — Когда буду уверен, что вы сможете меня защитить. Джейк вышел из кабинета директора, устало потирая шею. Разговор был долгим и выматывающим — Кан снова требовал результатов, требовал имён, требовал, чтобы Хисын наконец заговорил. Джейк понимал его нетерпение, но понимал и Хисына. Он шёл по коридору, погружённый в свои мысли, и почти не смотрел по сторонам. Поэтому едва не столкнулся с Хисыном, который поджидал его у дверей допросной. Хисын стоял, прислонившись плечом к стене. Коралловые волосы мягко блестели в тусклом свете коридорных ламп, отливая персиковым и золотым — цветом, который Джейк никак не мог привыкнуть видеть на этом лице. В руке он держал бутылку воды — холодную, с капельками конденсата на пластике. Увидев Джейка, он улыбнулся. Той самой улыбкой — мягкой, чуть насмешливой, с прищуром, от которого у Джейка когда-то слабели колени. — Ты забыл, — сказал Хисын, протягивая бутылку. — В кабинете душно, глаза красные. Давно не пил. — Откуда ты знаешь, что я пью воду? — Джейк взял бутылку, повертел в пальцах. Приятный холод обжёг кожу. — Ты всегда пил воду, — Хисын пожал плечами, будто это было само собой разумеющееся, элементарное знание, доступное любому дураку. — В школе. На больших переменах. И после физкультуры. Ты не любил газировку — говорил, что от неё живот болит и шипение раздражает. И сок ты не пил, потому что он слишком сладкий. Только воду. Ледяную. Джейк смотрел на него. Он сам забыл эту деталь — просто пил то, что было под рукой, не задумываясь. А Хисын помнил. Спустя шесть лет помнил, какую воду он любил. Пальцы их соприкоснулись, когда он забирал бутылку. Тёплые, сухие. Хисын не убрал ладонь сразу — чуть задержал, на секунду дольше необходимого, глядя прямо в глаза. В его взгляде не было вызова. Только тихая, щемящая нежность. — Спасибо, — сказал Джейк. Голос прозвучал хрипло — слишком хрипло для простой благодарности. — Мелочь, — Хисын убрал руку, спрятал в карман толстовки. Они не заметили, что за ними наблюдают. Сонхун стоял в конце коридора, сжимая папку с отчётами так, что костяшки побелели, а бумага захрустела под пальцами. Он видел всё. Как Хисын вышел из допросной и занял позицию у стены — не случайно, явно поджидая кого-то. Как улыбнулся, когда показался Джейк. Как протянул воду. Как задержал руку на секунду дольше. Сонхун ничего не сказал. Лицо его оставалось непроницаемым — маска, которую он носил годами. Но внутри всё кипело: ревность, глухая, иррациональная, поднималась откуда-то из глубины, сжимала горло. Он знал, что Джейк не давал повода. Знал, что Хисын просто... заботится? Он развернулся и ушёл быстрым, жёстким шагом, даже не взглянув в их сторону. Хисын проводил его взглядом. Усмехнулся — тихо, беззлобно. — Ревнует, — сказал он, наклоняясь к Джейку так, чтобы никто не услышал. В голосе его скользило что-то похожее на уважение. — Хён... — начал было Джейк, но Хисын не дал ему закончить. — Что? — он посмотрел на него с тем самым вызовом, который Джейк помнил ещё со школьных лет, но в глубине глаз плескалась нежность — мягкая, уязвимая, которую он так старательно прятал. — Ты... Договорить Джейк не успел. — Джейк! — голос Чонвона разнёсся по коридору, звонкий, взволнованный, срывающийся на ходу. Чонвон вылетел из-за угла — запыхавшийся, с растрёпанными бордовыми волосами, которые выбились из небрежного пучка и развевались за плечами. В глазах его горел тот самый огонь, который бывает только в экстренных ситуациях — когда время идёт на минуты, а цена ошибки становится запредельной. — Вон-а? — Джейк обернулся, инстинктивно отступая на шаг от Хисына. — Задание, — выпалил Чонвон, хватая Джейка за локоть. Пальцы его вцепились в ткань рукава с такой силой, что Джейк почувствовал давление даже через плотную куртку. — Первый уровень синей важности. Сонхун и Джей уже в оперативной. — Что случилось? — Джейк напрягся, вся расслабленность момента исчезла, сменившись боевой готовностью. — Груз перехватили. Наши люди в заложниках. Если не успеть к десяти — начнут резать. Подробности на месте. Чонвон уже тянул его за собой, но на полпути обернулся — и только тогда заметил Хисына, стоящего у стены с бутылкой воды в руке. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — растерянность, неловкость, желание что-то сказать. — Ты... — Чонвон запнулся, подбирая слова. Потом махнул рукой в сторону, где-то вглубь коридора. — Иди пока к Рики. Он в кафетерии, новости смотрит. Посиди с ним, поболтай. Чтобы не скучал. — Я не собачка, чтобы меня развлекали, — Хисын поднял бровь, но в голосе его не было обиды — скорее лёгкое раздражение человека, которого пытаются отправить в песочницу. — Я знаю, — Чонвон обернулся уже на бегу, бордовые волосы его развевались, как знамя. — Но Рики — единственный, кто ещё не пытался тебя убить или допросить. Так что иди. Пожуйте вместе попкорн. Джейк, быстрей! И они скрылись за поворотом — Чонвон, стремительный и взлохмаченный, и Джейк, который успел бросить на Хисына короткий взгляд через плечо. В этом взгляде было всё: извинение, тревога, обещание вернуться и что-то ещё, чему Хисын не мог подобрать названия. Хисын остался стоять в коридоре, глядя на опустевший угол. — Рики, значит, — пробормотал он себе под нос, поворачивая бутылку воды в руках. — Что за Рики? Хотя, наверное, тот парень-японец. Вчера в столовой пялился на меня как на привидение. В это время где-то в оперативной, в полутора этажах выше, Джейк уже надевал бронежилет, проверял магазины и слушал вводную. Сонхун стоял рядом, собранный, как пружина. Он не смотрел на Джейка. Ни разу. Но когда они шли к выходу, его пальцы коснулись запястья Джейка — коротко, едва ощутимо, почти случайно. И так же быстро отпустили. — Будь осторожен, — сказал Сонхун. Не ему — стене, коридору, двери впереди. — Всегда, — ответил Джейк. И они вышли в ночь. ... Операция затянулась до глубокой ночи. Они вернулись в штаб, когда стрелки часов уже перевалили за два, а город за окнами давно погрузился в ту тягучую, предрассветную тишину, которая бывает только в самые глухие часы. Неон погас на половине вывесок, фары машин мелькали редко, будто кто-то заботливо притушил огни, давая мегаполису передышку. Даже башня Lotte World, вечный маяк этого безумного города, пульсировала вполсилы, устав светить всю ночь. В коридорах штаба было непривычно пусто. Дневная суета схлынула, оставив после себя лишь запах кофе, который уже выветрился, превратившись в едва уловимый кисловатый след, да редкие фигуры ночных дежурных, которые провожали их усталыми, понимающими взглядами — свои, бывалые, знающие цену таким возвращениям. Джейк едва волочил ноги. Бронежилет, ещё полчаса назад казавшийся второй кожей, теперь тянул плечи вниз с неумолимой силой. В висках пульсировала тупая боль от недосыпа и адреналина, который резко схлынул, оставив после себя ватную слабость в мышцах и пустоту в голове. Хотелось одного — закрыть глаза и не открывать их хотя бы часов десять. Сонхун шагал рядом, тоже осунувшийся, с резкими тенями под глазами, но держался прямее — сказывалась привычка не показывать слабость даже здесь, в коридоре родного агентства. На скуле у него алела свежая царапина — осколок стекла, когда они выбивали дверь. Он даже не заметил тогда, только сейчас потрогал, поморщился. Чонвон и Джей замыкали шествие, переговариваясь вполголоса — разбирали детали, сверяли показания, распределяли, кому что писать в отчёте. Чонвон то и дело зевал, не прикрывая рта, и Джей, обычно невозмутимый, дважды поправил его, прежде чем махнул рукой и перестал замечать. — Я сейчас упаду, — пробормотал Чонвон, потирая слипающиеся глаза. — Прямо здесь, на полу. И пусть кто-нибудь попробует меня перешагнуть. — Перешагнут, — равнодушно отозвался Джей. — И ноги вытрут. — Ты жесток. — Я реалист. Они свернули в комнату отдыха — ту самую, где ещё днём Хисын ждал их решения, а теперь... Джейк остановился на пороге. Картина, открывшаяся перед ним, вышибла остатки усталости. Хисын спал на маленьком пуфике в углу, поджав ноги и обхватив колени руками — поза, в которой легко угадывалась привычка человека, много ночей проведшего на голом полу, в небезопасных местах, где нельзя расслабиться до конца даже во сне. Коралловые волосы его разметались по подушке, подложенной под голову, и в тусклом ночном свете казались почти пепельными. Лицо, наконец потерявшее дневную настороженность, выглядело моложе — уязвимым, почти детским. Ресницы длинными тенями падали на щёки, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, глубокое. А рядом, на втором пуфике — явно придвинутом поближе, — спал Рики. Он свернулся калачиком, подложив под щёку собственную ладонь, и выглядел ещё моложе своих лет — мальчишка, которого судьба закинула во взрослую опасную игру. Его тёмные волосы растрепались, одна прядь упала на глаза, и он время от времени морщил нос во сне, будто пытался её сдуть. Даже во сне он держал руку на поясе — там, где обычно висела рация. Привычка стажёров, которые боятся пропустить вызов. Они лежали так, что их головы почти касались — Хисын, которого Джейк знал ещё с детства, и Рики, появившийся здесь всего несколько месяцев назад. Такой же неловкий, такой