Паучок под одеялом

Нолофинвэ не покидал брата ни на миг. Он перенес в шатер свое походное ложе и все дела вождя, став для Феанаро и лекарем, и единственным свидетелем его падения. Снаружи воины Второго Дома верили, что их король в суровом затворе отмаливает души воскрешенных из Хэлкараксэ, и никто не смел войти за порог, охраняемый верной стражей. Шатёр короля стал местом, которое обходили стороной, шепчась о глубокой меланхолии государя. Но внутри за запертыми пологами текла иная, скрытая от мира жизнь. Нолофинвэ сам готовил отвары, сам менял повязки, не допуская внутрь даже верных слуг. Он спал урывками, чутко прислушиваясь к каждому стону Феанаро. Первые три дня превратились в сплошной кошмар. Тело Феанаро не выдержало двойной нагрузки: старые раны от четырех тысяч ударов Нолофинвэ не успели даже начать затягиваться, когда по ним же обрушились девять тысяч ударов Ольвэ. Началось сильнейшее воспаление. Жар сжигал его изнутри, истерзанный зад, спина и бедра распухли, превратившись в пылающий монолит боли. Любое мимолетное движение, даже попытка вдохнуть поглубже, отзывалась такой резью, что в глазах темнело. Он лежал неподвижно, распятый на собственном позоре, в то время как Нолофинвэ менял бесконечные компрессы, стараясь сбить лихорадку. Каждое прикосновение рук Нолофинвэ было для Феанаро испытанием, которое едва ли уступало самой порке. Когда брат осторожно приближался с чашей, в которой дымился густой, пахнущий горечью и хвоей отвар, тело Куруфинвэ инстинктивно каменело. Он чувствовал себя загнанным зверем, чья жизнь и достоинство теперь полностью зависели от милосердия и молчания другого. Когда пальцы Ноло, смоченные в целебном масле, впервые касались края его истерзанной задницы, Феанаро судорожно втягивал воздух сквозь зубы, а его спина выгибалась, как натянутый лук. Мази были холодными и липкими, они жгли вскрытую плоть, заставляя мышцы непроизвольно дергаться под ладонями брата. Нолофинвэ старался действовать максимально бережно, но даже самое легкое, почти невесомое движение вызывало у Феанаро вспышки ослепляющей боли. Это было странное, мучительное взаимодействие: Ноло чувствовал пальцами каждый рубец, каждую борозду, оставленную розгами, буквально пересчитывая чужое унижение под кожей. Его руки становились проводниками в мир физической реальности, из которой Феанаро так отчаянно пытался сбежать в забытье. Для Феанаро эти касания были двойной пыткой. С одной стороны, они приносили облегчение, унимая невыносимый жар в воспаленных ранах, с другой — они закрепляли его статус беспомощного подопечного. Он чувствовал, как руки брата обхватывают его бедра, чтобы приподнять и наложить чистую примочку, и в эти секунды его гордость буквально рассыпалась в прах. Он, кто всегда был хозяином своей судьбы и своего тела, теперь лежал податливо и жалко, позволяя другому прикасаться к самым постыдным местам, превращенным в кровавое месиво. Нолофинвэ молчал, понимая, что любые слова утешения сейчас будут восприняты как насмешка. Он просто втирал густое снадобье в разорванную кожу, чувствуя, как под его ладонями пульсирует чужая боль и чужой стыд. Иногда Феанаро не выдерживал и впивался ногтями в ложе, когда примочка касалась особенно глубокого рассечения, и тогда Ноло на мгновение замирал, давая брату время справиться с судорогой. В этой душной тишине шатра, среди запахов трав и железа, касание рук стало их единственным, самым честным и самым страшным разговором, в котором один признавал свое поражение, а другой — свою тяжелую, нежеланную победу. * * * Нолофинвэ смотрел на то, как чистая вода в тазу мгновенно окрашивается в розовый цвет, едва он касается губкой изрезанной плоти. Его руки дрожали. Он помнил тяжесть каждого из своих четырех тысяч ударов, помнил, как сам едва не лишился чувств от ужаса. Но то, что он видел сейчас, было за пределами простого наказания. Это были методично, беспощадно уничтоженные кожа и мышцы. — Ты безумец, Куруфинвэ, — Нолофинвэ в сердцах швырнул пропитанную сукровицей тряпку в таз. Он был измотан не меньше брата, его руки по локоть были в целебных мазях и чужой крови. — Зачем ты вызвался на это? Мало тебе было моей руки? Ты едва не сдох там, в этом тумане. Зачем ты пошел