Паучок под одеялом

Прозрачная стена с видением Гавани подернулась дымкой, и силуэт Ольвэ растаял в воздухе, оставив после себя лишь слабый запах озона и морской соли. Феанаро почувствовал, как реальность сминается, внезапным рывком швыряя его из ослепительной пустоты в теплый, живой полумрак. Холодный призрачный пол растаял, и измочаленное тело нолдо с глухим звуком удара упало в мягкие меховые шкуры эльфийского походного ложа. В лицо ударили ароматы хвои, кожи и разогретого воска. Раны, нанесенные в месте вне времени, материализовались в реальности Эндорре во всей своей первозданной жути: они не были омыты, не были перевязаны, и кровь, еще теплая и густая, немедленно начала пропитывать мех под ним. Феанаро с трудом подавил стон. Он лежал в той же позе, в которой упал, не в силах пошевелиться. Тяжесть, давившая на его дух с момента Клятвы и исхода, исчезла, сменившись чудовищной, пульсирующей болью во всем теле. Он открыл глаза и увидел над собой свод высокого походного шатра, расшитого синими и серебряными нитями цветами Второго Дома. Нолофинвэ, только что вошедший в шатер, после встречи с воскрешенными на берегу, застыл на месте. Светильник в его руке дрогнул, отбрасывая на стены безумные, пляшущие тени. Он бросился к брату, но, едва приблизившись, отшатнулся в истинном ужасе. То, что он увидел, выходило за рамки любого воображения. Спина Феанаро, и особенно всё, что было ниже спины, представляли собой сплошное, пульсирующее кровавое месиво обнаженных мышц и судорожно вздрагивающей плоти. Он едва дышал, и в этом рваном дыхании слышался свист, перемежающийся сдавленными стонами. Увидев то, что осталось от его брата, король Второго Дома побледнел так, что стал похож на мертвеца. — Эру Всеединый... — выдохнул Нолофинвэ, и светильник со звоном выпал из его ослабевших пальцев, едва не погаснув. — Куруфинвэ... что он с тобой сделал? Ужас и вина захлестнули Нолофинвэ: побои, нанесенные им самим брату, прказались лишь легкими касаниями в сравнении с тем, что сотворил Ольвэ. Тэлери не просто взыскали виру — они выжгли её. Нолофинве знал, что Феанаро сам потребовал этой кары... но не представлял, сколько жизней было отнято в Альквалондэ. Он бросился к брату, протягивая руки, чтобы помочь, но замер, не зная, где можно коснуться этого тела, не причинив невыносимой муки. — Сколько же их было?! — прошептал Ноло, лихорадочно начиная искать чистую ткань. — Тебе нужен лекарь! Глаза Феанаро, все еще пылавшие тем самым неземным огнем, сфокусировались на лице брата. Из его горла вырвался приглушенный стон, полный такой муки, что Нолофинвэ на мгновение зажмурился. Феанаро судорожно, до хруста в суставах, вцепился в его руку. Пальцы были липкими от крови. — Никому… — прохрипел Феанаро, и в его голосе, сорванном и слабом, послышалась отчаянная, почти безумная мольба. — Ноло, клянусь светом Амана… никому не говори. — Но твои сыновья? — спросил Нолофинвэ, — Они оплакивают тебя, они уверены, что ты погиб в бою с балрогами. Я должен сказать им правду, они должны знать, что ты вернулся! — Нет! — прохрипел Феанаро — Особенно сыновьям! Ни воинам, ни моим мальчикам. Если они узнают… если они увидят, как их отец… как их король был исхлестан в пыли... Их гнев снова сожжет этот мир. — Он судорожно вздохнул, и его тело пробила крупная дрожь. Мысль о том, что его сыновья — гордые, яростные воины — увидят своего отца в таком виде, избитого как последнего раба, была для него страшнее смерти. Образ великого короля-пламени, чья задница превращена в кровавое месиво руками двух других королей, не мог существовать в истории нолдор. Повернув лицо к брату, вождь Первого Дома вжался щекой в