Паучок под одеялом

Туманная завеса между пространством сна и миром живых стала прозрачной, как тонкий лед. Нолофинвэ видел берег Митрима, видел, как его воины выходят из воды, обретая плоть, и сердце его рвалось туда. Но он не мог оставить брата, который едва держался на ногах, превращенный в одну сплошную рану. — Идите, — повторил голос, и завеса колыхнулась, готовая пропустить их обоих. Феанаро медленно, с мучительным стоном, начал выпрямляться. Его зад и бедра пылали багровым огнем, каждое движение отзывалось невыносимой резью. Но в его глазах, когда он поднял голову, внезапно вспыхнул тот самый первозданный огонь, ради которого нолдор когда-то пошли за ним на край света. В уме Феанаро, вечно творящем и ищущем выхода, созрела отчаянная, дерзкая мысль. Он вскинул голову, глядя в пустоту, и его голос, хоть и надтреснутый, прозвучал с пугающей силой: — Нет, — выдохнул он, и голос его, хоть и сорванный, прозвучал с прежней властностью. — Я не уйду так. Ты всесилен, Голос. Ты вернул тех, кого поглотил лед. Но я знаю, что это лишь часть моей вины — кровь Альквалондэ всё еще на мне. Мои сыновья связаны Клятвой, которая сожжет их души, а мои воины несут на себе пятно, которое не смоют воды моря. Я не хочу, чтобы Первый Дом нес эту тьму через эпохи. Я хочу снять проклятие с них! Прими мое искупление и за Альквалондэ! Нолофинвэ в ужасе обернулся к брату. — Феанаро, безумец, остановись! — вскричал он. — Ты не выдержишь. Ты уже едва жив, твое тело истерзано в клочья. Посмотри на себя! Ты едва стоишь на ногах! Ты не представляешь, о чем просишь! Ты хочешь выкупить кровь целого народа своим телом? Но Феанаро не слушал брата. Он стоял, едва удерживая равновесие, бросая вызов самому мирозданию, готовый на любое унижение, лишь бы разорвать петлю, которую сам затянул на шеях своих детей. Голос, до этого безмолвный, отозвался тихим, вибрирующим смехом, в котором на этот раз послышалось нечто похожее на уважение. — Ты храбрец, Огненный Дух, — произнес невидимый судья. — Гордость твоя неизбывна, но твоя готовность гореть ради своих еще больше. Я принимаю твой вызов. Ты хочешь смыть кровь пристаней Альквалондэ? Что ж, вира будет той же. По удару за каждую жизнь, что ты отнял у лебедей. Нолофинвэ похолодел. Он не знал, сколько эльдаров пало в той гавани, но счет шел на тысячи. Он представил выплату той же виры — многие тысячи ударов по тому месиву, в которое уже превратилась плоть брата, и его начало подташнивать от ужаса. — Я не смогу... — прошептал Нолофинвэ, глядя на свои окровавленные руки. — Я не подниму розгу снова. — Тебе и не придется, Ноло — ответил ему Голос. — Виру, за твоих погибших подданных, вы заплатили сполна. — На этот раз, Феанаро — продолжил Голос с жестокой усмешкой, — розгу возьмет не твой милосердный брат. Раз ты просишь за Альквалондэ, то и кару за него ты примешь от того, чье сердце ты разбил первым. За тэлери плата пойдет их королю. Эту виру взыщет Ольвэ. Лично. По той же наготе. С тем же позором. За каждое судно, за каждого павшего моряка. Нолофинвэ вздрогнул, осознав тяжесть приговора. Получать такое наказание от младшего брата было мукой, но оказаться в таком положении перед тем, кого ты предал и ограбил, перед королем, чьих детей ты убивал — это было за гранью любого мыслимого унижения. Лицо Феанаро дернулось. Услышать имя Ольвэ в этом контексте было ударом более страшным, чем все тысячи розог Нолофинвэ. Это было окончательное низвержение его как государя. Но он лишь плотнее сжал челюсти, и в его глазах, полных слез боли и вызова, отразилась непоколебимая, обреченная решимость. — Зови его, — прохрипел Феанаро, не меняя позы. — Пусть он приходит. Если это цена свободы моих сыновей — я приму её из любых рук. — А теперь иди, Нолофинвэ, — велел голос. — Твой срок здесь вышел. Прежде чем Нолофинвэ успел возразить, невидимая сила толкнула его в грудь. Белое пространство всколыхнулось, и Нолофинвэ, бросив на брата последний полный боли взгляд, исчез. Он растворился в сиянии, чтобы миг спустя вдохнуть соленый воздух Эндоррэ. Пространство сна схлопнулось для него, выбрасывая на твердую гальку Митрима, под крики и плач возвращенных к жизни сородичей. А по ту сторону, в бесконечной тишине тумана, Феанаро остался один. Он стоял, пошатываясь, тяжело опираясь руками на край