Паучок под одеялом

Феанаро стоял у узкой щели в пологе шатра, жадно вдыхая свежий воздух Митрима. Он считал, что за порогом этого убежища жизнь идет своим чередом: его сыновья в безопасности в лагере Первого Дома на дальнем берегу Митрим, и его старший и самый рассудительный сын, Маэдрос, возглавляет братьев, и Клятва всё еще ведет их за собой. В мыслях Феанаро его первенец был цел, силен и хранил верность их общему делу. Но то, что он увидел в просвете приоткрытого полога шатра, ударило его сильнее любой розги. Пальцы Феанаро, белые от напряжения, впились в ткань, когда на горизонте показались две фигуры. Сердце замерло, а потом пустилось вскачь, вбивая кровь в еще не зажившие рубцы. Он увидел Финьо, возвращющегося из тьмы Севера, едва передвигая ноги от усталости... и на его плече висел кто-то, в ком Феанаро с ужасом разглядел своего первенца. Он узнал Финньо по осанке и развевающемуся плащу, но тот, кто висел на нем, был лишь тенью эльфа. Маэдрос... это не был тот гордый воин, которого он помнил. Феанаро увидел мертвенную бледность лица, спутанные волосы, полное истощение, неестественно вывернутое плечо, и — самое страшное — залитый кровью комок намотанного тряпья там, где должна была быть правая рука. Вид Финьо, несущего через лагерь изможденное тело Майтимо, на мгновение заставил Феанаро забыть о собственной боли. Он ведь не знал. Нолофинвэ не рискнул сказать ему правду о пленении сына, боясь, что сердце брата не выдержит еще и этого груза, в довесок к мучительному исцелению тела и страданиям терзаемого стыдом духа. Феанаро был уверен, что его первенец где-то в безопасности, собирает верных людей на другом берегу, и вдруг — эта картина. Маэдрос выглядел как тень самого себя, истощенный до костей, «высушенный», с перекошенными плечами. Но страшнее всего была его правая рука: вместо кисти Феанаро увидел окровавленную культю, наспех перетянутую жгутом и замотанную обрывками синего плаща Финьо, сквозь которые уже проступала тяжелая, темная влага. — Нельяфинвэ... — сорвался с губ Феанаро сухой, ломающийся шепот. Забыв о позоре, о затворе и о том, что он сам едва держится на ногах, Феанаро рванулся вперед. Он хотел вылететь из шатра, сорвать пологи, подхватить сына, закричать от ярости и горя. В этот миг реальность обрушилась на него ледяным молотом. Резкое движение сорвало тонкую, едва затянувшуюся кожу на самых глубоких рубцах. Натянувшиеся мышцы истерзанного зада и бедер обожгло такой запредельной, ослепляющей болью, что в глазах мгновенно потемнело. Он издал невольный, захлебывающийся хрип и рухнул обратно на ложе, вцепившись пальцами в ткань так сильно, что она затрещала под ногтями. Он лежал, тяжело дыша, чувствуя, как по повязкам под одеждой снова разливается горячая липкость. Эта вспышка боли отрезвила его мгновенно, как пощечина. Он не мог выйти. Не в таком виде. Не в крови, которая проступила через одежду из-за позорных розог, в то время как его сын лишился руки под пытками Врага. Маэдрос потерял руку, сражаясь с тьмой, а его отец едва не потерял сознание, потому что слишком быстро дернулся после порки. Это было высшее проявление его бессилия: его сын вернулся из лап Моргота изувеченным, а он, его отец и король, не мог даже сделать десяти шагов, чтобы подхватить его. Его позор запер его внутри шатра — именно тогда, когда его сердце заходилось в крике, требуя быть рядом с изувеченным сыном. — О Эру... — Феанаро уткнулся лицом в ладони, содрогаясь от беззвучного рыдания — не от физической муки, а от осознания того, что цена его «искупления» лишила его возможности быть отцом в самый важный момент. Сквозь щель полога он видел только спину Финьо и это страшное, замотанное синим тряпьем плечо сына. * * * Нолофинвэ вошел в шатер, неся чистые холсты и чашу с целебным настоем, но замер на пороге. Вид брата, скорчившегося на ложе в пятнах свежей крови, заставил его сердце сжаться. Он быстро поставил чашу и бросился к Феанаро, прижимая к ранам лоскут ткани для остановк кровотечения. — Что ты наделал, Куруфинвэ... — выдохнул Ноло, осматривая лопнувшие шрамы. — Они же и так едва схватились. Феанаро не слушал его. Он