же ищущий. И в этой картине было что-то трогательное, почти семейное. — Смотрите-ка, — тихо произнёс позади Джей. В его обычно бесстрастном голосе вдруг проступило нечто неожиданное — что-то похожее на умиление. Он смотрел на спящую пару, и уголки его губ чуть приподнялись — настолько чуть-чуть, что заметить это мог только тот, кто знал его много лет. — Выглядят как отец и сын. Чонвон подавил смешок, прикрыв рот ладонью. — Отец? — переспросил он шёпотом. — Хисын? Ему ещё и тридцати нет. — Возраст не главное, — философски заметил Джей, возвращая лицу привычную непроницаемость. Но тепло из глаз не исчезло полностью. Хисын во сне вздохнул — глубоко, почти с облегчением, — и чуть повернул голову, утыкаясь носом в подушку. Рики что-то пробормотал — неразборчиво, жалобно, и натянул край своего пледа на ухо. — Хорошо им, — выдохнул Чонвон с искренней, почти детской завистью. — Мерзавцы. Спят, а мы тут... — Доклады писать, — закончил за него Джей. — Пошли. Нечего на них пялиться. Он развернулся первым, увлекая Чонвона за собой — тот упирался, но не сильно, только бросил на спящих прощальный, чуть завистливый взгляд. Джейк задержался на секунду. Посмотрел на Хисына — на его безмятежное, наконец-то спокойное лицо, на расслабленные пальцы, которые даже во сне не сжимались в кулаки. Рядом Рики шумно втянул носом воздух и перевернулся на другой бок, поджав колени к животу. Хисын и правда напоминал отца — уставшего, вымотанного, присевшего на минутку и провалившегося в сон. Отец, который не выспался за последние полгода и наконец-то позволил себе расслабиться, потому что рядом — свои. — Идём, — Сонхун коснулся его локтя. Тоже усталый, тоже с тенью на дне глаз, но держащийся. — Надо сдать отчёт. Джейк кивнул и вышел следом. Свет в оперативной горел вполнакала — кто-то из дежурных пожалел ночные глаза и притушил лампы. На столах громоздились папки, карты, распечатки, какие-то схемы, торчали флешки из ноутбуков. Пахло озоном от работающей без остановки техники и тем особенным, въедливым запахом, который остаётся после долгого сидения многих людей в одном помещении. Они разобрали задание за сорок минут. Сонхун диктовал, Джейк писал, Чонвон подписывал бумаги, Джей сверял факты — и иногда тихо, почти неслышно поправлял их, когда они ошибались в датах или позывных. Работали механически, на автопилоте, сберегая остатки сил для того, что нужно было сделать, а потом — для дороги домой. — Груз изъят, заложники освобождены, четверо задержаны, — подвёл итог Сонхун, откидываясь на спинку стула. — Двоих пришлось оставить там, но это уже не наша забота. — Потери? — спросил Джей, хотя сам знал ответ. — Никто из наших не пострадал, — ответил Джейк, ставя последнюю подпись. — Только Сонхун поцарапался. И у Чонвона синяк под глазом. — Я просто не в ту сторону отскочил, — буркнул Чонвон, потирая фиолетовеющую скулу. — И вообще, это ерунда. А вот ты... — он посмотрел на Джейка, — ты в бронике потел, как... неважно. Короче, все живы. — Готово, — объявил Джей, закрывая ноутбук. — Завтра с утра отдадим Кану. Сейчас — всем спать. Четыре часа утра уже скоро. Чонвон зевнул так широко, что, казалось, сейчас вывихнет челюсть. — Я не доеду до дома. Я усну в машине. — Тогда спи в машине, — равнодушно отозвался Джей. — Я тебя разбужу, когда приедем. — А если ты тоже уснёшь? — Я никогда не сплю за рулём. — А вдруг? — Чонвон. — Ладно-ладно. Они поднялись почти одновременно — усталые, помятые, с красными от недосыпа глазами, но живыми. Задание выполненным. Груз на месте. Свои — дома. Джейк потянулся, хрустнув позвоночником, и вдруг вспомнил: — Хисын. Сонхун, который уже взялся за дверную ручку, замер на секунду. Лицо его ничего не выражало — но плечи чуть напряглись. — Разбуди его, — сказал он ровно. — И Рики тоже. Пора ехать. Они не изменили позы — так и лежали, два уставших человека на двух пуфиках, придвинутых друг к другу. Рики теперь спал на спине, раскинув руки в стороны, и больше всего напоминал морскую звезду — ту, что выбросило на берег и теперь лень ползти обратно в воду. Хисын свернулся по-прежнему клубком, но одна его рука свесилась с пуфика, почти касаясь пола. — Хисын, — позвал Джейк тихо, опускаясь на корточки рядом. — Просыпайся. Домой пора. Никакой реакции. — Хисын-а. Ресницы дрогнули. Потом ещё раз. Хисын сморщил нос, как ребёнок, которого будят в детский сад слишком рано, и медленно, с неохотой открыл глаза. Они были мутными после сна, в них плавала усталость, а зрачки долго фокусировались на лице Джейка. — А? — выдавил он хрипло. — Что? — Всё кончилось, — сказал Джейк. — Мы домой едем. — Уже? — Хисын сел, потёр лицо ладонями, сгоняя сон. Коралловые волосы его стояли дыбом — смешные, взъерошенные, совсем не такие, как днём. — Который час? — Полчетвёртого. — Боже, — он снова откинулся на подушку, прикрывая глаза. — Дайте ещё пять минут. — Не дадим, — отрезал Сонхун, стоявший в дверях. — Вставай. Дома доспишь. Хисын приоткрыл один глаз, посмотрел на него. Потом тяжело вздохнул, будто перед ним стояла непосильная задача, и начал подниматься — медленно, с кряхтением, как дед после долгой зимы. — А Рики? — спросил он, кивая в сторону второго пуфика. — Нишимура, вставай, — позвал Чонвон, подходя ближе. Он потрепал того по волосам — осторожно, легко. — Спишь, боец? Рики вздрогнул, вскинулся — рука его автоматически метнулась к поясу, где обычно висела рация, — и только потом он осознал, где находится. — Всё? — спросил он севшим голосом. — Всё, — подтвердил Джей. — Спасибо, что присмотрел. Рики перевёл взгляд на Хисына, который уже стоял на ногах — пусть едва держался, но стоял. Улыбнулся — сонно, но довольно. — Он хороший, — сказал Рики, ни к кому не обращаясь. — Рассказывал истории. Правда, потом заснул на середине. — Не удивительно, — усмехнулся Джейк. Хисын сделал вид, что не слышит. Натянул толстовку, которая съехала на бок, и, шатаясь, двинулся к выходу. — Кто с кем куда? — спросил он, не оборачиваясь. — Ты с нами, — ответил Сонхун. — Ты, я, Джейк. Рики с Чонвоном и Джеем поедут на другой машине. Хисын кивнул — и исчез в коридоре, бормоча что-то про «дурацкие задания» и «спать хочу». Рики посмотрел ему вслед, потом на Джея: — Он всегда такой? — Какой? — Ну... — Рики замялся, подбирая слово. — Трогательный? Сонный и трогательный? Чонвон фыркнул, прикрывая рот ладошкой. — Только по ночам, — ответил Джей вместо него. — Днём он колючий. И они все вышли в коридор — уставшие, живые, готовые наконец-то добраться до своих постелей. До своих домов. До той тишины, которая бывает только после законченного дела, когда можно выдохнуть и не бояться, что в следующую секунду завоет сирена. Домой. Наконец-то домой. Вечер опустился на квартиру мягкими, бархатными сумерками. За окнами догорал закат — последние золотые лучи скользили по стенам, прежде чем уступить место синему, густеющему небу. Где-то внизу, в наливающемся вечерним шумом городе, просыпалась ночная жизнь — но здесь, на шестнадцатом этаже, царил покой, нарушаемый лишь редкими звуками с кухни. Джейка вырвал из сна смех. Он лежал в постели, ещё не разлепив век, и просто слушал. Голоса на кухне — один низкий, с паузами между фразами, другой звонче, подвижнее. И этот смех — громкий, заливистый, почти мальчишеский. Джейк не сразу узнал его: так свободно, так беззащитно Хисын не смеялся с момента своего появления. Второй голос — низкий, невозмутимый, с характерными паузами между фразами — принадлежал Джею. Джейк прислушался: Джей что-то рассказывал, и Хисын заходился смехом, перебивая его какими-то возгласами. За окном давно стемнело, но шторы оставались отдёрнутыми, и в комнату сочился тусклый, янтарный свет уличных фонарей. Город за стеклом гудел — приглушённо, монотонно, усыпляюще. Но в квартире было тепло, пахло свежесваренным кофе и чем-то ещё — кажется, той самой едой, которую Сонхун готовил на ужин. Джейк потянулся, хрустнув затекшей шеей, и сел на кровати. Волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечаталась складка подушки. Он посмотрел на время — шёл восьмой час, он проспал весь день. Натянув чёрную майку и, шлёпая босыми ногами по тёплому полу, направился на кухню. Картина, представшая перед ним, заставила замереть в дверях. Хисын и Джей сидели за столом друг напротив друга. Джей — тот самый Джей, чью улыбку Джейк видел, может, пять раз за всё время знакомства, — сейчас смеялся в голос. Запрокинув голову так, что чёрные пряди разметались по плечам, он издавал звуки, больше похожие на раскатистый смех громилы из дешёвого боевика. А Хисын, согнувшись пополам, держался за живот и беззвучно трясся, пытаясь вдохнуть между приступами хоть немного воздуха. Слёзы катились по его щекам, и он утирал их тыльной стороной ладони, но новые тут же выступали. На столе перед ними стояли две кружки — у Джея с чёрным кофе, у Хисына с чем-то светлым, кажется, чаем, — и опустевшая пачка из-под печенья. Крошки рассыпались по столешнице, на полу тоже было заметно несколько. Видимо, проговорили они уже не один час. — ...