окровавленный мех. — Пусть думают, что я пал героем в огне, — продолжал он, глотая воздух. — Мои сыновья... мои воины... Они не должны видеть меня таким. Пусть думают... что я ранен в бою. Что я... просто болен. Никто... ни одна живая душа в Эндорэ не должна знать, какой ценой куплено это воскрешение. Пусть вернувшиеся думают, что то была воля Валар, а не мой позор. Феанаро приподнял голову, и в его глазах, несмотря на застилающие их слезы боли, вспыхнул прежний, неистовый огонь. Это был огонь отчаяния. — Скрой... — прошипел он, захлебываясь от унижения. — Скрой мой позор, Ноло.. Умоляю... Слышишь, Ноло? Выстави стражу. Но не дай им увидеть. Очисти меня, перевяжи, сожги одежду... но если хоть слово выйдет за пределы этого шатра, я прокляну тебя прежде, чем испущу дух. Пообещай мне. Лечи меня сам, или дай мне умереть здесь. Нолофинвэ смотрел на растерзанного творца Сильмариллов, и сердце его разрывалось от жалости и омерзения к тому, что им обоим пришлось пережить. И он понимал, о чем говорит Феанаро. Самая яркая звезда нолдор, гордый Дух Огня, теперь лежал перед ним, низведенный до состояния избитого мальчишки. Голос не поскупился на унижение: основная кару пришлась именно на то место, которое лишало Феанаро всякого ореола величия. Спине и ногам тоже досталось — там виднелись багровые полосы, нанесенные уже в конце, когда на основном месте, указанном Голосом, живого пространства просто не осталось. Но именно зад был превращен в сплошное, горящее мясо. Глубокие, сине-черные кровоподтеки перемежались с открытыми рваными ранами, из которых сочилась кровь. Это было не просто ранение, это было клеймо позора, которое жгло Феанаро сильнее, чем самая лютая физическая мука. Нолофинве ясно осознавал: если войско увидит своего вождя в таком виде — избитого, со следами позорной порки, — дух нолдор будет сломлен навсегда. Нолофинвэ смотрел на истерзанного брата, и трепет невольного благоговения смешивался с великой горечью. Тот, кого он считал гордецом, неспособным на смирение, только что прошел через ад, чтобы спасти свой народ — и теперь требовал тишины для своего подвига, так как сама суть содеянного отвергала любую мыслимую огласку. — Клянусь тебе, — ответил Нолофинвэ, накрывая ладонь брата своей, не обращая внимания на кровь. — Ни одна живая душа, кроме меня, не войдет в этот шатёр. Я сам буду омывать твои раны. Для всех остальных ты — король, получивший тяжелое ранение при встрече с врагом. Твоя тайна умрет со мной, брат. В этот момент полог шатра шевельнулся — снаружи послышались голоса воинов. Нолофинвэ резко выпрямился и шагнул к выходу, преграждая путь. — Назад! — его голос прозвучал подобно удару меча. — Никому не входить! Я совершаю обряд поминовения по брату. Я запрещаю входить в мой шатер под страхом смерти. Это приказ Короля! Когда голоса снаружи стихли, Нолофинвэ закрыл полог шатра, отсекая звуки просыпающегося лагеря. На другом берегу озера Митрим, застиланном густым туманом, горели огни костров сыновей Феанаро, но здесь, среди тех, кто прошел Хэлкараксэ, царила суровая тишина. Никто из Первого Дома не спешил к ним, уверенный в гибели своего вождя, и Нолофинвэ понимал, что эта тишина — его единственный шанс сохранить честь брата. Сам же Феанаро ушел в глубокое, почти непроницаемое аванирэ, выстроив вокруг своего разума стену из черного мрамора и ледяного молчания. Он знал, что его сыновья уже оплакали его, когда его прежнее тело, растерзанное балрогами, рассыпалось пеплом у них на руках. Для всего мира дух Феанаро томился в чертогах Мандоса, и никто не искал его среди живых. Скрытый от глаз друзей и врагов, он лежал в шатре брата, став его самой сокровенной