к Ольвэ? Феанаро не открывал глаз. Его лицо, осунувшееся и серое, казалось маской, высеченной из камня. Он долго молчал, собирая силы, чтобы разжать челюсти. В шатре стояла удушливая жара, и только тихий плеск воды в тазу нарушал тишину. — Проклятие... — едва слышно прохрипел он, не меняя позы. — Я должен был... снять его с сыновей. И вернуть корабли. Я сжег их... я вор, Ноло. Голос сказал, вспомни... что я вор, как Моргот. Я не мог иначе. Нолофинвэ замер, глядя на то, во что превратилась плоть его старшего брата. Гнев в его сердце внезапно сменился ледяным холодом. Он осознал, что Феанаро, всегда считавший себя выше морали, впервые по-настоящему сломался под тяжестью содеянного. — Так сколько их было? — тише спросил Ноло, приступая к очередной перевязке. — Сколько раз он ударил тебя? Я видел, как вы таяли в дымке, но я не знал счета. Сколько их еще было, Феанаро? После того, как я ушел... Сколько раз он ударил? Феанаро судорожно вцепился в простыню, когда холодная мазь коснулась открытого мяса. Он сглотнул вязкую слюну, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на обреченное торжество. — Девять тысяч сто пятьдесят два удара розги от Ольве, — выдохнул он. — По одному... за каждого убитого в Гаванях. Нолофинвэ замер, и губка выпала из его пальцев. Он медленно опустился на пятки, глядя на брата с нескрываемым содроганием. Девять тысяч сто пятьдесят два. Цифра ударила его сильнее, чем если бы брат ударил его самого. Это было за гранью жизни. Он замер, не в силах осознать услышанное. Это казалось невозможным для любого эльда — не потерять рассудок, не уйти в чертоги Мандоса от одного только болевого шока. — И ты... ты всё это время был в сознании? — прошептал Нолофинвэ, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Голос... он не дал мне забыться, — Феанаро чуть повернул голову, и в его глазах, обведенных темными кругами, на мгновение блеснуло нечто пугающее. — Я чувствовал каждый взмах. Каждую толику боли. Но за каждый удар, Ноло... за каждый из них один мой брат-тэлери делал вдох на берегу. Я считал их. Я видел их лица. Это была честная цена. Руки Нолофинвэ бессильно опустились. Он посмотрел на кровавое месиво, которое когда-то было телом величайшего из эльдар, и почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Девять тысяч ударов по уже избитой заднице. Это было не просто наказание — это было медленное, осознанное уничтожение самого себя ради тех, кого он презирал. Нолофинвэ снова взял губку, но теперь его движения стали еще более осторожными, почти благоговейными. Он понимал, что перед ним лежит не просто избитый и униженный эльда. Перед ним лежал тот, кто в одиночку выкупил целый народ ценой собственной кожи. — Ольвэ... он не жалел сил, — глухо прокомментировал Нолофинвэ, обрабатывая глубокую борозду на бедре, которая всё еще сочилась сукровицей. — На тебе нет живого места. Как ты вообще стоял на ногах после такого? — Я не стоял, — Феанаро закрыл глаза, и на его лице отразилась тень невыносимой муки. — Я просто... не имел права упасть, пока проклятие не снято. Продолжай, брат. Нолофинвэ кивнул, погружая руки в целебный бальзам. Он знал, что впереди еще много ночей в этом душном, запертом шатре, где верховный король будет служить лекарем для своего «мертвого» брата, скрывая его позор и его величие от глаз всего мира. * * * Эта мысль пришла к Феанаро в один из редких моментов тишины, когда Нолофинвэ закончил менять примочки и шатер наполнился запахом свежих трав. Куруфинвэ лежал неподвижно, глядя на то, как свет жаровни играет на стенках, и вдруг осознал пугающую, почти кощунственную истину. Он ведь вызвался сам. И когда он шел на эту сделку, он в своем безумном величии даже не представлял, через что ему придется пройти. Он думал о гордости, о «вире», о крови, но не о том, как розга будет вгрызаться в его плоть раз за разом, превращая его в скулящий комок боли. Но теперь, когда он вел внутренний подсчет, холодный озноб пробежал по его спине. Девять тысяч ударов. За каждого убитого им в Альквалондэ — всего одна розга по заднице. Он зажмурился, и перед глазами вспыхнули лица павших тэлери, чьи тела пронзали мечи или поглощала холодная вода. Феанаро знал цену ранениям: он