и этот стажёр орёт нам, что мы нарушаем технику безопасности! — рассказывал Джей, давясь смехом, но отчаянно пытаясь сохранить хотя бы видимость невозмутимости. — А у Чонвона штаны дымятся! Я серьёзно думал, что сейчас он сам подожжёт того стажёра... — И чем кончилось? — выдохнул Хисын, вытирая мокрые ресницы. — А тем, что сработала пожарная сигнализация. Весь штаб повылетал на улицу. И Чонвон стоял посреди парковки в одних трусах и с пакетом обгоревших чипсов. А на нём ещё... Джей не закончил — Хисын рухнул лбом в стол и захохотал так, что его плечи заходили ходуном. Коралловые волосы разлетелись по столешнице, и в мягком свете кухонной лампы они отливали тёплым, медовым золотом. Вся его фигура — согнутая, трясущаяся, беззащитная — казалась Джейку почти нереальной. Словно он смотрел на чужого человека, а не на того напряжённого Хисына, который поселился у них несколько дней назад. Джейк переводил взгляд с одного на другого и не верил. — Это... как вообще? — спросил он с порога. Джей повернулся к нему. Глаза его ещё блестели от смеха — событие редчайшее, почти историческое. Даже сейчас, встретившись взглядом с Джейком, он не смог полностью стереть с лица эту лёгкую, непривычную улыбку. Она делала его моложе, проще, человечнее. — Рассказываю твоему... другу, — он кивнул в сторону Хисына, — о наших трудовых буднях. — О трудовых буднях? — переспросил Хисын, выпрямляясь и промокая глаза уголком футболки. — О том, как вы едва не спалили оперативный штаб? — Технически, — поправил Джей, поднимая указательный палец, — это был Чонвон. Это он жарил чипсы на серверной стойке. — На серверной стойке?! — взвизгнул Хисын. Хисын снова захохотал, но уже тише — устало, довольно. Откинулся на спинку стула, запрокинул голову, и Джейк снова поймал себя на том, что смотрит на него. На то, как играет свет на его волосах, на тени от ресниц на щеках, на эту улыбку — живую, настоящую, не для кого-то, а просто так. Джейк моргнул, тряхнул головой и отвернулся к кофемашине. Пальцы слегка дрожали, когда он доставал из шкафчика чашку. — Я думал, последний человек, с кем Хисын найдёт общий язык, — это ты, — бросил он через плечо, стараясь, чтобы голос не выдал его смятения. Джей и Хисын переглянулись. Коротко, но многословно. В этом обмене взглядами читалось нечто, чему Джейк не мог подобрать названия — какая-то тайная договорённость, молчаливое взаимопонимание, которое возникает только у людей, распознавших друг в друге родственные души. — Ты же сам при первой встрече не испугался, — пожал плечами Джей, возвращая лицу привычную невозмутимость. Только в уголках глаз ещё пряталась предательская искра. — Я же не настолько страшный — Я дышать рядом с тобой боялся. — А я научился дышать в присутствии людей, которые могут меня убить одним взглядом, — парировал Хисын. — А ты, к слову, правда наводишь ужас. — Лестно, — отозвался Джей, и в его голосе мелькнуло что-то напоминающее удовольствие. Джейк забрал свою кружку, прислонился к стене и принялся наблюдать за этой неожиданной парой. Хисын, поймав его взгляд, перевёл на него глаза. Улыбнулся — тепло, по-свойски, без той нарочитой нежности, которая иногда проскальзывала в последние дни. Просто улыбнулся, как старому приятелю. — Твой друг, — сказал он, кивнув на Джея, — Классный. Жаль, что не на моей стороне. — Он вообще ни на чьей, — усмехнулся Джейк. — Он сам по себе. — Тем ценнее. Джей фыркнул — коротко, сквозь нос, — но ничего не ответил. Отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает ночной город, сияющий за стеклом. Но Джейк видел краем глаза: он всё ещё улыбался. Скрыто, украдкой, но улыбался. — Ладно, — Хисын потянулся, хрустнув плечами. Движение вышло кошачьим, гибким. — Пойду собираться. Сонхун сказал, через час выдвигаемся. Он поднялся, собрал со стола свою кружку и опустевшую пачку из-под печенья. Проходя мимо Джейка, замедлил шаг. Свет из коридора упал на его лицо — длинные ресницы отбросили тени на щёки, губы чуть приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но передумал. В этом освещении он казался вырезанным из старой фотографии — красивым, далёким, почти недосягаемым. — Ужинайте без меня, — произнёс он негромко. И ушёл в гостиную, к своему дивану. Джейк остался на кухне вдвоём с Джеем. Тот всё ещё стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел куда-то вдаль. — Он на самом деле хороший, — сказал Джей, не оборачиваясь. В его голосе не было обычной стали, только спокойная констатация факта. — Да. — Но я за ним всё равно приглядываю. — Я тоже. Джей усмехнулся — едва слышно, одними уголками губ. Затем допил остывший кофе, поставил кружку в мойку и, не прощаясь, пошёл к Сонхуну в комнату. А Джейк остался стоять у окна. Ночной Сеул переливался за стеклом миллионами огней — усталый, вечный, равнодушный. Где-то там, в этой бесконечной иллюминации, текла чья-то жизнь, чья-то боль, чья-то любовь. А здесь, в тёплой полутьме кухни, он думал о том, как странно всё переплелось. Ещё неделю назад он не знал, дышит ли Хисын. А сегодня тот спал на их диване, смеялся с его другом и был таким красивым, что у Джейка до сих пор ныло в груди. Он сделал глоток кофе — горького, обжигающего. Поставил чашку на подоконник и долго смотрел в темноту, не видя ничего перед собой. ... Позже, в штабе, когда рабочий гул штаба понемногу стихал, сменяясь ночной суетой, Чонвон отозвал Джейка в сторону. Они только что закончили очередной допрос Хисына — тот снова ушёл от прямых ответов, ловко лавируя между правдой и недомолвками. Чонвон вышел из комнаты с таким лицом, будто жевал лимон, и, поймав взгляд Джейка, едва заметно кивнул в сторону пустующего коридора за допросной. — Надо поговорить, — сказал он тихо, когда они отошли подальше от чужих ушей. Коридор здесь был узким, плохо освещённым — лампы дневного света мерцали где-то вдалеке, оставляя этот участок в полумраке. Стены выкрашены в больнично-зелёный, пол выложен дешёвой плиткой, которая противно скрипела под ногами при каждом шаге. Пахло затхлостью и старыми бумагами — где-то рядом был архив, и его дыхание пропитало всё вокруг. Гул ламп — мерный, почти гипнотический, — сливался с далёкими голосами из кафетерия, где кто-то смеялся и звенел посудой, и от этого контраста тишина здесь казалась ещё гуще. Чонвон огляделся — никого. Тени лежали на стенах длинными размытыми полосами, и в этом полумраке его лицо казалось старше, резче, почти чужим. — Я чувствую, что что-то не так, — произнёс он, понизив голос почти до шёпота. Брови его сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию, из-за чего ямочки на щеках стали чуть виднее. — В смысле? — Джейк невольно перешёл на шёпот. Сердце забилось быстрее — Чонвон редко бывал таким серьёзным. — С Хисыном, — Чонвон провёл рукой по лицу. Жест вышел усталым, почти отчаянным, будто он пытался стереть невидимую паутину. Бордовые волосы его растрепались — он всё время запускал в них пальцы, пока думал, — и теперь торчали в разные стороны. — Мафия не могла так просто его отпустить. Он же посредник. Правая рука. Таких просто так не теряют. Их либо убивают, либо возвращают. Третьего не дано. Он говорил и смотрел куда-то в стену, мимо Джейка, — будто пытался разглядеть там ответы, написанные невидимыми чернилами. В его глазах плясали тени сомнений, и Джейк вдруг подумал, что Чонвон, наверное, не спал уже несколько ночей — так же, как и он сам. — Он не отпущен, — возразил Джейк, но голос его прозвучал неуверенно, даже для собственных ушей. — Он сбежал. Сам. Я видел. — А ты уверен? — Чонвон резко повернулся к нему, посмотрел прямо в глаза. Взгляд его был тяжёлым, пронзительным — таким Джейк видел его только перед самыми опасными заданиями, когда на кону стояли жизни. — Ты уверен, что он этого хотел? Что это не часть большого плана? Что он не работает на них до сих пор, а мы просто купились на красивую историю? Джейк молчал. Слова застряли в горле, превратились в колючий ком, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. Он вспомнил лицо Хисына — его красные от слёз глаза, его дрожащие губы, его «я не умею быть тебе просто другом». Вспомнил, как тот выбросил свой телефон в окно, как ударил лысого, как закрыл его собой. Можно ли такое подделать? Можно ли играть настолько убедительно? В коридоре повисла тишина — та самая, тягучая, какая бывает только в старых зданиях, где даже воздух пропитан чужими тайнами. Гул ламп стал громче, будто они тоже прислушивались. Где-то далеко, эхом, чей-то смех — и снова тишина. — Я не знаю, — честно сказал Джейк. Голос его сел, охрип, стал чужим. — Я правда не знаю. — Вот и я не знаю, — вздохнул Чонвон. Он провёл рукой по лицу ещё раз — теперь уже медленнее, будто пытаясь стереть с себя всю эту усталость, все эти сомнения, все эти бессонные ночи. Плечи его опустились, и он вдруг показался Джейку не тем громким, вечно смеющимся Чонвоном, а просто уставшим человеком, который слишком рано повзрослел. — Но если это часть плана, то мы для них — открытая книга. Они знают, где мы, что мы делаем, куда ездим. А если он правда пытается помочь… тогда мы тем более должны быть осторожны. Нельзя его светить. Нельзя, чтобы его увидели с нами. Он прислонился плечом к стене, засунул руки в карманы джинсов. Ссутулился — так, как делал всегда, когда думал о чём-то тяжёлом, что не давало ему