вцепился в плечи брата, и его глаза, полные лихорадочного блеска и слез, впились в лицо Ноло. — Мой сын... — прохрипел он, едва переводя дыхание. — Ноло, скажи мне. Его рука... и его лицо... Что с ним сделали? Он жив? Он будет жить? Нолофинвэ опустил взгляд, продолжая методично обрабатывать сорванную кожу на бедрах брата. Он долго молчал, переставляя чаши с настоями, прежде чем решился заговорить. Его голос звучал глухо и надломленно. — Финньо вырвал его из самых недр Ангбанда. Маэдрос жив, его раны затянутся, но... Он не ест, Куруфинвэ. Майтимо отвергает любую помощь. Он лежит в соседнем шатре, отвернувшись к стене, и молчит. Он считает своим позором, что попался Врагу, что не смог вырваться сам и стал обузой для спасителя. Он не хочет жить калекой, считая свое увечье постыдным клеймом, лишающим его права быть вождем. Феанаро закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога. Сердце сжалось от невыносимой горечи: его старший сын, его Майтимо, винит себя в слабости, в то время как сам Феанаро едва дышит от последствий своего позорного искупления. Самым страшным было то, что Маэдрос даже не знал о его присутствии здесь. Он был уверен, что отец пал в огне битвы с балрогами, и эта мнимая «гибель» героя лишь сильнее давила на изломанную душу сына, не давая ему права быть слабым. — Он думает, что я погиб... — шепотом произнес Феанаро, и эта мысль отозвалась тупой болью где-то под ребрами, переплетаясь с пульсацией в истерзанной заднице и бедрах. — Он думает, что я ушел непобежденным, и меряет свой «позор» моей чистотой. Феанаро попытался встать, преодолевая жгучую боль в истерзанном заду, которая теперь казалась ему мелкой и ничтожной по сравнению с тихим отчаянием первенца. По его лбу скатился холодный пот, а перед глазами на миг поплыли кровавые круги — наследие девяти тысяч ударов Ольвэ, которые всё еще не давали ему даже нормально сидеть. Превозмогая дурноту и унижение своей беспомощности, Феанаро поднял взгляд на брата. — Да что он знает о позоре... — выдохнул он, и в этом шепоте было больше силы, чем в прежних криках. — Он потерял руку в когтях Врага, он стоял против стихий... Его шрамы — это золото и доблесть! Ноло, умоляю. Мне нужно с ним поговорить. Прямо сейчас. Но так, чтобы ни одна живая душа не была рядом. Ни Финньо, ни лекари, ни твои стражники. Только я и мой сын. Организуй всё так, чтобы мы остались наедине. Я вытащу его из этой тьмы. Только я смогу объяснить ему, что шрамы на теле — это не конец, если душа готова платить за жизнь. Позволь мне показать ему, что его «позор» — ничто, в сравнении... * * * Нолофинвэ действовал решительно и быстро. Он вышел к целителям и воинам, и с лицом, не допускающим возражений, объявил, что берет племянника под личную опеку. И что никто, даже ближайшие друзья Маэдроса, не смеет входить в королевский шатер. Ноло лично руководил подготовкой, приказав принести дополнительное ложе и поставить его параллельно своему, создавая видимость госпитальных покоев. Внутри шатра Феанаро слушал приближающиеся шаги, и его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Чтобы не выдать своего присутствия и, главное, своей позорной немощи, он был вынужден пойти на крайнее унижение. Пока слуги снаружи готовили носилки, Ноло подошел к ложу, где лежал измученный Феанаро. Видя, что брат едва может шевелиться от боли, Нолофинвэ сам принялся заваливать его грудой тяжелых меховых покрывал и запасных одеял. Он действовал бережно, но уверенно, скрывая Куруфинвэ в самом дальнем углу ложа, превращая его в бесформенную гору ткани. Полог откинулся. В шатер ввалился холодный воздух Митрима и звуки суеты. Нолофинвэ командовал негромко, но властно: «Сюда. Ставьте бережнее. Мазь на стол. Все вон, я сам закончу». Феанаро, скрытый под грудой покрывал, замер, боясь даже вздохнуть. Он слышал тяжелое, прерывистое дыхание Маэдроса, чувствовал запах крови и горького лекарства. Носилки скрипнули, когда изможденное тело сына перекладывали на постель. Маэдрос издал один-единственный, едва слышный стон, от которого у Феанаро внутри всё перевернулось. Маэдроса уложили совсем рядом. Куруфинвэ чувствовал запах крови, гари и болезни, исходящий от Майтимо, и это знание о страданиях первенца жгло его сильнее, чем собственные раны под грудой одеял. Нолофинвэ отдавал короткие приказы, пока последний слуга не вышел вон, а затем тщательно задернул полог и закрепил завязки. В шатре воцарилась тяжелая, звенящая тишина, прерываемая лишь сухим потрескиванием светильника. Нолофинвэ не спешил подходить к груде одеял. Он понимал, что Майтимо сейчас — это натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего рывка. Ноло опустился на стул у ложа племянника и долго смотрел на его изможденный профиль. — А если бы твой отец был жив, Майтимо? — негромко спросил он. — Что бы он сказал тебе сейчас, глядя на этот отказ от жизни? Маэдрос даже не повернул головы. Его голос прозвучал как шелест сухой листвы в пустоте. — Я спрошу у него об этом в Мандосе, дядя. Скоро. Он ушел в пламени, не зная, что его старший сын станет калекой и рабом, не сумевшим даже умереть достойно. — А если бы Мандос его отпустил? — Нолофинвэ подался вперед, ловя взгляд племянника. — Если бы Силы решили, что его труд здесь еще не завершен? Майтимо горько, едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке было столько безнадежности, что Ноло на миг зажмурился. — Валар не прощают таких, как он. И не отпускают тех, кто сжег мосты. Ты просто хочешь утешить меня сказками, Ноло. — Цена была высока, Майтимо, — голос Нолофинвэ стал твердым и серьезным. — Страшная цена, которую ты не можешь себе даже вообразить. Но твой отец жив. Хотя он тяжело ранен... так тяжело, как не был ранен ни в одной битве. Маэдрос вскинулся, насколько позволили ему перекошенные плечи и сковавшая тело слабость. В его глазах вспыхнул дикий, безумный огонь надежды, смешанный с ужасом. — Что ты говоришь?.. Это невозможно... — Он здесь, — отрезал Нолофинвэ. Он встал и одним плавным, тяжелым движением откинул верхние слои меховых покрывал со своей постели. Феанаро лежал там ничком, глубоко зарывшись лицом в подушки, его плечи мелко дрожали от пережитого напряжения и духоты. Он был так близко, что Маэдрос мог бы дотянуться до него, если бы у него были силы. Покрывала зашевелились. Феанаро медленно, стараясь не делать резких движений, выбрался из-под мехов. Майтимо замер, боясь дышать, и в его глазах вспыхнул свет, более яркий, чем любая лихорадка. — Отец?.. — прошептал Маэдрос, и его губы дрогнули. — Я видел... я был уверен, что ты ушел в Мандос. Значит, Намо вернул тебя? Он отпустил тебя обратно к нам? Но почему ты здесь, в шатре дяди? Почему ты не с нами, не на том берегу, где братья оплакивают твой прах? Маэдрос, всё еще не веря в реальность происходящего, попытался приподняться на левом локте, жадно вглядываясь в отца. И тут его острый взгляд, привыкший замечать малейшие детали на поле боя, уловил странное. Он искал следы героической битвы, ждал увидеть ожоги от пламени балрогов или глубокие рубцы от черных мечей, но то, что он видел, не укладывалось в образ павшего героя. Он видел бледность, спутанные волосы и то, как судорожно пальцы отца вцепились в край матраса. Он видел, как неестественно напряжены плечи Феанаро, как тот боится пошевелить нижней частью туловища. В воздухе шатра, помимо запаха трав, отчетливо стоял тяжелый, знакомый Маэдросу аромат старой крови и воспаленной плоти, исходящий вовсе не от него самого. Холодный ужас сковал Маэдроса, а затем медленно сменился ледяным пониманием. Он слишком часто видел подобное в Ангбанде. За тридцать лет, проведенных в пыточных застенках Моргота, он научился видеть разницу между ранами, нанесенными в бою, и следами методичного, холодного истязания. Перед ним был не раненый воин, а кто-то, кого долго и беспощадно били. Мысль о том, что его отец — великий Феанаро — мог подвергнуться такому обращению, казалась безумием, пока он не вспомнил слова Нолофинвэ о «высокой цене». В его измученном сознании сложилась страшная картина: Намо Мандос не просто держал отца в своих застенках, он подверг его позорной, рабской каре за клятву и кровь, а затем, изувеченного и не исцеленного, выбросил обратно в мир живых, чтобы тот нес этот стыд до