Паучок под одеялом

Перед глазами Феанаро все еще стояли лица: испуганные дети, замерзшие воины, женщины с остекленевшими от стужи глазами — все те четыре тысячи пятьсот семьдесят два нолдо, чья гибель теперь камнем лежала на его совести. Феанаро стоял, тяжело дыша, его лицо горело от стыда после лекции неведомой силы. Он только что кричал, что примет любые муки, любые пытки, лишь бы исправить содеянное. И теперь цена была названа. Ведро из грубого серого дерева появилось прямо у ног Нолофинвэ, словно выросло из белизны пола. Оно было наполнено длинными, гибкими ивовыми прутьями, от которых исходил резкий, свежий запах сырой коры и горечи. Феанаро смотрел на них так, словно это были ядовитые змеи, готовые вцепиться ему в горло. Он понимал: магия этого места не даст розгам иссякнуть. Стоило одному пруту переломиться о его плоть, как в ведре тут же возникал новый, сохраняя неизменным число ударов, которое им предстояло пережить. — Начинай, Нолофинвэ, — выдавил Феанаро, не отнимая рук от лица. Его голос дрожал, но в нем не было тени сомнения. Он понял, что голос прав: все его величие, все его великие свершения и клятвы обернулись прахом, как только он бросил своих сородичей умирать. Перед лицом этой трагедии он действительно был лишь заносчивым ребенком, решившим, что может распоряжаться миром. — Не медли. Но не думай, что я забуду этот день. — Феанаро начал рывком стягивать с себя штаны, не заботясь о том, как это выглядит. — Ты хотел вернуть свой народ? Ты хотел, чтобы твоя жена снова дышала? Вот твоя цена. Бей. Он остался совершенно нагим ниже пояса, чувствуя, как призрачный холод пространства сна касается кожи. — Начинай, — прохрипел он. — За каждого, кого ты вел через лед, пока я жег корабли. Нолофинвэ медленно наклонился и взял первый прут. Он был гибким, тяжелым и пугающе реальным в этой призрачной пустоте. Рука короля дрожала. Ему казалось, что он берет в руки не розгу, а раскаленное клеймо, которое навсегда выжжет на его собственной совести след этого часа. Он понимал, что Голос лишил их величия намеренно: в героической смерти есть красота, в позорной порке — только стыд и жалкость. Нолофинвэ перехватил розгу поудобнее. Его сердце колотилось о ребра. Он посмотрел на белую, беззащитную плоть брата, который всегда был для него недосягаемым идеалом и одновременно проклятием. Ему было тошно от необходимости делать это, но перед глазами стоял лед Хэлкараксэ. — Прости меня, брат, — едва слышно вымолвил Нолофинвэ, делая шаг к Феанаро. — Я буду считать каждого. Ради Эленвэ, ради детей и тех, кто остался во льдах. Феанаро лишь глухо застонал сквозь стиснутые зубы. Он заставил себя склониться, принимая ту самую позорную позу, о которой говорил Голос, и в этот миг всё его сияние, вся его огненная суть словно погасла, сменившись серым пеплом унижения. Его пальцы судорожно впились в собственные колени, а плечи напряглись, ожидая первого удара. Нолофинвэ замахнулся. Розга описала в воздухе дугу и с сочным, хлестким звуком обрушилась точно на правую ягодицу Феанаро. — Один! — выкрикнул Нолофинвэ, и его голос сорвался. Первый удар пришелся точно, хлестко, на бледной коже Феанаро мгновенно вспыхнула ярко-красная полоса. Огненный дух дернулся всем телом, пальцы судорожно впились в ткань одежд, но он не издал ни звука. В тот же миг над ними вспыхнула голограмма, ставшая теперь единственным источником перемен в этом застывшем месте. На туманном берегу Эндорре, омываемом холодными волнами, из серой дымки шагнул высокий воин. Он выглядел растерянным, ощупывал свою