видел, как сталь рассекает мышцы, как ломаются кости, как жизнь уходит через огромные, рваные дыры в груди. Боль от смертельной раны, от агонии в ледяной воде или от потери конечности была несоизмеримо выше той, что он испытал на полу призрачного зала. Его пороли долго, его пороли позорно, его превратили в кровавое месиво — но ему позволили остаться в живых. — Мне позволили откупиться малым, Ноло, — хрипло выдохнул он, и в его голосе прозвучало не то облегчение, не то ужас перед осознанием божественной логики. — За отнятую жизнь — лишь удар по плоти. За вечную тьму для них — лишь временная мука для меня. Он понял, что Голос проявил к нему милосердие, которое граничило с насмешкой над его собственной жестокостью. Смерть, которую он сеял, была окончательной и страшной, а его наказание, при всей его невыносимости и позоре, было лишь воспитательной мерой. По сравнению с тем, что чувствовали те юноши на причалах, когда его мечи входили в их плоть, его порка была милосердной платой. Ему сохранили фэа, ему вернули тело, ему дали шанс скрыть свои шрамы. Эта мысль окончательно добила его гордыню. Он осознал, что его «подвиг» искупления был на самом деле крошечным взносом за горы трупов, которые он оставил за собой. Ему позволили выкупить тысячи душ ценой, которую он, хоть и с трудом, но смог перенести. И это понимание того, что он получил «милосердно мало», жгло его изнутри сильнее любых розг, заставляя признать: его мука была велика, но его вина была неизмеримо больше. * * * — Опять ты за старшего, — прохрипел Феанаро однажды вечером, когда Нолофинвэ осторожно переворачивал его, чтобы добраться до самых тяжелых ран. — Всю жизнь ты шел по моим следам, Ноло, а теперь вот... подтираешь за мной кровь. Нолофинвэ не ответил. Он сосредоточенно прижимал к истерзанной плоти пропитанные маслом холсты. Плоть ягодиц заживала мучительнее всего: кожа там была сорвана до живого мяса, и любая попытка Феанаро пошевелиться вызывала судорогу, пробивавшую даже его аванирэ. — Это забавно, если вдуматься, — продолжал Феанаро, утыкаясь лицом в лохматую шкуру. — Мои сыновья думают, что я — пепел на ветру. Они свободны от моей тени. А ты... ты заперт со мной в этой клетке. Скажи, брат, ты уже жалеешь, что согласился на ту сделку? Видеть меня таким — не слишком ли большая цена за твое благородство? — Я вижу не только твой позор, Куруфинвэ, — тихо отозвался Нолофинвэ, нанося свежую мазь. — Я вижу, как из-под этого позора проглядывает тот брат, которого я помнил до того, как камни ослепили тебя. Боль очищает. Раньше ты говорил только о праве и власти, а теперь ты просто тот, кому больно. И мне легче лечить эту боль, чем твое безумие. Феанаро вздрогнул, когда пальцы брата коснулись края глубокого рубца на бедре. — Ты жестоко честен, — прошептал он. — Но ты прав. Там, в белой комнате, розга выбила из меня веру в собственную непогрешимость. Трудно мнить себя богом, когда ты не можешь удержать крик, потому что тебя порют за старые обиды. Но как ты справляешься с остальными? Твоя жена... Эленвэ ведь вернулась из мертвых. Нолофинвэ замер, и его рука на мгновение сжалась на краю ложа. Это был его самый тяжелый крест. Эленвэ, воскресшая волей Голоса, ждала его. Она была живой, сияющей, вернувшейся из ледяной бездны, но он не мог впустить её в свой дом. Он не мог позволить ей увидеть деверя в таком непотребном, жалком состоянии. — Я сказал ей, что дал обет Мандосу, — голос Нолофинвэ звучал глухо. — Обет сурового затвора и очищения в одиночестве, чтобы души тех, кто вернулся, обрели целостность. Я встречаюсь с ней на берегу, под открытым небом, при свете звезд. Я целую её руки и клянусь, что скоро этот срок выйдет. Но каждый раз, когда я возвращаюсь сюда и завязываю полог, я чувствую себя лжецом. — Ты лжешь ей ради моей гордости, — Феанаро повернул голову, глядя на брата единственным открытым глазом. — Ты лишаешь себя тепла ради моего битого зада. — Я делаю это ради нас обоих, — отрезал Нолофинвэ, туго затягивая повязку. — Если мир узнает, что ты жив и как ты был наказан, начнется новая война. Твои сыновья не простят нам этого «воспитания», даже если ты сам его принял. Спи, брат. Моя ложь — это стена, которая бережет твой покой. Феанаро