конца. — Это Мандос? — прошептал Майтимо. — Он... он сотворил это с тобой в своих чертогах? Он вернул тебя в мир живых, бросив в это мясо, и даже не исцелил?! Какое право имели Валар так поглумиться над королем?! — в голосе Майтимо прозвучала такая концентрация ненависти, что Ноло в углу вздрогнул. — Теперь я понимаю, почему ты скрываешься от всех... ты просто не можешь показаться им таким. Судия... ничем не лучше Моргота! Он сделал с тобой то же, что Ангбанд сделал со мной, только назвали это правосудием! Он смотрел на отца с бесконечной, черной жалостью, чувствуя, что теперь их объединяет не только кровь, но и общая ненависть к тем «высшим силам», что ломали их обоих, не заботясь о достоинстве королей. Он понял — как ему казалось — почему великий Феанаро прячется в чужом шатре под защитой брата. Такое унижение нельзя было показать войску. Такое клеймо — следы порки на теле короля — приходилось прятать глубже, чем любые раны от врага. Маэдрос решил, что судья мертвых проявил к его отцу невиданную, изощренную жестокость, лишив его достоинства перед тем, как вернуть жизнь. Нолофинвэ посмотрел на Майтимо — измученного, растерянного сына, который только что обрел отца и тут же увидел его уничтоженным. — Нет. — тихо произнес Нолофинвэ. — Это сделал не Мандос. И это не раны от пыток Врага. Феанаро мучительно повернул голову к сыну. Его взгляд был трезвым и бесконечно усталым. Он больше не походил на того огненного вождя, что вел их из Тириона; теперь это был человек, познавший дно собственного падения. Его взгляд, лихорадочный и непривычно тусклый, встретился с глазами Маэдроса. В этом взгляде не было ненависти к Валар, которую ожидал увидеть Майтимо — в нем была лишь бесконечная, выжженная дотла правда. — Намо здесь ни при чем, сын, — хрипло произнес Феанаро, и его голос сорвался. — Спрашивал с меня не он. Феанаро замолчал на мгновение, собирая силы, чтобы произнести слова, которые навсегда разрушат его образ безупречного вождя. И, не таясь, рассказал сыну всё: про странное пространство, где время замерло, о Голосе невидимого судьи и о том, как за каждую жизнь, потерянную во льдах и в гавани, и возвращенную неведомым обладателем Голоса, была назначена страшная и позорная вира. — Посмотри на эти шрамы, — прохрипел Феанаро, превозмогая вспышку боли в растерзанных мышцах. Нолофинвэ в тени шатра замер, боясь пошевелиться. — Твой дядя, Нолофинвэ, бил меня первым. — Феанаро едва заметно кивнул в сторону затененного угла. — За тех, кто остался во льдах Хелкараксэ. За тех, кому я не дал кораблей, и кто сгинул во льдах по моей прихоти. По одному за каждого, Майтимо. Майтимо перевел ошалелый взгляд на дядю, но Нолофинвэ лишь молча кивнул, подтверждая каждое слово. Но Феанаро не закончил. Он вдохнул поглубже, и это движение отозвалось мучительной судорогой в истерзанной заднице, заставив его лицо исказиться. — А потом... меня бил Ольвэ, король Тэлери, чей флот я сжег, — продолжал Феанаро, и его голос сорвался на свистящий шепот. — По тому же самому месту, Майтимо. По одному за каждого убитого в Гавани. За каждый сожженный корабль. Чтобы они вернулись. Чтобы проклятие не сожрало тебя и твоих братьев. Чтобы у нас была надежда. — Ты... сам? — голос Маэдроса сорвался, превратившись в едва слышный сип. — Ты лег под розгу Ольвэ? Он смотрел на отца, и в его глазах стоял не ужас перед физической болью, а священный трепет перед тем, что Феанаро — тот самый Феанаро, который никогда и ни перед кем не склонялся — позволил превратить свою плоть в кровавое крошево руками тех, кого презирал. — Я просил его об этом, — ответил Феанаро, и в его голосе прорезалась горькая гордость. — Не Голос приказал ему. Я потребовал у Голоса дать мне искупить Альквалонде. Я вызвался сам. И потом я сам... САМ просил Ольве взять розги. Я лег на пол и молил его бить сильнее, пока ведро не опустеет. Потому что только так я мог выкупить вас. Только так Ольвэ смог бы простить нас и вернуть свой народ из чертогов теней. Феанаро заговорил быстрее, захлебываясь словами, выплескивая всё: как он видел воскресающих тэлери за прозрачной стеной с каждым ударом, разрывающим