спать. — Что ты предлагаешь? — спросил Джейк. — Ему нельзя так часто появляться на улице, — Чонвон говорил тихо, но твёрдо, будто прокручивал этот план в голове уже несколько дней. — Тем более ездить с вами в штаб. Если за ним следят — а я почти уверен, что следят, такие люди, как Сокчин, не отпускают своих посредников просто так, — нас всех вычислят. И тогда… — он не договорил, но этого и не требовалось. Джейк видел продолжение в его глазах: зачистка, смерть, провал. — Думаешь, всё настолько серьёзно? — Думаю, — Чонвон кивнул. Потом посмотрел на Джейка — долго, внимательно, с какой-то особенной теплотой, от которой у того сжалось сердце. — И Сонхуну скажи. Пусть тоже будет осторожнее. Он у нас горячая голова, особенно когда дело касается тебя. — Ладно. Чонвон отлепился от стены, подошёл ближе. Положил руку ему на плечо — тяжёлую, тёплую, надёжную. Пальцы его чуть сжались, передавая поддержку без слов. Так, как умел только Чонвон — говорить молчанием громче, чем криком. — Я просто волнуюсь, Джейк-и, — сказал он тихо. — За тебя. За всех нас. Но за тебя — особенно. Ты слишком близко к нему. Ты не можешь быть объективным, а сейчас объективность нужна как никогда. В глазах его была тревога. Настоящая, не наигранная — не та, что появляется по долгу службы, а та, что рождается только из любви. — Я знаю, — Джейк накрыл его руку своей, чувствуя, как тепло чужой ладони проникает сквозь ткань куртки. — Спасибо тебе. За то, что думаешь об этом. За то, что не молчишь. Чонвон улыбнулся — устало, но тепло. Ямочки на щеках проступили на секунду — две маленькие впадинки, — и снова исчезли, стёртые усталостью. — Иди уже, — сказал он. — У тебя там… дела. И помни, что я сказал. Будь осторожен. Вы все будьте осторожны. Он развернулся и пошёл по коридору, в сторону кафетерия. Шаги его гулко разносились в тишине — сначала громкие, потом всё тише и тише, пока не стихли совсем. Бордовые волосы мелькнули в полумраке — яркое пятно в серой мгле, — и исчезли за поворотом. А Джейк остался стоять в пустом коридоре. Он прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза. Гул ламп давил на уши, где-то капала вода — кап, кап, кап, — и этот размеренный звук был единственным, что нарушало тишину. Пахло затхлостью и его собственным страхом. Мысли путались, наскакивали друг на друга, как встревоженные птицы. Хисын. Его улыбка — та самая, фальшивая, которую он надевал для всех. Его забота — тихая, почти незаметная, которую он проявлял только тогда, когда думал, что никто не видит. Его взгляд — тот самый, которым он смотрел на Джейка в коридоре, прежде чем развернуться и убежать. И слова Чонвона, которые теперь звучали в голове, как приговор: «Ты уверен, что он этого хотел? Что он не работает на них до сих пор?» Он не знал. Он правда не знал. И от этого незнания внутри всё переворачивалось. ... Когда они вернулись домой, Джейк пересказал этот разговор Сонхуну. Хисын уже ушёл в гостиную — они слышали, как скрипнул диван, когда он опустился на него, как он ворочался, устраиваясь поудобнее, как взбивал подушку. Потом всё стихло — только тихое, ровное дыхание из-за неплотно прикрытой двери. Сонхун сидел за кухонным столом, крутил в пальцах остывшую кружку чая и смотрел в одну точку на стене. Джейк стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. За окном горел ночной Сеул — миллионы огней, рассыпанных по чёрному бархату, как осколки звёзд. Он смотрел на них и думал о том, что сказал ему Чонвон. О том, что сказал Сонхун утром. О том, как Хисын смотрел на него все эти дни. В комнате было темно — они не зажигали свет, только уличные фонари пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу длинные, причудливые тени. Пахло остывшим кофе и чем-то неуловимо домашним — может, деревом старой мебели, может, просто уютом, который они сами создали за эти годы. — Знаешь, — сказал вдруг Сонхун. Голос его звучал глухо, устало, но в этой усталости было что-то новое — не бессилие, а спокойное, выстраданное принятие. — Я смотрел на него сегодня. Весь день. На допросе. В коридоре. Даже когда он просто сидел и молчал. Джейк повернул голову, но не отошёл от окна. Лоб всё ещё касался холодного стекла, и это помогало не провалиться в пустоту. — И что? — Он правда тебя любит, — Сонхун усмехнулся. Коротко, безрадостно — так усмехаются люди, которые признают поражение. — Я думал, что смогу ненавидеть его за это. Думал, что будет легче, если я просто решу, что он враг. Соперник. Угроза. Но не могу. — Почему? — Потому что я вижу себя, — Сонхун поднял на него глаза. В полумраке они блестели — то ли от влаги, то ли просто от света уличных фонарей, падающего на лицо. — Шесть лет назад. Когда ты только появился. Когда я впервые тебя увидел — на том мосту, мокрого, дрожащего, с пустыми глазами. Я тоже смотрел на тебя так. Как будто ты — единственный свет в этом чёртовом городе. Как будто если ты исчезнешь, то и мир исчезнет вместе с тобой. Джейк молчал. Сердце его колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как кровь пульсирует в висках. — Я не ревную, — продолжил Сонхун. — Вернее, ревную. Бешено. Но я понимаю, если бы не он — если бы он не нашёл тебя тогда, в школе, не был рядом, не обещал забрать тебя, — ты мог бы не дожить до нашей встречи. Ты мог бы прыгнуть с того моста раньше, чем я успел тебя поймать. И за это я должен быть ему благодарен. За то, что он сохранил тебя для меня. Он встал. Подошёл к окну — медленно, почти неслышно, как всегда, когда не хотел тревожить. Встал за спиной Джейка так близко, что тот чувствовал тепло его тела сквозь тонкую ткань футболки. Чувствовал его дыхание — прерывистое, неровное. — Сонхун-а. — Не говори ничего, — перебил Сонхун. Голос его дрогнул — впервые за весь разговор, — и в этом дрожании было столько уязвимости, что у Джейка перехватило дыхание. — Просто… дай мне минуту. Одну минуту. Он мягко развернул Джейка к себе. Посмотрел в глаза — долго, пристально, будто пытался запомнить каждую чёрточку, каждый оттенок, каждую тень в глубине зрачков. Потом прижал его к стене — не грубо, но решительно, так, что Джейк почувствовал холодок обоев сквозь тонкую футболку. Ладони Сонхуна легли на его плечи, пальцы чуть сжались, будто он боялся, что Джейк исчезнет, растворится в полумраке. — Я боюсь, — прошептал он. — Я никогда не боялся. Ни на заданиях, ни под пулями. А сейчас боюсь. — Чего? — голос Джейка тоже упал до шёпота. — Что ты выберешь его. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камни. Джейк смотрел на него. На этого человека, который шесть лет назад снял его с моста — не только физически, но и из той бездны, куда он падал всю свою жизнь. Который был рядом всё это время — в болезни и в здравии, в опасности и в затишье. Который сейчас смотрел на него с такой уязвимостью, какой Джейк никогда не видел. Не потому что её не было — потому что Сонхун всегда прятал её за маской спокойствия, за сталью в голосе, за «я в порядке». — Не выберу, — сказал он. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Сонхун выдохнул — долго, прерывисто, будто сбрасывая с плеч невидимую гору. И, медленно наклонившись, поцеловал его. Это был не тот нежный, осторожный поцелуй, что в машине несколько дней назад. Тот был вопросом — этот был ответом. Жадным, собственническим, почти отчаянным. Сонхун целовал так, будто хотел стереть все сомнения, все страхи, всех соперников, всё прошлое, которое стояло между ними. Руки его сжимали плечи Джейка, прижимая к стене, не давая отстраниться, — и в этой хватке было не насилие, а мольба. Джейк отвечал. Его собственные руки поднялись и легли на затылок Сонхуна, пальцы запутались в тёмных волосах, притягивая ближе. А потом Сонхун оторвался от его губ и опустился ниже — к шее. Джейк почувствовал горячее дыхание на коже, и по телу его побежали мурашки. Губы Сонхуна коснулись нежной кожи над ключицей — сначала легко, почти невесомо, потом настойчивее. Первое прикосновение — лёгкое посасывание, от которого по телу Джейка разлилось тепло. Сонхун делал это нарочито медленно, будто хотел, чтобы Джейк запомнил каждое мгновение, каждое прикосновение, каждую секунду. Губы его втягивали нежную кожу, язык проводил по месту укуса — влажно, горячо, — и Джейк чувствовал, как кровь приливает к лицу, как сердце колотится где-то в висках. — Хун, — выдохнул он. — Пусть видят, — шепнул тот, не отрываясь. Он перешёл на другое место — чуть выше, ближе к ключице. Снова поцелуй, снова лёгкое посасывание, от которого Джейк вцепился пальцами в его плечи, сминая ткань футболки. Сонхун оставлял след за следом, методично, тщательно, будто ставил свою подпись на холсте, который принадлежал только ему. — Чтобы он знал, — шептал он между поцелуями. — Чтобы никто не сомневался. Джейк чувствовал, как эти метки горят на коже — не больно, но ощутимо. Как напоминание. Как обещание. Как тихая, собственническая правда, которую Сонхун не мог выразить словами и выражал иначе. — Ты мой, — Сонхун поднял голову, посмотрел в глаза. В полумраке его зрачки были расширены, дыхание сбилось, губы припухли. — Понял? Мой. Ничей больше. Джейк смотрел на него. И понял, что никуда не хочет уходить. Ни сейчас, ни через год, ни через десять лет. — Понял, — сказал он. Сонхун выдохнул. Прижался лбом к его лбу — крепко, до лёгкой боли, будто хотел впечатать этот момент в память. Стоял так, тяжело дыша, и его руки всё ещё лежали на плечах Джейка, удерживая, не отпуская. — Прости, — прошептал он. — Замолчи, — перебил Джейк. — Ты мой. Я твой. Всё просто. Это мы сами всё усложнили. Сонхун усмехнулся. Устало, но довольно. Уголки его губ дрогнули и поползли вверх — медленно, будто он сам не был уверен, имеет ли право на эту улыбку. — Просто, — повторил он. — Конечно. «Просто». Ты, я, он и шесть лет боли. Очень просто. — Заткнись. — Молчу. Они стояли так, обнявшись, в темноте кухни. За окном шумел Сеул, где-то в гостиной спал Хисын, не зная о том, что только что произошло. А они просто стояли и молчали. Сердца их бились в одном ритме — не сразу, сначала сбивчиво, но потом ровно. Спокойно. Как будто всё наконец встало на свои места. ... Утро началось не с будильника и не с запаха кофе. Оно началось с памяти — той самой, что накрывает прежде, чем ты успеваешь открыть глаза. Джейк проснулся от собственного дыхания — слишком быстрого, слишком поверхностного, будто он бежал во сне и не мог остановиться. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Он ещё не открыл глаза, но уже знал, что случилось что-то важное. А потом вспомнил. Ночь. Кухня. Холодная стена за спиной и горячие губы Сонхуна на шее. Его руки, прижимающие к обоям. Его дыхание — прерывистое, жадное, собственническое. Джейк сел на кровати так резко, что едва не свалился на пол. Простыня сползла, запуталась в ногах, и он несколько секунд просто сидел, пытаясь выровнять дыхание. За окном только начинало светать — серый, неуверенный рассвет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисовал на стене бледные полосы, и в этом свете пылинки танцевали медленно, лениво, будто само время ещё не проснулось. Где-то вдалеке уже гудел город — первые машины, первые трамваи, первые шаги на мокром асфальте. Джейк потянулся, хрустнул шеей — и замер. Шея болела. Не сильно — скорее, тянуло, саднило, — но этого было достаточно, чтобы воспоминания нахлынули с новой силой. Кровь прилила к лицу, и он почувствовал, как горят щёки. Он встал. Медленно, осторожно, будто боялся, что тело не послушается. Подошёл к зеркалу на дверце шкафа и мельком глянул на себя. Лохматый, заспанный, в старой футболке, которая когда-то была серой, а теперь выцвела до непонятного оттенка. Ничего особенного. Обычное утро. Потом опустил взгляд ниже. И замер. Его шея… Боже. Тёмные следы покрывали кожу от самой челюсти до ключицы. Они были везде — яркие, свежие, невозможные. Некоторые побледнее, почти розовые, будто Сонхун в тот момент ещё сдерживался. Другие — глубокие, фиолетовые, с отчётливыми очертаниями губ, будто он поставил печать. Они поднимались почти до самого подбородка и спускались ниже воротника футболки, скрываясь где-то там, на груди, — и Джейк не помнил, когда Сонхун успел добраться до груди. Наверное, когда он сам уже перестал соображать. — Твою мать, — выдохнул он. Он провёл пальцами по самому большому следу — чуть выше левой ключицы, там, где кожа была особенно нежной. Она отозвалась лёгкой, саднящей болью, и эта боль была почти приятной — как напоминание. Как доказательство. Это не сойдёт и за день. Даже за два. Даже за три. Дверь открылась без стука — Сонхун никогда не стучал, даже когда Джейк просил. Он вошёл, держа в одной руке кружку с кофе, и остановился на пороге, прислонившись плечом к косяку. Увидел Джейка у зеркала, увидел его вытянутое лицо, увидел, как он трогает свою шею, — и усмехнулся. Медленно, довольно, с той самой ленивой грацией, от которой у Джейка всегда подкашивались колени. Скрестил руки на груди — в этой позе он был похож на довольного кота. — Доброе утро. — Ты что наделал?! — Джейк развернулся к нему всем телом, ткнув пальцем в свою шею. Глаза его горели возмущением, щёки пылали, и он, наверное, выглядел сейчас не грозно, а скорее как рассерженный щенок. — Ты это видишь?! — Вижу, — спокойно ответил Сонхун. Даже довольно. Даже слишком довольно. Он отпил кофе, не сводя глаз с Джейка, и в этом взгляде было что-то собственническое, что-то такое, от чего у Джейка перехватывало дыхание. — Вижу?! — Джейк зашипел, стараясь не разбудить Хисына, но голос его всё равно срывался на повышенные тона. — Сонхун, я в таком виде в штаб идти должен! Там Чонвон! Там Джей! Там… там… Он осёкся, не договорив. Но они оба знали, кого он имел в виду. Его имя повисло в воздухе невидимой тенью, и на секунду в комнате стало тихо. — А что Хисын? — Сонхун отлепился от косяка, подошёл ближе. Остановился в полуметре — достаточно близко, чтобы Джейк чувствовал тепло его тела, но достаточно далеко, чтобы не касаться. В глазах его плясали чертики, но за ними, в глубине, пряталось что-то серьёзное. Что-то, о чём он не говорил вслух. — Пусть видит. — Ты специально?! — Конечно специально. Джейк открыл рот, закрыл, снова открыл. Воздух кончился, слова кончились, и единственное, что он мог сделать, — это схватить подушку с кровати и запустить в Сонхуна со всей дури. — Идиот! Сонхун поймал подушку одной рукой, даже не глядя. Даже не моргнув. Рефлексы — спасибо Джею за бесконечные тренировки. — Реакция, — напомнил он. — Заткнись! — Джейк заметался по комнате, как загнанный зверь. Руки его летали в воздухе, он не знал, куда себя деть, за что схватиться. — Что мне с этим делать? У меня тональника нет... Я вообще не знаю, как это делается! Я никогда… никогда… — А Хисын знает, — сказал Сонхун. Голос его был спокойным, почти безразличным, но Джейк слишком хорошо его знал, чтобы купиться. Джейк замер. — Что? — У него в мафии наверняка были всякие… маскировки. Может, научился. Может, даже есть своя косметичка. Ты бы удивился, сколько всего полезного можно узнать в криминальном мире. — Ты предлагаешь мне пойти к нему и попросить замазать следы твоих… твоих… — Следы моей любви, — закончил Сонхун без тени смущения. Он сделал ещё один шаг вперёд, и теперь они стояли совсем близко — так близко, что Джейк чувствовал запах кофе на его дыхании. В его тёмных глазах всё ещё плясали чертики, но голос стал мягче, теплее, и в нём появилась та самая интонация. — Это не стыдно, Джейк-и. Это правда. А правды не надо стыдиться. Джейк запустил в него второй подушкой. Сонхун поймал и эту — левой рукой, даже не расплескав кофе в правой. — Я тебя ненавижу. — Ненавидишь, — согласился Сонхун. Он улыбнулся — той самой редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась на его лице только рядом с Джейком, — и кивнул в сторону двери. — Иди уже. Завтрак готов. И кофе. Тебе понадобится. Он вышел, оставив Джейка одного в комнате. Его шаги затихли в коридоре, и в наступившей тишине Джейк ещё раз посмотрел в зеркало. Потрогал следы. Провёл по ним кончиками пальцев — от челюсти до ключицы, — и по коже побежали мурашки. Это было похоже на карту. На летопись прошедшей ночи. — Боже, дай мне сил, — прошептал он своему отражению. Отражение ничего не ответило. Только смотрело на него — с теми же следами на шее, с тем же румянцем на щеках, с тем же страхом и той же надеждой в глазах. Он вздохнул, одёрнул футболку — бесполезно, вырез слишком широкий, — и пошёл на кухню. Навстречу новому дню. Навстречу Хисыну, который, наверное, уже проснулся. Навстречу неизбежному. Хисын сидел за кухонным столом с чашкой чая, и утренний свет падал на него мягко, почти нежно, высвечивая коралловые волосы, которые сегодня были особенно красивы. Они переливались в лучах солнца, отливали золотом и персиком, и Джейк снова — в который раз — поймал себя на мысли, что Хисын красивый. Очень красивый. По-своему, по-особенному. На нём была простая белая футболка, чуть великоватая, открывающая острые ключицы, и домашние штаны, которые он, кажется, одолжил у Сонхуна. Хисын поднял голову, услышав шаги. Улыбнулся — тепло, открыто, той самой улыбкой, ради которой когда-то можно было горы свернуть и реки повернуть вспять. В его глазах ещё теплилась утренняя сонливость, и он выглядел таким домашним, таким уютным, что у Джейка на секунду защемило сердце. — Доброе утро, — сказал он, кивая на кофемашину. — Кофе будешь? Я тут немного… освоился. Сонхун показал, где что лежит. Он, кстати, очень строгий учитель. Сказал, что если я сломаю его кофемашину, он сломает меня. Я почти поверил. И замер. Улыбка сползла с его лица — не сразу, а медленно, мучительно, как тает снег на ладони. Глаза расширились, потом сузились, потом снова расширились, будто он не верил тому, что видел, будто надеялся, что ему мерещится. Он смотрел на Джейка — точнее, на его шею, — на это созвездие тёмных меток, разбросанных по коже, и не мог отвести взгляд. Каждая метка была как удар. Как гвоздь в крышку гроба, в котором он похоронил свою надежду. Джейк замер в дверях, чувствуя, как краска заливает щёки. Чёрт. Чёрт. Он забыл. Он так растерялся после разговора с Сонхуном, что забыл прикрыться, забыл, что на нём только эта дурацкая футболка с широким вырезом, забыл, что его шея сейчас — открытая книга, исписанная чужими губами. Тишина повисла в воздухе — тяжёлая, густая, почти