затих, закрыв глаза. Он чувствовал, как жжение в истерзанной плоти медленно сменяется тягучей дремотой, а Нолофинвэ продолжал сидеть рядом, вслушиваясь в шум ветра и гадая, сколько еще он сможет скрывать это странное, окровавленное искупление от той, кого любил больше жизни. * * * «Ты поступил не как мудрец и не как вождь... именно ты должен был возглавить поход во льдах» — эти слова неведомого Голоса жгли Феанаро изнутри едва ли не сильнее, чем мази Нолофинвэ, наносимые на его истерзанную задницу. Лежа в полумраке шатра, он бесконечно прокручивал в голове альтернативную реальность, где он не отдал приказ к резне, а нашел в себе силы пройти через льды, как это сделал его младший брат. Осознание того, что Нолофинвэ — тот самый Ноло, которого он всегда считал медлительным и лишенным истинного пламени — смог совершить этот переход, стало для Феанаро сокрушительным ударом. Он понимал, что если бы он не поддался ярости и жажде немедленного действия, то сейчас всё было бы иначе. Если бы он проявил волю и пошел по льду, то ответственность за гибель эльфов от холода и голода легла бы на Ольвэ, чья жадность и отказ дать корабли вынудили бы нолдор на этот самоубийственный шаг. Тогда Голос порол бы не его, а этого «морского короля», чей отказ стал причиной страданий народа. Но правда, которую Феанаро теперь не мог отрицать, была горькой: он сам лишил себя этого морального права в тот момент, когда первый меч нолдор окрасился кровью сородича в Гавани. — Я сам загнал себя под эти розги, — прошептал он, кусая губы от вспышки боли при попытке сменить положение. Он видел это с пугающей ясностью: его гордыня и нетерпение стали его палачами. Он не мог винить Валар в своей участи, не мог винить даже Моргота — ведь именно он, Феанаро, выбрал путь вора и убийцы, уподобившись Врагу. Каждая борозда на его избитой плоти была памятником его собственному выбору. Он осознавал, что его жертва, его девять тысяч ударов — это не героический акт спасения, а запоздалая и позорная попытка исправить то, что вообще не должно было случиться. В эти минуты он впервые почувствовал к Нолофинвэ нечто похожее на горькое уважение. Брат прошел через ледяной ад и сохранил чистоту рук, в то время как он, Феанаро, сжег корабли и теперь лежал здесь, изуродованный и униженный. Его терзало понимание, что он проиграл этот поединок воли самому себе. Он вернул к жизни тэлери, он снял проклятие, но цена, которую он заплатил, навсегда оставила его «пламя» с привкусом пепла и крови. Он понимал: шрамы на его теле заживут, но осознание того, что он сам стал причиной своего позора, останется с ним до конца времен * * * Дни сливались в бесконечную череду омовений и перевязок. В тесном пространстве, пахнущем горькой полынью и запекшейся кровью, два брата оказались скованы близостью, которой не знали с золотых веков Тириона. Нолофинвэ видел Феанаро в те моменты, когда тот терял всякое величие: когда тот кричал в подушку от невыносимого зуда заживающей плоти или когда от бессилия не мог дотянуться до чаши с водой. — Ты по-прежнему здесь, — прохрипел Феанаро однажды вечером, когда брат в очередной раз менял ему повязки на истерзанных ягодицах. — Твой народ ждет тебя, Ноло. Ты король тех, кто выжил. Им нужен твой свет, а не это... бесконечное дежурство у разбитого корыта. Нолофинвэ аккуратно прижал пропитанную маслом ткань к багровому рубцу, заставив Феанаро судорожно втянуть воздух. Самые страшные раны, те, что были «ниже спины», заживали мучительно медленно. Кожа там была разодрана в лохмотья, и каждый раз, когда Нолофинвэ касался ее пропитанным маслом холстом, Феанаро судорожно выдыхал, вжимаясь животом в меха. — Ты забываешь, что я обещал идти за тобой до конца, — спокойно ответил Нолофинвэ. — Голос наказал нам обоим заплатить цену. Моя плата — не только те удары, что я нанес, но и это молчание. Я не оставлю тебя, Куруфинвэ. Не сейчас, когда твоя гордость лежит в руинах. Феанаро уткнулся лицом в скрещенные руки. Его зад был все еще воспален, и каждое движение отдавалось жгучей болью. — Это смешно, — горько шепнул он. — Создатель величайших сокровищ мира не может даже перевернуться на бок без помощи младшего брата. Ты видишь меня таким... жалким. Это хуже