грудь, где мгновение назад зияла рана от ледяного тороса, и оглядывался по сторонам, ловя ртом живой, соленый воздух Белерианда. — Один, — глухо повторил Нолофинвэ, глядя на ожившего подданного. — Два! — Нолофинвэ ударил снова, на этот раз накрест, чувствуя, как вместе с этим ударом выходит его собственная многолетняя обида и горечь за всех павших. Розга свистнула еще раз, оставляя второй багровый след на теле создателя Сильмариллов. Феанаро лишь шумно выдохнул сквозь зубы, сильнее прижимаясь лбом к холодной пустоте. — Три! — выкрикнул Нолофинвэ, входя в этот страшный ритм искупления. Он ударил снова. И снова. Прут в его руке работал ритмично, безжалостно отсчитывая цену возвращения мертвых. Каждый удар отзывался в тишине комнаты коротким, сухим звуком, а на голограмме один за другим появлялись люди. Вот дева, чье тело было поглощено бездной Хэлкараксэ, поднялась с колен на прибрежный песок, отряхивая мокрые волосы. Вот старый кузнец, чьи руки превратились в почерневшие обрубки, с изумлением уставился на свои пальцы — гибкие, целые, вновь способные держать молот. Феанаро не видел своего унижения. Он видел тех, кого подвел. С каждым ударом розги, с каждым жгучим следом на своей коже он жадно вглядывался в лица воскресающих. Его ярость и гордыня медленно сгорали в этом стыдном пламени, уступая место чему-то иному. Его губы дрожали, шепча имена. Счет перевалил за восьмой десяток, и пространство сна наполнилось тяжелым, свистящим звуком ударов и сбитым дыханием двоих братьев. Тишина не была мертвой — она вибрировала от каждого движения розги. Феанаро больше не был похож на гордого короля. Его тело, когда-то казавшееся вылитым из мрамора, теперь было покрыто густой сетью багровых полос. Кожа на ягодицах горела, став пунцовой и горячей, словно он снова стоял у горнила своих кузниц. При каждом новом ударе его тело непроизвольно содрогалось, мышцы бедер сводило судорогой, а пальцы, впившиеся в туманный пол, раздирали саму пустоту. Он закусил губу до крови, чтобы не закричать, и капли темной эльфийской крови падали вниз, исчезая в серой дымке. В его сознании каждый удар отзывался коротким, ослепительным видением: вот чья-то рука уходит под лед, вот гаснет свет в глазах ребенка. И Феанаро принимал эту боль почти с жадностью — она была единственным способом заглушить тот стыд, что выжег в его душе голос. Нолофинвэ изменился не меньше. Его лицо, поначалу бледное от ужаса перед содеянным, теперь застыло маской суровой, почти яростной решимости. Он больше не медлил перед замахом. С его лба катился пот, а рубаха на спине взмокла. Каждый раз, когда розга с хлюпающим звуком впивалась в плоть брата, Нолофинвэ чувствовал, как внутри него что-то надламывается. Это была не радость мести — это была тяжелая, грязная работа, которую он обязан был выполнить. Его рука двигалась механически, но в каждый взмах он вкладывал всю тяжесть Хэлкараксэ. — Девяносто восемь! Девяносто девять! Сто! — выкрикивал Нолофинвэ, и его голос уже охрип от напряжения. После сотого удара первая розга не выдержала и с сухим треском лопнула, Нолофинвэ, не глядя, отбросил обломок. В ту же секунду в ведре, стоявшем у его сапог, с легким шорохом появился свежий прут, готовый продолжить свою работу. Он взял ее, но не сразу поднял руку, а медлил, пытаясь перевести дух, новая розга мелко дрожала в его пальцах. Феанаро, чья задница превратилась в одну сплошную ноющую рану, нашел в себе силы приподнять голову. Его волосы, спутавшиеся и влажные от пота, закрывали лицо. — Не останавливайся, Ноло, — прохрипел он, и в