осязаемая, как дым перед грозой. Слышно было только, как за окном шумит просыпающийся город, как на плите тихо шипит забытая яичница, как где-то в ванной капает вода из незакрытого крана. Словно метроном, отсчитывающий секунды до катастрофы. Хисын смотрел на следы. На каждый из них — по отдельности, по очереди, методично. На самые яркие, что темнели прямо под челюстью, — их было несколько, и они сливались в одно большое пятно. На те, что спускались к ключице, — эти были поменьше, но глубже, с отчётливыми очертаниями губ. На те, что виднелись выше воротника, — их почти не было видно, но они угадывались по лёгкому покраснению. Взгляд его метался от одного к другому, и в глазах плескалась боль — глубокая, настоящая, та самая, которую он пытался спрятать за улыбками и шутками, но сейчас не мог. Сейчас она выплёскивалась наружу, заполняя всё пространство между ними. — Хисын… — начал Джейк, делая шаг вперёд. — Красиво, — сказал Хисын. Голос его звучал ровно, слишком ровно — так говорят люди, которые изо всех сил держат себя в руках, хотя внутри всё рушится. — Он постарался. Я оценил. — Хисын, послушай… — Я сказал, красиво, — перебил он. Улыбнулся — криво, натянуто, но улыбнулся. Мышцы лица помнили, как это делается, даже когда сердце разрывалось на части. — Садись. Кофе будешь? Я сварил свежий. Сонхун сказал, что ты любишь покрепче. — Буду, — тихо сказал Джейк. Он сел за стол — не напротив Хисына, а сбоку, на углу, чтобы не смотреть ему прямо в глаза. Смотрел в свою кружку, в тёмную гладь кофе, в окно, куда угодно, только не на него. Ему казалось, что если он встретится с Хисыном взглядом, то не выдержит. Сломается. Скажет что-то, о чём потом пожалеет. Хисын встал, налил ему кофе из кофемашины. Поставил перед ним чашку — аккуратно, почти церемонно, будто подавал не напиток, а нечто большее. Рука его дрожала — чуть заметно, но Джейк заметил. Он всегда замечал, когда Хисын волновался. — Спасибо, — сказал он, обхватывая кружку обеими ладонями. Тепло обожгло пальцы, и это было почти приятно — хоть что-то настоящее, хоть что-то, что можно почувствовать. — Мелочь. Хисын сел обратно на своё место. Снова уставился в окно, на серое небо, на редкие машины, на голубей, которые жались друг к другу на карнизе. Молчал. Пил свой чай — медленно, маленькими глотками, будто каждое движение давалось ему с трудом. Джейк отпил кофе. Потом ещё. Тишина давила на уши, заползала под кожу, и единственным спасением было говорить. Хоть что-то. Хоть о чём-то. — Слушай, — начал он, чувствуя, как горло перехватывает. — Мне нужно… у меня тут проблема. — Что? — Ты не умеешь… ну… замазывать такое? — Джейк ткнул пальцем в свою шею, чувствуя себя полным идиотом. — Тональником там или… чем-то ещё. Просто идти в штаб в таком виде… Хисын повернулся к нему. Посмотрел долго, внимательно, будто оценивая — серьёзно ли он, не шутит ли, не издевается ли. В его глазах что-то мелькнуло — может быть, удивление, может быть, благодарность за то, что Джейк не делает вид, будто ничего не случилось. Может быть, что-то совсем другое, чему не было названия. — Умею, — сказал он наконец. — В мафии без этого никак. Иногда нужно было менять внешность за пятнадцать минут — синяки, шрамы, татуировки прятать. Нас учили. — Поможешь? Хисын смотрел на него. Долго. Очень долго. Так долго, что Джейк уже решил — откажет. Встанет и уйдёт. Оставит его одного с этими следами, с этой болью, с этим неловким молчанием. Но он кивнул. — Садись ближе к окну. Там свет лучше. И сними эту футболку — или хотя бы приспусти воротник, мне нужно видеть, с чем работать. Джейк пересел на табурет у подоконника, чувствуя, как солнечные лучи падают на плечи, как нагревают кожу сквозь тонкую ткань. Хисын ушёл в ванную и вернулся через минуту с маленькой косметичкой — потрёпанной, старой, с выцветшим логотипом какого-то давно забытого бренда. Поставил её на стол, открыл. Внутри лежали тюбики, кисточки, спонжи, баночки с тональным кремом разных оттенков — всё аккуратно, по местам, как в операционной. Видно было, что хозяин относился к этому серьёзно. Что это было не просто хобби, а навык, оплаченный кровью. — Голову чуть в сторону, — сказал Хисын, вставая напротив. Голос его был тихим, но в нём слышалась та самая деловитость, которая появлялась у него только тогда, когда он делал что-то по-настоящему важное. — Вот так. Хорошо. Замри. Джейк послушался. Хисын наклонился, рассматривая его шею, как картограф рассматривает незнакомую местность. Пальцы его чуть коснулись самого большого следа — того, что темнел над ключицей, — легко, почти невесомо, как крыло бабочки. Джейк почувствовал, как они дрожат. — Больно? — спросил Хисын. Голос его звучал тихо, хрипловато, и в нём была какая-то странная, почти забытая нежность. Та самая, которую Джейк помнил со школы. — Немного. Только когда трогаю. — Потерпи. Я быстро. Он открыл тюбик с тональным кремом — подобрал оттенок почти идеально, — выдавил немного на пальцы. Начал втирать — осторожно, мягко, круговыми движениями, стараясь не причинять боли. Его пальцы были тёплыми, почти горячими, и Джейк чувствовал каждое их прикосновение, как ожог. Как напоминание. Как прощание. Хисын работал молча. Тщательно, сосредоточенно, не поднимая глаз. Растушёвывал тональный крем по коже, вбивал его подушечками пальцев, стараясь сделать слой незаметным, естественным. Иногда он отстранялся, оценивал результат, хмурился и добавлял ещё — там, где след был особенно глубоким. Джейк смотрел на него сверху вниз — на коралловые волосы, падающие на лоб, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на губы, сжатые в тонкую линию, — и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё неделю назад они были чужими. Ещё месяц назад они были врагами. А сейчас Хисын стоит так близко, что Джейк чувствует тепло его дыхания на своей коже, и замазывает следы, оставленные другим мужчиной. Хисын был красивым. Очень красивым. И от этого было только больнее. — Не смотри на меня так, — сказал Хисын, не поднимая глаз. Пальцы его продолжали работать — мягко, методично. — Как? — С жалостью. Лучше уж с ненавистью. — Я не жалею. — А что? — Хисын поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. Вблизи его глаза казались огромными — те самые оленьи глаза, которые Джейк помнил так отчётливо, будто это было вчера. В них была боль. И решимость. И та самая любовь, которую он не мог не замечать, даже когда не хотел. Джейк молчал. Не знал, что ответить. Слова застряли где-то в горле, перемешались с комом, который рос с каждой секундой. — Я справлюсь, — сказал Хисын, не дождавшись ответа. Он снова опустил голову и продолжил работать, но теперь его пальцы дрожали чуть сильнее. — Не в первый раз. И, наверное, не в последний. Джейк смотрел на его макушку, на то, как старательно он выводит ровный тон, как аккуратно обходит самые чувствительные места, как хмурится, когда что-то не получается. И чувствовал, как внутри что-то сжимается — туго, болезненно, невыносимо. — Готово, — сказал Хисын через несколько минут. Он выпрямился, отошёл на шаг, оценивая результат. Достал из косметички маленькое зеркальце — круглое, с трещиной в углу, — и протянул Джейку. — Смотри. Если где-то нужно подправить — скажи. Я поправлю. Джейк глянул в зеркальце — и ахнул. Следов почти не было видно. Тональный крем лежал ровно, скрывая фиолетовые отметины под идеальным бежевым слоем. Кожа выглядела естественно, будто ничего и не было. Только если присматриваться совсем близко, можно было заметить лёгкую неровность тона — но кто будет присматриваться так близко? — Ни хрена себе, — выдохнул он, поворачивая голову вправо и влево. — Ты волшебник. Серьёзно. — Я учился у лучших, — Хисын усмехнулся. Устало, но довольно. В его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на гордость — та самая гордость, которая появлялась у него только тогда, когда он делал что-то по-настоящему хорошо. Потом он отвернулся и начал собирать свои баночки обратно в косметичку. Движения его были механическими, заученными, но в них чувствовалась какая-то обречённость. Как у человека, который только что похоронил последнюю надежду. — Спасибо, — сказал Джейк, возвращая зеркальце. — Обращайся. У меня ещё много талантов, о которых ты не знаешь. Хисын закрыл косметичку. Замер на секунду, глядя на свои руки — на побелевшие костяшки, на дрожащие пальцы, которые он не мог унять. Потом сказал, не оборачиваясь: — Он тебя правда любит. — Знаю. — Это хорошо. Я рад за тебя. Правда рад. — Хён… — Всё нормально, — перебил он. Повернулся, улыбнулся — той самой улыбкой, только теперь в ней была какая-то новая глубина. Не горечь. Не смирение. Что-то между. Что-то, чему Джейк не мог дать названия, но что отозвалось в груди тупой, ноющей болью. — Я же говорил. Я буду бороться. Я не умею сдаваться. Он вышел из кухни — тихо, почти бесшумно, прикрыв за собой дверь. Его шаги затихли в коридоре, и Джейк остался один. Сидел у окна, смотрел на своё отражение в зеркальце и думал о том, как странно всё устроено. Два человека. Два поцелуя. Две любви. И одна шея, на которой уместилось всё сразу: и метки Сонхуна, и прикосновения Хисына, и его собственная беспомощность