боли, Ноло. Этот стыд выжигает меня изнутри сильнее, чем розга Ольвэ. Ты видишь меня таким... беззащитным. Стыд, Ноло. Он не проходит. Он впитался в кости. Нолофинвэ сел рядом на пол, не выпуская из рук кувшин с целебным маслом. Он посмотрел на спину и ноги брата — там, где побои были менее глубокими, уже начали проступать багровые шрамы, но ягодицы все еще представляли собой тяжелое зрелище. — Стыд — это горькое лекарство, — отозвался Нолофинвэ. — Те, кто мертв душой, не чувствуют позора. Но вспомни слова Голоса. Он назвал нас мальчишками. Мы спорили о власти над миром, а он показал, что мы не властны даже над собственной плотью, когда она горит под розгой. Ты думаешь, мне было легко заносить над тобой руку? Я чувствую твой позор как свой собственный. Но в этой белой комнате, где нас судили, мы перестали быть королями. Мы стали просто братьями. Мы теперь связаны этой болью крепче, чем любым родством. И только так мы сможем выжить здесь, в Эндорре. Они долго молчали. Снаружи доносился шум ветра, бьющегося о ткань шатра, и отдаленные крики птиц над озером Митрим. — Знаешь, — произнес Феанаро спустя долгое время, — я часто думал в те часы под розгой... Почему Голос выбрал именно это наказание? Почему не пытки, не смерть, не вечный мрак? А именно это — позорное, мальчишеское, лишающее веса? И только здесь, когда ты омываешь мои шрамы, я понял. Он хотел выбить из меня короля, чтобы оставить просто брата. И у него получилось. И я... я благодарен тебе за сохраненную тайну. Если бы кто-то другой увидел меня... если бы мои сыновья узнали... я бы не перенес этого. Моя жизнь теперь в твоих руках, Ноло. Буквально. И я никогда не смогу этого забыть. Нолофинвэ коснулся его плеча — единственного места, которое не знало боли. — Тебе не нужно помнить об этом с горечью. Спи, Куруфинвэ. Завтра я принесу новые травы. Твоя тайна умрет в этом шатре. * * * Заживление шло мучительно медленно, словно сама плоть Феанаро сопротивлялась восстановлению, запечатлев в себе каждый из тысяч ударов. Воспаление постепенно отступало, оставляя после себя зудящую, стянутую кожу, которая при малейшем движении лопалась, снова окрашивая повязки алым. Нолофинвэ продолжал свой тайный труд, по капле вливая в брата укрепляющие отвары и меняя слой за слоем тонкую ткань, которая теперь заменяла королю его пышные одежды. Когда жар окончательно спал и туман в голове рассеялся, Феанаро впервые нашел в себе силы взглянуть на то, что осталось от его тела. То, что он увидел в тусклом свете шатра, заставило его сердце пропустить удар. Его задница и бедра больше не были кожей и мышцами — они превратились в уродливую карту его падения. Багровые, неровные борозды пересекали друг друга под немыслимыми углами, создавая страшный узор, который никогда не разгладится. Это были не благородные шрамы от меча, полученные в честном бою, а позорные метки порки, выжженные глубоко в самой сути его существа. Осознание того, что эти следы останутся с ним до скончания времен, ударило по нему сильнее, чем сами розги. В Валиноре тела эльдар сияли чистотой, но здесь, в Эндорэ, его тело стало свидетельством его греха. Он понял, что отныне его жизнь превратится в вечную игру теней. Он никогда больше не сможет войти в воду при свете дня, никогда не разделит отдых с сыновьями так, как раньше, и даже самая тонкая сорочка будет напоминать ему о том, что скрыто под ней. Этот позор стал его второй кожей. — Они не исчезнут, Ноло, — глухо произнес он однажды вечером, когда брат накладывал последнюю, самую легкую повязку. — Нет, Куруфинвэ. Нолофинвэ медленно проводил пальцами по истерзанной коже, и его сердце сжималось от понимания: такое не проходит бесследно. У эльдар раны затягивались быстрее, чем у смертных, но глубокая память плоти всегда оставляла след. Эти борозды были слишком глубоки, слишком щедро напитаны солью и яростью, чтобы исчезнуть. — Шрамы, — глухо произнес Нолофинвэ, нанося густой бальзам на очередную рваную полосу. — На твоем теле останутся шрамы. Ты же знаешь, наше тело помнит всё. Твоя кожа срастется, но рубцы останутся навсегда. Регенерация стянет края, но гладкой эта кожа уже не будет. Вся твоя спина... и ниже... все будет покрыты сетью белых, жестких