неиссякаемого ведра, ныне пустого. Его дыхание было хриплым, а багровые полосы на теле горели так, словно под кожей всё еще тлели угли Лосгара. Внезапно воздух стал прохладным и влажным, наполнившись запахом моря и жемчуга. Перед ним, сотканный из сияния и тихой ярости, возник Ольвэ. Король Альквалондэ выглядел не так, как помнил его Феанаро. В его глазах, обычно спокойных, как тихая гавань, теперь бушевал шторм. Волосы Ольвэ, серебристые, как лунный свет на воде, казались наэлектризованными. Ольвэ огляделся вокруг, вглядываясь в бесконечную белизну, лишенную стен и горизонта, а затем его взгляд упал на Феанаро. Он увидел величайшего из нолдор в жалком, растерзанном состоянии: окровавленного, полуодетого, с кожей, превращенной в сплошной багровый рубец. Король Тэлери замер, и на мгновение гнев в его лице сменился глубоким шоком. Он не ожидал увидеть творца Сильмариллов — гордого, неукротимого огненного духа — в таком жалком, растерзанном состоянии. — Где мы, Феанаро? — голос Ольвэ дрогнул от изумления и невольного ужаса. — Что это за место, Куруфинвэ? Я помню ночь, огонь и крики. Я помню сталь, входящую в плоть моих кормчих. Почему я здесь, и почему ты здесь в таком виде? Что произошло? В пустоте над ними раздался раскатистый, холодный звук Голоса, который заставил Ольвэ вздрогнуть и схватиться за эфес призрачного меча. — Скажи ему сам, — произнес Голос, обращаясь к Феанаро. Слова «скажи ему сам» лишили Феанаро последней опоры, заставив его захлебнуться собственным бессилием. Он стоял перед Ольвэ, едва удерживаясь на ногах, в то время как его задница, превращенная четырьмя тысячами ударов Нолофинвэ в сплошное кровавое месиво, горела нестерпимым огнем. Каждое движение отзывалось мучительной пульсацией, но физическая боль была лишь фоном для того чудовищного унижения, которое теперь требовал от него Голос. Ему, величайшему из эльдар, приказали не просто подчиниться, а собственноручно вырвать из себя остатки гордости и швырнуть их к ногам того, кого он предал. В его голове набатом били слова Голоса о том, что он превзошел в подлости самого Моргота. Сравнение с Врагом, укравшим его камни, вызывало у него судорожный вдох — ведь он сделал то же самое с кораблями тэлери, но пошел еще дальше, превратив плоды их любви в пепел. Теперь, глядя на растерянного Ольвэ, Феанаро чувствовал, как его высокомерие медленно и болезненно умирает. Стыд за содеянное в Гавани мешался с ледяным ужасом перед тем, что он должен произнести. Ему предстояло признать себя вором перед лицом обкраденного и просить его о самой позорной, унизительной карательной мере — сечь его по уже избитой, кровоточащей заднице до тех пор, пока грех не будет смыт. Его внутренний мир превратился в поле битвы: одна часть его существа все еще хотела взбросить голову и проклясть всех вокруг, но другая, измученная и осознавшая тяжесть клятвы, понимала — это единственный шанс спасти сыновей и вернуть к жизни невинно убитых. Феанаро чувствовал, как пот заливает глаза, а лицо пылает от невыносимого позора. Тишина давила на него, принуждая к капитуляции. Он понимал, что Ольвэ не шевельнется, пока он сам не признает свою вину и не подставит себя под новый круг мучений. Собрав всю свою волю в кулак и едва не теряя сознание от боли и осознания собственного падения, Феанаро заставил себя разомкнуть губы. Феанаро поднял голову. Глаза его были красными от напряжения, но в них горел тот самый фанатичный огонь, что когда-то зажег сердца нолдор в Тирионе. Его лицо было бледным, как кость, а в глазах отражалась такая бездна муки, что Ольвэ невольно отступил на шаг. Создатель Сильмариллов судорожно сглотнул. — Мы в месте вне времени, Ольвэ, — прохрипел Феанаро, и каждое слово давалось ему с трудом. — В месте моей расплаты. Нолофинвэ уже взыскал с меня свою часть виры, за Хелкараксе. За каждого, кто замерз во льдах, он нанес мне удар. Четыре тысячи пятьсот семьдесят шесть раз он опустил розгу на мою спину — по разу за каждого нолдо, погибшего во льдах по моей вине. И они вернулись. Все до одного. Они стоят на берегу Эндорре, живые и исцеленные. — Но лед — это лишь половина моего греха, — продолжал Феанаро, и в его голосе зазвучала обреченная решимость. — Альквалондэ... кровь твоего народа и пепел лебединых кораблей всё еще на мне. И на