перед лицом того, что он не мог изменить. Чуть позже, когда кофе был допит, а следы на шее надёжно спрятаны под слоем тонального крема, они собрались на кухне втроём — впервые за весь день. Воздух был напряжённым, но не враждебным. Скорее, осторожным — как перед важными переговорами, где каждый жест имеет значение. Сонхун стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на город. Хисын сидел за столом, вертя в пальцах пустую чашку. Джейк — между ними, на том самом табурете у подоконника, где ещё час назад Хисын замазывал его следы. Решение пришло быстро — оно было очевидным с самого начала, просто никто не решался произнести его вслух. Хисын будет ездить в штаб только в маске, очках и капюшоне. Слишком рискованно светить его в открытую. Если мафия действительно следит за ними — а после того, что рассказал Хисын о втором посреднике, в этом почти не было сомнений, — то одна случайная встреча, одно узнавание может стоить жизни всем. — Я похож на грабителя банка, — пожаловался Хисын, натягивая чёрную медицинскую маску. Она закрывала пол-лица, оставляя только глаза — те самые оленьи глаза, которые сейчас смотрели на Джейка с усмешкой. — Не хватает только мешка с деньгами и пистолета в зубах. — Ты похож на человека, который хочет выжить, — парировал Сонхун, застёгивая куртку. — Тонкая грань. Сонхун хмыкнул, но ничего не сказал. Только глянул на Джейка — коротко, но выразительно. Тот кивнул — я в порядке. На самом деле он не был в порядке. Шея под тональным кремом чесалась, напоминая о себе при каждом повороте головы. Мысли путались, разбегались, не желали собираться во что-то осмысленное. А перед глазами всё ещё стояли глаза Хисына, полные боли, — тот момент, когда он впервые увидел следы и замер, как громом поражённый. Выехали раздельно — Сонхун с Хисыном в одной машине, Джейк в другой. На всякий случай, если слежка — не светить всех вместе. Джейк сел в свой чёрный седан, завёл двигатель, посмотрел в зеркало заднего вида на свою шею, которая под тональником казалась почти нормальной. Почти. Если не присматриваться. Если не знать, что под этим бежевым слоем скрывается целое созвездие меток. — Всё будет хорошо, — сказал он вслух, обращаясь к собственному отражению. — Должно быть. Просто должно. Отражение ничего не ответило. Он включил передачу и выехал со стоянки, провожаемый взглядом Сонхуна, который задержался на несколько секунд дольше обычного. В машине Сонхуна сначала молчали. Тишина была плотной, почти осязаемой — такой, какая бывает только между двумя людьми, которым есть что сказать, но нет слов. Хисын сидел на пассажирском сиденье, уставившись в окно. Капюшон был натянут почти на глаза, маска скрывала лицо, очки добавляли последний штрих к образу «подозрительный тип, не подходить, охрана». Город проплывал мимо — серые многоэтажки сменялись офисными зданиями, рекламные щиты мелькали яркими пятнами, редкие прохожие кутались в шарфы от утреннего холода. — Спасибо, — сказал вдруг Хисын, не оборачиваясь. — За что? — Что пустил к себе. В свой дом. В свою жизнь. Я знаю, тебе это непросто. Сонхун промолчал. Только сильнее сжал руль, и кожаная оплётка жалобно скрипнула под пальцами. — Я не буду мешать, — добавил Хисын тише. — Между вами. Я знаю своё место. — Уже мешаешь, — голос Сонхуна прозвучал глухо, но в нём не было злости. — Знаю. Но я стараюсь. Сонхун покосился на него. Хисын сидел, отвернувшись к окну. Он не выглядел как враг. Не выглядел как соперник. Он выглядел как человек, который просто любит — и не знает, что с этой любовью делать. — Ты его любишь? — спросил Сонхун. Вопрос вырвался раньше, чем он успел его остановить. — Больше жизни, — ответил Хисын, не раздумывая ни секунды. — Больше себя. Больше всего, что у меня было и будет. Я несколько лет жил с этой любовью. Она стала частью меня. — Я тоже, — сказал Сонхун тихо. — Знаю. Я вижу. Ты смотришь на него так, как я смотрел когда-то. Как будто если он исчезнет, то и мир исчезнет вместе с ним. Они замолчали. Минута. Две. Пять. За окном сменился район — вместо жилых домов потянулись офисные здания, стекло и бетон, холодные и безликие. Утреннее солнце поднялось выше, и его лучи заливали салон машины золотистым светом. — Если бы не ты, — сказал вдруг Хисын, не оборачиваясь, — он бы не выжил. Я знаю это. Я знаю, что он стоял на том мосту. Я знаю, что ты его снял. Ты спас его, когда я не смог. Ты дал ему то, что я не мог дать. И я благодарен тебе. Правда. Сонхун ничего не ответил. Только сильнее сжал руль — так, что костяшки побелели, а в горле запершило от этих слов, от этой тишины, от всего сразу. Они приехали в штаб. Хисын вышел первым — огляделся по сторонам, нырнул в здание, как в воду, быстро и бесшумно, как его учили. Сонхун остался в машине. Заглушил двигатель, но не тронулся с места. Сидел и смотрел на дверь, за которой скрылся Хисын. Он ждал Джейка. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Сердце забилось быстрее. Он набрал номер — тот самый, который знал наизусть. — Абонент недоступен… Сбросил. Набрал снова. — Абонент недоступен… Проверил геопозицию на планшете — чип в машине Джейка показывал, что та стоит на обочине шоссе, в нескольких километрах от штаба. Не двигается. Не глушит двигатель. Просто стоит. — Странно, — пробормотал он, вглядываясь в мигающую точку на экране. — Может, зашёл в магазин? Или колесо пробил? Он вышел из машины. Зашёл в штаб через главный вход, кивнул охраннику, поднялся в холл. В холле было шумно — жизнь агентства кипела, несмотря на ранний час. Кто-то бежал с папками, кто-то спорил у кофемашины о вчерашней операции, кто-то смеялся в углу. Чонвон спал на пуфике в дальнем конце, свернувшись калачиком и смешно нахохлившись, его бордовые волосы разметались по подушке, а одна рука свесилась до пола. Рядом с ним, на подлокотнике, стояла нетронутая чашка кофе — видимо, кто-то принёс, но не решился разбудить. Сонхун обвёл глазами помещение, выискивая знакомую фигуру. Джейка нигде не было. — Где Джейк? — спросил он у Джея, который проходил мимо с неизменным планшетом в руках. — На стрельбище, кажется. А что? Сонхун промолчал. Прошёл к себе в кабинет, включил компьютер. Открыл программу отслеживания. Проверил геопозицию снова. Машина не двигалась. Ещё десять минут. Сердце билось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он снова набрал номер — недоступен. Ещё раз — недоступен. Ещё — недоступен. — Джей, — позвал он, и голос его дрогнул. Джей подошёл, отложив планшет. Взглянул на его лицо — и сразу напрягся, как хищник, почуявший опасность. Его тёмные глаза, всегда невозмутимые, сузились. — Что? — Джейк не на стрельбище. Его вообще нет в здании. Я проверил — он не заходил. Его машина стоит на шоссе уже полчаса. Телефон недоступен. Я звонил раз десять. Джей нахмурился, и его чёрные брови сошлись на переносице — верный признак того, что он встревожен. Джей редко хмурился, ещё реже показывал тревогу, но сейчас она была написана на его лице крупными буквами. — Ты уверен? Может, он просто заехал куда-то? — Смотри. Он развернул к нему экран планшета. Маленькая красная точка пульсировала на карте — неподвижная, застывшая на одном месте. Они вместе побежали к директору. Влетели в кабинет без стука, распахнув дверь с такой силой, что она ударилась о стену. Директор Кан поднял голову от бумаг — сначала с раздражением, которое тут же сменилось тревогой, когда он увидел их лица. — Джейк пропал. Хисын, сидевший напротив директора в своём дурацком капюшоне и маске, вскочил как ужаленный. Стул с грохотом упал на пол, но он даже не заметил. — Что значит — пропал? — голос его сорвался на крик раньше, чем он успел себя остановить. Глаза расширились, заметались по комнате, будто искали ответ на стенах. — Как пропал? Каким образом?! — Он ехал сзади нас, — Сонхун говорил быстро, но в голосе его дрожал металл — тот самый, который появлялся только тогда, когда он из последних сил держал себя в руках. — Мы поехали разными путями, как договаривались. Он должен был быть здесь двадцать минут назад. Его машина до сих пор стоит на обочине. Приложение показывает, что мотор за всё это время не глушился. Сам Джейк не отвечает. — Ты звонил? — Десять раз. Недоступен. Хисын рванул к нему, схватил за грудки. Пальцы его впились в ткань куртки с такой силой, что швы затрещали. В его глазах — тех самых оленьих глазах, которые ещё утром смотрели на Джейка с болью, — сейчас плескался чистый, незамутнённый ужас. — Ну так звони ещё! Дверь распахнулась снова — да так, что едва не слетела с петель. Влетел Чонвон. Растрёпанный, с красными от недосыпа глазами, с отпечатком подушки на щеке, которую он, видимо, только что покинул. Кто-то из коллег, наверное, разбудил его и сказал. Бордовые волосы торчали во все стороны, футболка была надета наизнанку — он явно одевался на бегу, не глядя. — В каком смысле Джейк пропал?! — заорал он, и его голос эхом разнёсся по кабинету. — Что значит — пропал?! Директор встал. Медленно, тяжело, опираясь руками о стол. Лицо его было спокойным — тем самым опасным спокойствием, которое появлялось у него только в критических ситуациях и не предвещало ничего хорошего. — Закрыть комнату. Джей