отметин. Любой, кто увидит тебя без одежд, поймет, что ты прошел через розги. Это клеймо позора, которое не смыть ни водой, ни временем. Феанаро медленно опустился на подушки, уткнувшись лицом в сгиб локтя. В шатре воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая лишь плеском воды в тазу. — Хорошо, — наконец выдохнул он. — Ты говоришь «хорошо»? — удивился Нолофинвэ. — Ты, кто всегда был безупречен в своей стати? Ты понимаешь, что до конца времен будешь носить на себе следы ударов младшего брата и короля тэлери? Это память о твоем падении. Феанаро закрыл глаза, и на его изможденном лице появилась странная, почти пугающая в своей ясности улыбка. — Пусть остаются, — прошептал он. — Мои сыновья не увидят их. Мой народ не узнает о них под доспехами. Но я буду чувствовать их при каждом шаге. Каждый этот рубец — это жизнь эльда, который сейчас дышит на берегу. Если это цена за то, чтобы мой род не был проклят, то я согласен быть меченым. Это моя личная летопись Альквалондэ и Хэлкараксэ. Нолофинвэ смотрел на него, и чувствовал не соперничество, а глубокую, болезненную связь. Он понимал, что теперь он — единственный свидетель этой тайной виры. — Я сделаю всё, что могу, чтобы боль ушла быстрее, — тихо пообещал Нолофинвэ, снова набирая бальзам. — Но эти знаки останутся с тобой. И со мной тоже. В моих снах я всегда буду видеть, как моя рука оставляет эти полосы на твоей коже. * * * Раны начали затягиваться, покрываясь тонкой, блестящей коркой молодого и болезненного рубца. Кровавое месиво постепенно превращалось в четкий, уродливый узор, но глубокие, тяжелые тени под кожей не спешили уходить. Громадные кровоподтеки, расцветшие на заднице и бедрах Феанаро еще в те часы, когда его бил брат, за время экзекуции Ольвэ превратились в иссиня-черные, почти угольные пятна. Теперь, когда жар воспаления спал, они начали менять цвет, становясь грязно-фиолетовыми и желтовато-зелеными, наглядно демонстрируя глубину перенесенного насилия. Эти синяки были для Феанаро страшнее самих шрамов. Шрамы говорили о боли, но эти темные, расплывчатые пятна говорили о том, как долго и методично его плоть вминали в кости. Нолофинвэ, нанося примочки, видел, как по краям его собственных ударов наложились густые тени от розг Ольвэ, создавая сплошной, траурный фон для рваных рубцов. Под пальцами Ноло чувствовались плотные узлы свернувшейся под кожей крови, которые не желали рассасываться, напоминая о каждом тяжелом взмахе, не оставившем раны, но сокрушившем живую ткань. Каждый раз, когда Нолофинвэ осторожно массировал эти места, пытаясь разогнать застой, Феанаро стискивал зубы до скрипа. Глубинная боль в отбитых мышцах была тупой и ноющей, она не давала ему ни сидеть, ни лежать на боку, заставляя сутками оставаться в одной и той же позе — ничком, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Эти пятна позора, проступавшие сквозь мази, казались Куруфинвэ несмываемыми пятнами на самой его душе. — Они пройдут, — тихо говорил Нолофинвэ, видя, как брат с содроганием косится на свое отражение в медном тазу, когда тот оказывается слишком близко. — Синева сойдет, останется только кожа. — Кожа, на которой высечена летопись моего падения, — хрипло отвечал Феанаро. — Шрам — это память о стали, Ноло. А эта чернота — память о том, что меня ломали, как скотину на бойне. Жги повязки, брат. Пусть хотя бы этот запах уйдет из мира. Он чувствовал, как эта «битая» плоть делает его тяжелым, приземленным, лишенным прежней летучести пламени. Его задница, истерзанная и покрытая позорными цветами угасающей боли, стала для него якорем, приковавшим его к земле Эндорре и к его собственному греху. Он ждал, когда сойдет эта чернота, с маниакальным нетерпением, словно вместе с ней из его памяти сотрется и само ощущение гибкого прута, впивающегося в беззащитное тело. * * * Спустя две недели утро в шатре Нолофинвэ начиналось так же, как и все предыдущие: с серого предрассветного света, просачивающегося сквозь плотную ткань, и тяжелого, острого запаха мазей. Феанаро проснулся от того, что его тело сковала неподвижность. За ночь раны подсохли и стянулись, превратившись в жесткую корку, которая отзывалась резкой болью при малейшем вдохе. Нолофинвэ уже был на ногах. Он