моих сыновьях. Проклятие Валар тянет мой род в пустоту, Ольвэ. Голос сказал, что я могу снять Клятву с моих детей, если приму кару за Альквалондэ от твоей руки. Голос обещал: если я приму унижение от твоей руки, мои дети будут свободны от Клятвы. Их судьбы будут очищены. Прошу тебя, Ольвэ. Не из жалости, а из справедливости — вымести на мне всю свою боль. Он сделал мучительный вдох и, едва не теряя сознание от боли в избитой плоти, склонился перед королем Тэлери. — Я прошу тебя... стань моей карой. За каждую жизнь, что мы отняли в гавани, за каждый твой корабль, что я предал огню — бей меня. Не ради меня — я заслужил смерть тысячу раз. Сделай это ради того, чтобы мои сыновья не несли мое черное наследие. Будь моим судьей здесь, чтобы они были свободны там. В этот миг рядом с Ольвэ, словно из самого воздуха, соткалось простое деревянное ведро. Оно казалось бесконечным, до краев наполненным свежими, гибкими розгами, которые тускло поблескивали в неверном свете этого странного места. Ольвэ отступил, его лицо выражало крайнюю степень отвращения и шока. — Ты просишь меня... участвовать в этом? — прошептал он, глядя на гибкие прутья в ведре. — Ты хочешь, чтобы я, король свободных мореходов, уподобился рабу, вымещающему злобу на поверженном враге? Ты просишь искупления через этот позор? — Да! — выкрикнул Феанаро, и капля крови сорвалась с его губ. — Потому что другого пути нет! Ты потерял флот и народ, а я теряю души своих детей! Бей, Ольвэ! Если ты любил свои корабли так, как я люблю свое семя, ты не сможешь отказать! — Так вот какова твоя цена, Феанаро? — Голос Ольвэ дрожал от с трудом подавляемой бури чувств. — Я пришел сюда с сердцем, полным пепла моих сожженных кораблей и криков моих убитых детей. Я думал встретить тебя в твоем безумном величии, чтобы ты смеялся мне в лицо. А вижу... это. Феанаро медленно поднял голову. В его глазах, лишенных прежнего блеска, отразился Ольвэ. — Не жалей меня, мореход, — прохрипел он, и на его губах появилась слабая, горькая усмешка. — Жалость — это то, чего я заслуживаю меньше всего. Ты пришел за правосудием? Оно перед тобой. Я сжег твои крылатые корабли. Я пролил кровь твоих братьев. И теперь я прошу у тебя не прощения, а сделки. Ольвэ сузил глаза, крепче перехватывая розгу. — Сделки? Ты смеешь торговаться, стоя в луже собственной крови? — Не за себя, — Феанаро качнулся, но удержался на ногах. — Мои сыновья прокляты. Мои люди несут пятно моего греха. Голос сказал, что ты можешь снять его. Удар за каждое судно. Удар за каждую жизнь, отнятую моими мечами. Бей, Ольвэ. Бей так, чтобы твоя рука устала раньше, чем закончится моя вина. Я не издам ни звука, лишь бы мои дети не несли мой груз. Ольвэ долго смотрел на него. Его гнев не угас, но к нему примешалось тягостное изумление перед этой безумной, жертвенной гордыней. Он видел перед собой того, кто был хуже Моргота в своей ярости, но кто теперь добровольно подставлял израненное тело под удары того, кого он унизил. — Ты хочешь очистить их через свой позор, — тихо произнес Ольвэ. — Ты думаешь, что розга смоет кровь с их рук? Феанаро посмотрел на Ольвэ: — Я здесь, чтобы искупить то, что совершил в твоей Гавани. Голос обещал мне, что каждый из твоих подданных вернется к жизни, а каждый твой корабль снова спустится на воду, если я приму кару от твоей руки. Ольвэ, чье лицо исказилось от непонимания и затаенного горя, сделал шаг вперед. Его голос дрогнул, когда он переспросил: — Что именно вернет их, Феанаро? Смерть нельзя выкупить словами, а пепел не станет вновь белым деревом. Феанаро судорожно выдохнул, чувствуя, как кровь стекает по ногам из-под одежды, и его лицо перекосилось от осознания предстоящего. — Только что меня бил брат, — хрипло ответил он. — По одному удару за каждого, кто замерз во льдах. И я видел своими глазами, Ольвэ, как они воскресали с каждым моим стоном. Теперь твоя очередь. Бей меня, и те, кто пал от наших мечей, вернутся. По одному за каждый удар. Ольвэ замер, и его глаза, прежде полные лишь холодного гнева, вспыхнули неистовой, отчаянной надеждой. Он крепче сжал белую розгу, и его голос задрожал, перекрывая гул невидимого моря. — Ты хочешь сказать, что те, кого ты убил из моего народа, вернутся? — Ольвэ шагнул к Феанаро, и в этом движении было больше властности, чем во всех приказах королей. — О, Куруфинвэ, я бы не поднял руки ни ради тебя, ни ради твоих сыновей. Будь вы трижды прокляты, я бы оставил вас гнить в этой пустоте. Но ради возвращенных жизней моих родных и моего народа — я согласен! Я приму этот позор, я стану твоим палачом, если это вернет дыхание в грудь моих павших братьев. — Сколько их было? — вскинув голову, спросил Феанаро. — Сколько жизней мы отняли в Альквалондэ? Назови число, мореход. Ольвэ выпрямился, и в его памяти, словно в черной книге, пронеслись лица тех, кто упал с мостков в холодную воду, и тех, кто сгорел вместе с парусами. Его лицо стало каменным. — Девять тысяч сто пятьдесят две души, — произнес Ольвэ, и каждое слово падало, как удар колокола. — Почти вдвое больше, чем поглотили Льды. Ты вырезал половину моего города, Феанаро. Ты залил наши причалы кровью так, что море стало красным до самого горизонта. Ты хорошо понимаешь, о чем просишь сейчас? Моя рука устанет раньше, чем закончится твой список. Феанаро содрогнулся. Это число обрушилось на него тяжелее, чем весь Хэлкараксэ. Более девяти тысяч. Его гордость была мертва, выжжена пониманием того, что он сотворил. Он опустился на колени, а затем тяжело лег ничком на холодный, призрачный пол. Он понимал, что после четырех с половиной тысяч ударов брата его ноги просто не выдержали бы новой пытки, и он рухнул бы в позорном беспамятстве. Медленно, с мучительным стоном, он распластался на полу, уложив голову на скрещенные руки и подставляя свою уже растерзанную, сочащуюся кровью задницу для новой, бесконечно долгой пытки. Это была поза полной капитуляции перед лицом того, кого он считал лишь «владельцем досок и парусов». — Бей, — выдохнул Феанаро в холодный пол. — Девять тысяч сто пятьдесят два раза. Не жалей сил, Ольвэ. Если я умру здесь под твоей розгой — пусть. Только верни их. И освободи моих сыновей. Ольвэ долго молчал, глядя на розги в ведре — длинные, гибкие, из белого дерева, напоминающего корабельную мачту. Его гнев всё еще горел внутри, но вид сломленного, просящего о позорной порке Феанаро вызывал у него тягостное чувство, какого он не испытывал никогда прежде. Его руки, привыкшие держать весла и струны, теперь должны были стать орудием долгой и кровавой расправы. Феанаро услышал сухой свист вытаскиваемого прута. Этот звук заставил его тело невольно сжаться, а истерзанные мышцы задницы — мучительно сократиться. Он чувствовал, как холодный воздух касается его обнаженных ран, которые только начали схватываться коркой после расправы Нолофинвэ. Девять тысяч ударов. Мысль об этом числе была за гранью понимания, но он заставил себя вцепиться пальцами в призрачный пол, готовясь принять первую порцию искупления за Альквалондэ. Ольвэ медленно подошел к лежащему. Его движения были тяжелыми, лишенными мстительной радости. Он взял первую розгу, пробуя её вес и гибкость. Прут со свистом рассек воздух. Король тэлери смотрел на избитую в мясо плоть своего мучителя, и в его глазах отразилась вся боль его народа. Он понимал: каждый его замах будет возвращать жизнь, но каждый удар будет погружать его самого в бездну, которую он никогда не хотел знать. — Что ж, Огненный Дух. Ты сам выбрал этот путь. Ты просил за Альквалондэ — ты получишь Альквалондэ. — Король Тэлери поднял белую розгу. В его движениях не было радости палача — лишь суровая, неизбежная скорбь судьи, который обязан привести приговор в исполнение. Феанаро закрыл глаза и приготовился к новой, еще более страшной и долгой муке. — За первого павшего на причалах, — глухо произнес Ольвэ. Розга взметнулась вверх и с резким, хлестким свистом опустилась на израненное тело. Феанаро не выдержал — из его груди вырвался хриплый, надрывный вскрик, когда свежая боль впилась в старые раны, вскрывая их с новой силой. Он почувствовал, как по бедрам потекла горячая кровь, но где-то на периферии сознания, в туманной дымке пространства, он увидел, как шевельнулась первая тень убитого сородича Ольвэ. Король Тэлери ненавидел Феанаро за то, что тот даже в своем покаянии заставляет его совершать нечто, противное его сути. Но перед глазами Ольвэ вспыхнули лица убитых сыновей и дочерей, и ярость, холодная и соленая, как зимнее море, захлестнула его разум. — За «Белую птицу», — прошипел Ольвэ, и вторая розга с присвистом рассекла воздух.