и позорной тайной. Феанаро лежал ниц на грудах мехов. Он не двигался, лишь его пальцы судорожно впивались в ворс при каждом вздохе. Его зад был превращен в сплошной, пульсирующий багровый рубец, где следы розог Нолофинвэ переплетались с жуткими, рваными ранами, нанесенными белым деревом Ольвэ. Кровь и сукровица уже начали подсыхать. Нолофинвэ снял расшитый плащ и закатал рукава. Ему предстоял долгий и страшный труд. Самым тяжелым было омовение. Король Второго Дома дрожащими руками развел огонь под котлом с водой и начал доставать чистые холсты и склянки с целебными бальзамами. Он принес к ложу котел с горячей водой, в которой томились иглы хвои и горькие корни степных трав. Его руки, огрубевшие от ледяных торосов, теперь дрожали от нежности и ужаса. — Я сам всё сделаю, — тихо произнес он, опускаясь на колени рядом с братом. Когда теплая вода с отваром трав коснулась истерзанного зада, Феанаро не выдержал и рванулся, пытаясь отползти, но силы мгновенно оставили его. — Тише, — шептал Нолофинвэ, прижимая брата плечом к ложу. — Тише, Куруфинвэ. Теперь всё позади. Он видел, как краска стыда заливает даже шею и затылок Феанаро, соперничая по яркости с кровью на повязках. Мастер Сильмариллов, который спорил с Валар, теперь лежал нагой и беспомощный, пока его младший брат, которого он презирал, обмывал его избитые ягодицы. Феанаро чувствовал, как каждое прикосновение пальцев брата выжигает в его душе клеймо стыда, которое не сотрет даже вечность. Когда боль становилась совсем невыносимой, он просто закрывал глаза и вспоминал лица воскресавших в туманной дымке нолдор и тэлери, но даже это не делало его унижение перед Ноло менее горьким. Нолофинвэ же не ощущал торжества — лишь бесконечную тяжесть их общей тайны. Феанаро терпел молча, вцепившись зубами в кожаный ремень, заглушая хриплое, прерывистое дыхание. Его рассудок тонул в этой пытке исцелением. Гордость заставляла его превращать каждый крик в глухой хрип, каждый спазм — в неподвижность камня. Он знал, что за тонкими стенами шатра — воины брата, нолдор Второго Дома, прошедшие сами Льды. Мысль о том, что они могут услышать его слабость, причиняла Феанаро едва ли не больше боли, чем жгучий отвар на его истерзанной заднице. Он был готов гореть заживо, лишь бы остаться в их глазах тем непобедимым Пламенем, которое привело все ветви Домов нолдор в эти суровые земли. Нолофинвэ омывал каждый рубец, осторожно вычищая частицы ивовой коры и щепки белого дерева, застрявшие в мышцах. Когда раны были очищены, Нолофинвэ достал драгоценный запас мази из Амана — густое, пахучее масло, которое он берег все долгие месяцы перехода через Льды. Когда Ноло начал накладывать целебную мазь, Феанаро на мгновение потерял сознание от резкой вспышки боли, но даже в беспамятстве его челюсти оставались плотно сжатыми. Нолофинвэ смотрел на это изувеченное тело и понимал: он лечит не просто раны, он охраняет последнюю крепость духа своего брата. Нолофинвэ наносил лекарство кончиками пальцев, едва касаясь пылающей кожи. Масло холодилo огонь воспаления, и Феанаро впервые за долгие часы смог сделать глубокий, не прерывающийся от боли вдох. Когда повязки были наконец наложены, Нолофинвэ бережно укрыл брата легким покрывалом, скрывая следы его позора от тусклого света светильника. Феанаро затих, но не спал. Он лежал, уткнувшись лбом в скрещенные руки, и Нолофинвэ видел, как по его щеке, скрытой волосами, катится слеза — не от боли, а от невыносимого, выжигающего душу стыда. В шатре Нолофинвэ стоял тяжелый, тошнотворный запах застарелой крови и испарений измученной плоти. Растерзанная туника, в которой Куруфинвэ вернулся из призрачного пространства — и пропитанные сукровицей тряпки, которыми Ноло в первые минуты пытался остановить кровотечение, — лежали в углу багровым комом. Нолофинвэ безуспешно пытался перебить этот смрад, воскуривая благовония в углу. — Нужно сжечь, — прошептал Феанаро, показывая глазами на груду окровавленного тряпья на полу. — После Альквалонде... на кораблях. Мы бросали за борт. В шатре... станет смрад, если не избавиться... И ты не можешь вынести это... туда. Нолофинве ясно понимал: если запах выйдет за пределы шатра или если кто-то из слуг увидит эти кровавые лохмотья, поспешно придуманная ложь о «обряде поминовения» уже не сможет спасти честь его брата. Он взглянул в сторону входа, плотно закрытого тяжелым пологом. Снаружи царило смятение, смешанное с ликованием. Тысячи тех, кто еще недавно был лишь замерзшей тенью в ледяной тьме Хелкараксэ, теперь толпились на берегу Митрим, оглушенные собственным воскрешением, ощупывая свои живые, согретые кровью руки и не веря в чудо возвращения. Радостные крики, плач и приглушенные голоса воинов наполняли лагерь. Лишь шатер Короля Второго Дома оставался нем и заперт, окруженный кольцом стражи, и недоступный ни для кого. ,Нолофинвэ запретил приближаться к своему шатру всем без исключения. Даже его жена Эленвэ, только что обретшая плоть, получила суровый отказ через плотную ткань полога. Ноло был непреклонен: в этом шатре творилось то, что не предназначалось для глаз эльдар. Дрожащими руками Нолофинвэ разжег огонь в глубокой бронзовой жаровне. Он действовал быстро, озираясь на вход, хотя полог был наглухо заперт. Первым в пламя отправился кусок ткани, который был срезан со спины Феанаро вместе с присохшей кожей. Когда огонь коснулся крови, шатер наполнился едким, сладковатым дымом. Феанаро, лежавший ничком, вздрогнул и издал приглушенный, утробный хрип, когда его обоняние уловило этот запах. Для него это было так, словно его позор выжигали каленым железом. — Жги всё, — выдохнул он, не открывая глаз и вцепившись пальцами в край ложа. — Не оставляй... ни нити. Нолофинвэ бросал в огонь обрывки одежды один за другим. Пламя ревело, пожирая тонкий эльфийский шелк, изуродованный розгами Ольвэ. Лагерь Феанорингов находился на другом берегу Митрима, отделенный холодными водами озера, и это было единственным утешением: сыновья не могли почувствовать этот запах гари и крови, не могли увидеть, как их гордый отец распластан на кровати, пока младший брат уничтожает следы его бесчестия. В тишине шатра был слышен только треск углей и тяжелое, свистящее дыхание раненого короля. Когда последняя повязка, черная от свернувшейся крови, превратилась в пепел, Нолофинвэ начал помешивать угли, чтобы не осталось ни лоскута, который можно узнать. Он понимал, что это сжигание станет их ежедневным ритуалом на ближайшие недели. Феанаро лежал неподвижно, его избитое тело было прикрыто лишь легкой чистой тканью, которая уже начала промокать алым. Весь день и всю ночь Нолофинвэ не выходил из шатра. Он сам менял повязки, сам поил брата отварами, поддерживая его голову, когда тот впадал в тяжелое забытье. Ни один слуга, ни один воин не был допущен внутрь. Для всего войска Нолофинвэ объявил, что он молится о душах погибших и просит не беспокоить его уединение. К утру второго дня жар начал спадать. Нолофинвэ сидел рядом, привалившись спиной к опорному столбу шатра, наблюдая за мерным движением лопаток брата. Феанаро спал — тяжело, тревожно, но это был сон живого эльда. Его тайна была надежно укрыта под синими знаменами Второго Дома, и на этом берегу озера Митрим между двумя братьями рождался новый союз, скрепленный не клятвами, а кровью, омовением ран и общим прощением.