бесшумно помешивал в котелке на углях свежий травяной настой, и тихий стук ложки о край металла казался в этой тишине оглушительным. Услышав хриплый вздох брата, Ноло подошел к ложу. — Пора менять повязки, Куруфинвэ, — негромко произнес он, опускаясь на колено. Он осторожно откинул легкое покрывало. Состояние плоти заметно изменилось: кровавое месиво сменилось густым багровым цветом заживающих тканей. Рубцы, длинные и уродливые, пересекали бедра и спину, но страшнее всего выглядели синяки на «основном месте» — они налились глубокой, иссиня-черной синевой, напоминая о неистовой силе ударов Ольвэ. — Помоги мне перевернуться, — выдохнул Феанаро, зарываясь лицом в сгиб локтя. Нолофинвэ бережно подхватил его под плечи и бедро, помогая сменить позу. Феанаро застонал, когда натянувшиеся шрамы обожгли его огнем. Теперь, когда плоть начала восстанавливаться, боль стала иной: не острой и режущей, а глубокой, ноющей, от которой ломило кости. — Синяки всё еще темные, — заметил Нолофинвэ, бережно смачивая края бинтов теплой водой. — Кровь застоялась глубоко под кожей. Придется разминать края, иначе шрамы срастутся с мышцами и ты не сможешь ходить. Феанаро вздрогнул, почувствовав первое прикосновение пальцев брата к краю самого крупного рубца. — Делай что должен, — пробормотал он в шкуру. Нолофинвэ методично втирал густое масло в истерзанные места. Его пальцы двигались уверенно, хотя он видел, как вздрагивают мышцы под его руками. Стыд Феанаро за эти две недели не исчез, он просто стал привычной частью их общего быта. Мастер Сильмариллов перестал бороться с этой позорной зависимостью от рук брата, приняв её как продолжение кары. — Сегодня Эленвэ прислала через служанку свежие цветы для моего «алтаря», — сказал Нолофинвэ, стараясь отвлечь брата от болезненной процедуры. — Она верит, что я провожу часы в молитве о павших. Если бы она знала, что я трачу её лучшие благовония, чтобы успокоить зуд на твоем заду, она бы, наверное, впервые в жизни рассмеялась от абсурдности этого мира. Феанаро издал звук, похожий на горький смешок, который тут же перешел в стон. — Твоя жена — святая, раз терпит твое отсутствие, и верит во все, что ты рассказываешь ей вместо правды, о которой нельзя говорить. * * * Шло время, и физическая мука начала притупляться, сменяясь тягучим, раздумчивым выздоровлением. Сидеть Феанаро по-прежнему не мог, да и лежать на спине было немыслимо, поэтому их долгие беседы проходили в полумраке, пока Нолофинвэ методично менял повязки на истерзанной плоти брата. — Скажи мне, Ноло, — прохрипел однажды Феанаро, уткнувшись подбородком в сложенные руки, пока брат осторожно отделял присохший холст от глубокого багрового рубца. — Когда ты замахнулся в первый раз... там, в белой пустоте... ты чувствовал правосудие? Или это была просто месть за лед? Нолофинвэ замер, держа в руках склянку с маслом. Он долго смотрел на спину брата, где выше основного места позора тоже виднелись следы его собственной розги. — Я чувствовал ужас, Куруфинвэ, — тихо ответил он. — Тот Голос лишил нас величия. Он превратил нашу вражду в детскую ссору, которую решают розгой. Я бил тебя и видел не короля-предателя, а своего брата, который совершил глупость ценой в тысячи жизней. В этом не было пафоса битвы. Только горечь воспитания, опоздавшего на целую эпоху. Феанаро глухо усмехнулся в шкуры, и эта усмешка отозвалась резкой болью в мышцах, заставив его дернуться. — Воспитание... — повторил он. — Ольвэ не воспитывал. Он выплескивал море. Его удары пахли солью и мертвыми чайками. Знаешь, о чем я думал, когда лежал под его рукой и чувствовал, как кожа лопается в клочья? Я думал о том, что камни, которые я создал, — это тоже розги. Они высекли свет из мира, но они же высекли и нас. Мы все стали рабами красоты, которую сами же и ограничили гранями. — Ты думаешь, красота — это вина? — Нолофинвэ начал аккуратно втирать мазь, и Феанаро судорожно выдохнул, вжимаясь в ложе. — Я думаю, что мы заигрались в богов, — прошептал Феанаро. — И Голос показал нам наше место. Прямо здесь, на этом самом месте, которое сейчас горит под твоими пальцами. Он показал, что за самой великой гордыней скрывается просто шкодливый мальчишка, которого нужно выпороть, чтобы