этом голосе не было и следа прежней спеси. Каждый новый удар вбивал его гордость в ослепительно белый пол, превращая великого творца в избиваемого мальчишку, чьи грехи были слишком велики для обычного прощения. — Это всего лишь первая сотня. Там еще тысячи. Продолжай. За каждого. Нолофинвэ посмотрел на исхлестанное тело брата, на его позорную позу и на несгибаемую волю в его глазах. Он снова сжал рукоять. — Сто один, — произнес он, и новый свист розги разорвал тишину, оставляя свежий след на истерзанной коже. Нолофинвэ продолжал считать, и цифры падали в тишину, словно тяжелые капли крови на снег. Две сотни. Три сотни. Пятьсот. Впереди были тысячи, и каждый новый прут из неиссякаемого ведра казался всё тяжелее и позорнее предыдущего. Эта тягостная процедура только началась, и впереди еще тысячи ударов. — Пятьсот двенадцать... пятьсот тринадцать... — Нолофинвэ продолжал считать, и его голос становился всё более механическим, словно он пытался отгородиться от того, что делает его рука. — Феанаро, ты видишь? Смотри на них. Не на прутья смотри, а на берег. Они возвращаются, живыми! — Я вижу, — выдохнул Феанаро. Голос его был слабым, прерывистым от боли, но в нем больше не было вызова. — Бей сильнее, Ноло. Пусть они живут. Каждое их дыхание стоит тысячи таких мгновений. Нолофинвэ замахнулся новой розгой — старая превратилась в пучок щепок и исчезла, уступив место свежей из неиссякаемого ведра. Он чувствовал, как его собственное сердце тяжелеет с каждым разом. Он ненавидел себя за эту роль, ненавидел Голос за этот выбор, но вид исцеляющихся ран на голограмме давал ему силы продолжать. Картина на берегу менялась. Там уже не было тишины. Воскрешенные находили друг друга, обнимались, плакали, не понимая, какое чудо вернуло их из тьмы. Нолофинвэ видел, как Эленвэ, его возлюбленная, сделала шаг по твердой земле, живая и невредимая. Рука его на мгновение замерла, прут опустился, и он едва не выронил его. — Она там, — прошептал Нолофинвэ, и слезы затуманили его взор. — Тогда не останавливайся, — прохрипел Феанаро, не поднимая головы, хотя его тело горело от сотен рубцов. — Там еще тысячи. Имена, Ноло. Называй их имена. И Нолофинвэ начал называть. С каждым ударом он выкрикивал имя того, кто в этот миг обретал плоть и дыхание на далеком берегу. Тишина комнаты наполнилась звуками имен и свистом ивовых прутьев. Феанаро принимал эту кару как очистительный огонь, и хотя его плоть страдала, а честь была растоптана, его дух, прежде искалеченный гордыней, парадоксальным образом начинал исцеляться вместе с теми, кто возвращался на берег Эндорре. Счет перевалил за первую тысячу. Голос Нолофинвэ превратился в хриплый шепот, а его рука двигалась уже не от ярости, а по инерции, словно тяжелый маятник. Розга в его пальцах потяжелела, пропитавшись призрачной кровью и потом. Феанаро больше не мог стоять на коленях. Его тело сдалось под весом боли и позора. Он лежал распластанный на животе, уткнувшись лицом в сгиб локтя, чтобы заглушить стоны, которые уже невозможно было сдерживать. Его задница и бедра представляли собой сплошное, багровое месиво. Каждое новое соприкосновение розги с истерзанной плотью вызывало уже не резкую боль, а тягучую, ослепляющую судорогу, от которой темнело в глазах. — Тысяча... сорок один, — выдохнул Нолофинвэ, опуская руку. Он пошатнулся и едва не упал, глядя на то, во что превратил своего брата. Розга выпала из его ослабевших пальцев, и он опустился на колени рядом с лежащим Феанаро. — Хватит, — прошептал Нолофинвэ, закрывая лицо ладонями. — Я не могу