метнулся к стеклянной стене, задёрнул жалюзи — резко, одним движением. Комната погрузилась в полумрак, и только настольная лампа горела на столе директора, выхватывая из темноты его лицо — уставшее, но решительное. — Объясняй, — сказал он, глядя на Сонхуна. — Всё, что знаешь. Каждую деталь. Ничего не упускай. Тот глубоко вздохнул. Руки его дрожали — первый раз на памяти всех присутствующих, — и он сжал их в кулаки, пытаясь унять эту дрожь. — Всё было как обычно. Мы выехали раздельно, как договаривались — я с Хисыном, он отдельно. За нами никто не ехал, подозрительных машин тоже не наблюдалось. На шоссе разъехались. Он должен был быть здесь через пятнадцать минут. Прошло полчаса. Я начал звонить — недоступен. Проверил геопозицию — машина стоит на обочине. Не двигается. Мотор до сих пор работает. Я прождал ещё пятнадцать минут — ничего. — Перехват? — выдохнул Чонвон, хватаясь за волосы и наматывая пряди на пальцы. — Засада? Они взяли его прямо на дороге?! — Он ходил туда-сюда по кабинету, не в силах остановиться, и его шаги гулко отдавались в тишине. — Не знаю. Я ничего не знаю. Хисын шагнул вперёд. Лицо его было бледным — белее мела, белее снега за окном, — и коралловые волосы прилипли ко лбу, мокрые от пота. Капюшон он сдёрнул, маска болталась на шее, очки он где-то потерял. — Поехали, — Хисын уже шагнул к двери, на ходу натягивая капюшон. — Быстрее. Они выехали через три минуты. Сонхун, Хисын, Джей и Чонвон — на двух машинах, врубив мигалки, нарушая все возможные скоростные ограничения. Директор остался в штабе — координировать, поднимать резерв, готовить группу захвата на случай худшего. Машина Джейка стояла на обочине — чёрный седан, с открытой водительской дверью, которая сиротливо болталась на ветру. Утреннее солнце уже поднялось выше, и его лучи отражались от лобового стекла, слепя глаза. Вокруг — ни души. Только пустая дорога, редкие деревья на обочине да ржавый сетчатый забор, за которым чернела промзона. Сонхун выскочил из машины первым, даже не заглушив двигатель. Подбежал к седану, заглянул внутрь — и сердце его рухнуло куда-то в пропасть. Пусто. Ключи в замке зажигания — торчат, поблёскивая на солнце. Чип на месте. Бардачок открыт, и документы разбросаны по пассажирскому сиденью — права, страховка, какие-то бумаги, которые Джейк всегда возил с собой. Но следов борьбы не было. Ни царапин на корпусе, ни крови, единственное — беспорядок, но у Джейка в машине он был всегда. Всё выглядело так, будто Джейк просто вышел — и не вернулся. — Он сам вышел, — сказал Джей, осматривая землю вокруг машины. Следы на обочине — свежие, чёткие, — вели от водительской двери к краю дороги и обрывались там. Дальше — только трава. — И ушёл недалеко. Следы обрываются у деревьев. Дальше асфальт. — И планировал вернуться, — добавил Чонвон, заглядывая в салон. — Иначе ключи бы забрал. И документы. Он не из тех, кто оставляет машину открытой. — Значит, что-то случилось, когда он отошёл. Что-то, чего он явно не планировал. Хисын обошёл машину кругом. Медленно, очень медленно, как хищник, который идёт по следу. Он вглядывался в каждую мелочь — в следы на асфальте, в пыль на капоте, в тени под колёсами. Его лицо было сосредоточенным, отстранённым — лицо человека, который включил режим профессионала и отключил всё лишнее. Чонвон пнул что-то под ногами — маленький розовый бантик на резинке, прицепленный к картонке. Такие носят маленькие девочки, и он выглядел здесь совершенно чужеродно — игрушечный, невинный, дурацкий. — Даже улик нет, — проворчал он, пиная бантик ещё раз. — Один мусор. Что нам теперь делать? Вызывать подкрепление? Прочёсывать промзону? Хисын нагнулся. Поднял бантик — медленно, осторожно, будто это была бомба. Покрутил в пальцах, разглядывая со всех сторон. Розовый пластик, белая резинка, картонка с каким-то рисунком. Обычный детский аксессуар. Ничего особенного. И замер. — Что? — спросил Сонхун. Голос его был напряжён до предела, и он уже шагнул ближе, готовый услышать самое страшное. Хисын не ответил. Поднёс бантик к уху — ближе, ещё ближе, почти касаясь. Прислушался. Замер, не дыша. Потом резко рванул резинку. Пластик треснул, разломился на две половинки, и внутри что-то блеснуло — крошечный, почти незаметный механизм, похожий на микрофон. — Подслушка, — выдохнул он. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Даже ветер, казалось, стих. Даже птицы замолчали. Все замерли, глядя на крошечный механизм в пальцах Хисына, и в этой тишине было что-то страшное — предчувствие катастрофы, которая уже случилась. Хисын нажал на крошечную кнопку, встроенную в механизм. Тот пискнул — тонко, жалобно, — и затих. — Твою мать, — прошептал Чонвон. — Что это значит? — голос Сонхуна дрожал от гнева. Он шагнул к Хисыну, сжав кулаки, и в его глазах горел тот самый огонь, который не предвещал ничего хорошего. — Это значит, — Хисын поднял на него глаза, и в них было что-то такое, от чего у всех присутствующих кровь застыла в жилах, — что его заманили. — Как? — выдохнул Сонхун. — Кто, чёрт возьми?! Хисын помолчал. Передал остатки бантика Чонвону — тот взял их, как бомбу, и замер, разглядывая крошечный механизм. Потом медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом, произнёс: — Техён. — Кто?! — Второй посредник. Тот, о котором я не рассказывал. Правая рука Сокчина. Человек, который отвечает за самые грязные операции. Тот, кто никогда не пачкает руки сам, но всегда добивается результата. Сонхун рванул к нему. Схватил за грудки — грубо, сильно, не сдерживаясь, — и прижал к капоту машины. Металл прогнулся под их весом, и Хисын ударился спиной, но даже не поморщился. — Что значит — не рассказывал?! — голос его сорвался, эхом разнёсся над пустым шоссе. — Почему?! — Потому что я не думал, что он возьмётся за это! — крикнул Хисын в ответ. Голос его тоже сорвался на хрип, и в нём послышались слёзы — первые слёзы, которые он не мог сдержать. — Он обычно не занимается такими операциями! Он работает по-другому! — А как он работает?! — Сонхун тряхнул его, впечатывая в капот ещё сильнее. Хисын замер. Посмотрел ему прямо в глаза — и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Сонхуна похолодело внутри. Что-то, что он видел только у людей, которые заглянули в бездну и вернулись обратно. — Детьми, — тихо сказал Хисын. — Он заманивает жертв детьми. Маленькими девочками, которые стоят на обочинах дорог и плачут. Потерявшимися детьми, которым нужна помощь. Тишина. Мёртвая, звенящая тишина, в которой не было ни звука — ни ветра, ни птиц, ни дыхания. Только шум крови в ушах. Только сердце, которое колотилось где-то в горле. Сонхун отпустил его. Отступил на шаг. Потом ещё на один. Лицо его стало белым, как снег на обочине. Руки повисли вдоль тела — бесполезные, дрожащие. — Ты знал, — прошептал он. — Ты знал, что такое может случиться. Ты знал, на что он способен. И молчал. — Я не думал, что он посмеет… — начал Хисын, но осёкся под тяжестью его взгляда. — Ты не думал?! — Сонхун заорал так, что голос его эхом разнёсся над пустым шоссе, отразился от ржавого забора и вернулся обратно. — Он мой напарник! Он — всё, что у меня есть! А ты молчал! — Я не знал, что они пойдут на это! — Хисын тоже кричал, но в голосе его слышались слёзы. — Я думал, что мы в безопасности! Что у нас есть время! — Слёзы уже виднелись на уголках глаз. — Время? — Сонхун шагнул к нему. Глаза его горели бешенством. — Ты подарил им это время. Ты! — Я не... — Заткнись! — Сонхун… — Джей шагнул вперёд, пытаясь встать между ними, но тот отшвырнул его руку. — Не трогай меня! — крикнул он, но в голосе его уже слышались слёзы — те самые, которые он не позволял себе уже много лет. — Ты, — он повернулся к Хисыну, и его взгляд был страшным — ледяным, пустым, мёртвым, — если с ним что-то случится… я тебя убью. Своими руками. И мне будет всё равно, что ты для него значишь. Хисын стоял, опустив голову. Коралловые волосы закрывали лицо, но все видели, как дрожат его плечи. Он не оправдывался. Не защищался. Просто стоял и принимал этот удар — потому что знал, что заслужил. — Я найду его, — сказал он наконец. Голос его сел, охрип, сорвался на шёпот. — Живым. Я клянусь тебе. Иначе я сам не смогу жить. — Не надо клятв, — Сонхун развернулся и пошёл к машине, не глядя на него. Плечи его были напряжены, спина прямая, но походка — сбивчивая, неуверенная, как у человека, который только что потерял всё. — Просто сделай. Они уехали. Две машины, взвизгнув шинами, сорвались с места и исчезли за поворотом, оставив после себя только запах горелой резины и тишину. А на обочине осталась стоять пустая машина Джейка. Открытая дверь сиротливо болталась на ветру, скрипя петлями. Ключи в замке зажигания поблёскивали в лучах утреннего солнца. И маленький клочок розовой резинки валялся на асфальте, придавленный камешком, чтобы не унесло ветром, — последняя улика в деле, которое только начиналось. Ветер шелестел придорожной травой. Где-то вдалеке, за ржавым забором, пели птицы, не подозревая о том, что только что случилось. Город жил своей жизнью — равнодушный, вечный, — не зная, что здесь, на этой пустой дороге, рухнул чей-то мир. И где-то там, в неизвестности, был Джейк.