он перестал ломать чужие игрушки. Самое обидное, брат... что он прав. Я лежу здесь, изуродованный и опозоренный, и впервые за века я не чувствую жажды обладания. Только жгучий стыд и странную, пугающую чистоту. Нолофинвэ молчал, накладывая свежий слой ткани. Он понимал, что эта аванирэ — не только защита от мира, но и кокон, в котором старый, яростный дух Феанаро перегорал, оставляя после себя нечто новое. — Нам придется выйти отсюда, — произнес Нолофинвэ, закончив работу и укрывая брата. — Раны затянутся. Шрамы останутся, и ты будешь помнить о них при каждом шаге. Но как ты посмотришь в глаза своим сыновьям, зная, что они выкуплены такой ценой? — Я посмотрю на них и промолчу, — ответил Феанаро, закрывая глаза. — О позоре не кричат. Позор несут молча, как самую тяжелую корону. Главное, чтобы они никогда не узнали, что их свобода пахнет ивовыми прутьями и моим покаянием на твоем полу. * * * Спустя месяц воздух в шатре перестал быть тяжелым от запаха крови, сменившись ароматами горьких мазей и свежего соснового настоя. Феанаро уже не напоминал того растерзанного призрака, что рухнул на меха в первую ночь. Его кожа, прежде представлявшая собой сплошной багряный ожог, затянулась плотной сеткой молодых, розовых шрамов. Они переплетались друг с другом, создавая на бедрах и спине причудливый узор позора, который останется с ним навсегда. Утро началось с того, что Феанаро, стиснув зубы, медленно перекатился на бок, а затем, опираясь на руки, попытался встать на четвереньки. Это движение все еще отзывалось тупой, тянущей болью в глубоких мышцах зада, где синяки наконец-то сошли, оставив лишь повышенную чувствительность тканей. Нолофинвэ, сидевший за столом над картами Белерианда, мгновенно поднял голову. — Осторожнее, Куруфинвэ. Кожа на рубцах еще тонкая, лопнет — и снова будем возиться с повязками. — Хватит повязок, — голос Феанаро окреп, в нем снова зазвучал металл, хотя и лишенный былой ярости. — Месяц в этой конуре... Я уже забыл, как пахнет небо, Ноло. Я чувствую себя лисой в норе. Нолофинвэ подошел к брату. Он больше не прикасался к нему как лекарь, но всегда был готов подставить плечо. Он видел, как Феанаро, морщась от боли, медленно опускает ноги с ложа. Самым сложным было именно это — коснуться ступнями земли и перенести вес на истерзанные бедра. — Садиться еще не пробовал? — негромко спросил Нолофинвэ. Феанаро бросил на него короткий, колючий взгляд. — Издеваешься? Я вчера попробовал опереться на край сундука. Ощущение такое, будто Ольвэ снова стоит за спиной со своей розгой. Там всё еще горит, брат. Такое чувство, что прутья оставили искры прямо у меня под кожей. — Это шрамы стягивают плоть, — Нолофинвэ протянул ему чистую тунику из мягчайшего льна. — Ты слишком долго лежал неподвижно. Теперь придется растягивать это «наследие», если не хочешь до конца дней остаться увечным. Феанаро с помощью брата выпрямился. Он стоял, покачиваясь, чувствуя, как кровь приливает к ногам, заставляя зажившие места пульсировать. Он посмотрел на свои руки — они были чистыми, но взгляд невольно упал на подол рубахи, скрывающей последствия его сделки. — Эленвэ сегодня спрашивала, когда закончится мой «пост», — заметил Нолофинвэ, отходя к выходу, чтобы проверить стражу. — Она начала подозревать, что я скрываю здесь не молитвы, а какую-то иную беду. Она видит, как я утомлен. — Иди к ней, — Феанаро сделал осторожный шаг, едва не вскрикнув, когда рубец на бедре натянулся. — Иди. Я побуду в аванирэ. Мне нужно научиться стоять самостоятельно, прежде чем я смогу посмотреть кому-то в глаза. — Она приготовила лепешки с медом и принесла кувшин вина, — улыбнулся Нолофинвэ, приоткрывая полог, чтобы впустить узкую полоску настоящего солнечного света. — Оставлю тебе половину. И, Куруфинвэ... попробуй сегодня хотя бы постоять у входа. Воздух лечит лучше, чем мои припарки. Когда Нолофинвэ вышел, Феанаро остался один. Он медленно подошел к стене шатра, чувствуя каждый свой шрам как живое клеймо. Он знал, что на том берегу озера его сыновья строят планы мести, не ведая, что их жизнь куплена этой невыносимой болью в его теле. Он осторожно коснулся рукой того места, где под тканью скрывались самые глубокие рубцы, и закрыл глаза.