больше. Ты уже платишь кровью за каждый дюйм льда. Это зашло слишком далеко. Пусть они остаются в Мандосе, я не хочу покупать их жизни такой ценой. Феанаро пошевелился. Это движение далось ему с нечеловеческим трудом — кожа на спине и бедрах натянулась, отзываясь тысячей раскаленных игл. Он повернул голову, сплевывая кровь из прокушенной губы. Его взгляд, мутный от муки, с трудом сфокусировался на брате. — Подними... розгу, — просипел Феанаро. Голос его был едва слышен. — Ты обещал им. Ты вел их, обещая надежду. И я обещал. — Феанаро, ты едва дышишь, — Нолофинвэ коснулся его плеча, но тот дернулся, не давая себя жалеть. — Посмотри на меня, Ноло, — Феанаро заставил себя приподняться на дрожащих локтях, хотя его задница при этом оставалась беззащитно открытой, пылая жаром в холодном тумане. — Я наконец-то чувствую... не свой огонь, а их боль. Ту самую стужу, что грызла их конечности. Если ты остановишься сейчас, ты предашь их во второй раз. Ты скажешь, что их жизни не стоят того, чтобы я еще немного полежал в этой грязи. Нолофинвэ смотрел на исхлестанную плоть брата, на его позор, который стал его спасением. — Ты действительно готов вытерпеть еще три тысячи? — спросил он с ужасом. — Я готов вытерпеть вечность, если это вернет хотя бы одного ребенка, — Феанаро снова опустил голову на пол, готовясь к новому удару. — Бей. И считай вслух. Мне нужно слышать, сколько их еще осталось там, во тьме. Нолофинвэ медленно поднял прут. Его пальцы снова сомкнулись на рукояти. — Тысяча сорок два, — произнес он, и звук удара об опаленную кожу прозвучал в тишине сна как выстрел. Феанаро лишь плотнее вжался в пол, принимая вину и искупление с каждым новым рубцом. Голос не торопил их, позволяя тишине затягиваться в моменты коротких передышек. Время в этом белом пространстве не имело власти над духом, но плоть Феанаро страдала по-настоящему. Каждое имя, сорвавшееся с губ Нолофинвэ, отзывалось вспышкой боли, которая не уходила. Раны не заживали с магической быстротой; напротив, они багровели, распухали и наслаивались друг на друга, превращая кожу старшего брата в сплошной кровавый рубец. Нолофинвэ опустил руку с очередным обломком розги. Его собственные пальцы онемели, а плечо ныло от монотонного движения. Он тяжело дышал, глядя на Феанаро, который теперь едва держался, опираясь лбом о невидимую преграду. На заднице и бедрах создателя Сильмариллов не осталось ни одного живого, чистого места — лишь месиво из лопнувшей кожи и гематом, наглядно демонстрирующее цену каждого шага по льдам. — Передохни, — выдохнул Нолофинвэ, отбрасывая щепки. — Ты едва дышишь. — Нет, — прохрипел Феанаро, и капля пота сорвалась с его носа, исчезая в белизне пола. — Смотри... на экран. Еще не все. Я вижу... там еще туман. Голограмма бесстрастно фиксировала результат их труда. На берегу Белерианда уже стояла огромная толпа. Тысячи эльфов, еще недавно бывших лишь тенями и воспоминаниями, теперь грелись у костров, которые они разводили из обломков плавника. Но туман в отдалении всё еще скрывал сотни тех, кто ждал своего часа. Нолофинвэ снова потянулся к ведру. Свежий прут скользнул в его ладонь, гибкий и безжалостный. Он чувствовал себя палачом, но каждый раз, когда его взгляд падал на голограмму, где воскресшие матери прижимали к себе детей, его сердце наполнялось мрачной, тяжелой решимостью. — Мы прошли три тысячи, Феанаро, — тихо сказал Нолофинвэ, подходя ближе. — Осталось меньше трети. Ты сможешь? — Бей, — ответил Феанаро, и в этом коротком слове не было больше ни капли того безумного высокомерия, что сжигало корабли. — Каждая искра этой боли... это то, что они чувствовали, когда лед смыкался над их головами. Это честный обмен, брат. Впервые в моей жизни... я плачу по счетам полностью. Нолофинвэ замахнулся вновь. Свист розги стал привычным, как ритм дыхания. Удары ложились на уже избитое тело, заставляя Феанаро содрогаться всем корпусом. Его гордость была растерзана в клочья, позор был абсолютным, но в этой белой комнате, среди запаха ивовой коры и крови, между двумя братьями рождалось странное, страшное единение, которого они не знали в золотых чертогах Тириона. Они продолжли в тишине, прерываемой лишь сухим треском ломающихся розог и мерным счетом имен. Нолофинвэ называл погибших воинов, Феанаро принимал удар за каждого. И на берегу Эндоррэ туман медленно, но верно отступал, открывая всё новые и новые лица тех, кто получил второй шанс ценой этого немыслимого унижения. К концу четвертой тысячи пространство сна пропиталось запахом пота, жженой меди и соленой крови. Тишина стала вязкой, а свет — тусклым, словно само мироздание устало от этой бесконечной экзекуции. Нолофинвэ уже не стоял — он стоял на одном колене, из последних сил занося одеревеневшую руку. Его глаза были красными от напряжения, а голос превратился в надтреснутый шепот, едва различимый в пустоте. Феанаро превратился в изломанную тень самого себя. Он лежал неподвижно, распластавшись в луже собственного пота и сукровицы. Его задница и бедра давно перестали быть просто кожей и плотью — это была одна сплошная, вздувшаяся багровая рана, на которой уже не оставалось живого места. Каждый новый удар приходился по открытому мясу, заставляя его тело лишь мелко и жалко вздрагивать. Он больше не кусал губы — у него не осталось сил даже на это. Его челюсть была бессильно разжата, а дыхание выходило хриплыми, рваными толчками. — Четыре тысячи... пятьсот... шестьдесят восемь, — прохрипел Нолофинвэ. Удар был слабым, но Феанаро все равно судорожно выгнулся, и из его горла вырвался тихий, горловой всхлип, в котором не осталось ни капли былого величия. — Осталось немного, — прошептал Нолофинвэ, глотая слезы, которые катились по его изможденному лицу. — Брат, слышишь? Еще чуть-чуть. Пожалуйста, не уходи. Феанаро едва заметно качнул пальцами в пыли, подавая знак, что он еще здесь, в этом аду искупления. Он не мог говорить, но его дух, прикованный к истерзанному телу, упрямо цеплялся за каждый удар, как за ступеньку, ведущую его народ обратно к свету. — Четыре тысячи пятьсот семьдесят... — Нолофинвэ замахнулся, чувствуя, как розга дрожит в его обессилевшей кисти. Розга свистнула и впилась в пунцовую плоть. Феанаро дернулся всем телом и обмяк. — Семьдесят один, — Нолофинвэ почти упал на брата, нанося предпоследний удар. Он видел, как кожа Феанаро идет багровыми пятнами, как пар поднимается от его измученного тела в холодном воздухе сна. Остался последний. Последняя жизнь. Последний долг перед льдами. — Четыре тысячи пятьсот семьдесят два, — выдохнул Нолофинвэ, вкладывая в этот замах остатки своей души. Розга в последний раз рассекла пространство и с тяжелым, влажным шлепком опустилась на истерзанную наготу Феанаро. Голограмма на мгновение вспыхнула ярче: последний эльф из числа погибших во льдах ступил на берег, и туман окончательно рассеялся. Тишина, воцарившаяся в белой комнате, стала настолько глубокой, что слышно было, как кровь стучит в висках. Нолофинвэ выронил прут, который тут же рассыпался пеплом, и повалился на пол возле брата, содрогаясь в рыданиях. — Всё, Феанаро... Всё кончено... — прошептал он.