его плоть; как молил Ольвэ не останавливаться, когда тот уже не мог поднимать руку; и как он скрыл этот позор от всего мира, боясь, что воины увидят в нем не короля, а выпоротого пленника. — Я лежу здесь не потому, что меня пытал враг, — закончил Феанаро, закрывая глаза. — Я лежу здесь потому, что я купил твое возвращение и жизни тысяч эльдар своей кожей и своим позором. И если я, твой отец, нашел в себе силы принять это унижение от рук брата и обкраденного мною короля, то ты... ты не смеешь умирать от того, что тебе отсекли руку. Мои шрамы позорнее твоих, Майтимо. Но они вернули нам народ. Для Маэдроса, который считал свою потерю руки пределом падения, эта правда стала сокрушительным ударом. Он долго молчал, вглядываясь в лицо отца. Истина была страшнее любой пытки Ангбанда. Он понял, что тишина в его сердце, это внезапное освобождение от проклятия, стоило отцу того, что тот лежал сейчас перед ним, превращенный в живой кусок сорванного мяса. Он вдруг понял, что его культя — это лишь следствие вражеской злобы, а шрамы отца — это результат его собственной, почти божественной в своей жестокости воли к искуплению. В шатре было слышно только потрескивание светильника и тяжелое, свистящее дыхание раненого первенца. Слова Феанаро о розгах и добровольном унижении медленно проникали в сознание Маэдроса, складываясь в единую, пугающую картину. Он попытался представить... масштаб. — Ты сказал... за каждого? — Маэдрос облизнул пересохшие губы, его голос дрожал. — Но, отец, во льдах погибли тысячи. И в гавани... Ольвэ оплакивал почти половину своих подданных. Феанаро горько усмехнулся, и эта усмешка была полна такой нечеловеческой усталости, что Маэдросу стало страшно. — Четыре тысячи пятьсот семьдесят шесть ударов нанес мне Нолофинве, возвращая мертвецов Хелкараксе. Девять тысяч сто пятьдесят два - Ольве, за Альквалонде. Лицо Маэдроса, и без того бледное, стало почти прозрачным. Он снова посмотрел на отца. — Тринадцать тысяч?.. — Маэдрос выдохнул это число как смертный приговор. — Более тринадцати тысяч ударов? Отец, как ты это вынес?! Плоть не может выдержать такого. Ты должен был превратиться в прах под первой же сотней розог Ольвэ! — Там не было смерти, Нельяфинвэ, — тихо ответил Феанаро. — Голос не давал мне уйти в забытье. Каждая розга, каждый свист ивового прута Нолофинвэ и белой древесины Ольвэ входили в мою память навсегда. Я чувствовал, как кожа лопается, как мышцы превращаются в лохмотья, как кости начинают гореть от каждого касания. Но за каждый удар я видел за туманной преградой лицо. Одного воина, одну мать, одного ребенка Тэлери. Я видел, как они открывают глаза на берегу. — Это не было геройством, — продолжал Феанаро. — Это было нудное, бесконечное, позорное умирание без конца. Последние тысячи ударов Ольвэ я уже не чувствовал как боль — это был просто огонь, пожирающий мой разум. Я лежал в собственной крови на том белом полу и только шептал: «Еще один. Еще за одного». Я вынес это, потому что знал: если я сломаюсь на тринадцатой тысяче, то те остальные останутся тенями. — Тринадцать тысяч... — прошептал Майтимо, и его единственная рука невольно сжалась в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. — Отец, ты ведь... ты ведь не должен был. Ты ведь Пламя. Он вдруг захлебнулся рыданием, которое не вырвалось наружу, а заклокотало в груди. Он представил своего гордого, неистового отца, который всегда был для них символом непоколебимой силы, распластанным на полу в самом позорном положении, принимающим тысячи ударов по заднице от того самого Ольвэ, которого он презирал. Масштаб этой жертвы, смешанной с запредельным унижением, раздавил остатки его собственного отчаяния. Маэдрос осознал, что всё это время, пока он висел на скале, проклиная свою слабость, его отец лежал здесь, в этом шатре, платя за его жизнь и за жизни тысяч других самой позорной монетой в мире. И если король нашел в себе силы пережить ТАКОЕ унижение, если он позволил Ольвэ считать удары по своей заднице ради спасения сыновей, то его собственный отказ от еды выглядел теперь не как «честь», а как жалкое, капризное малодушие. — Ты принял на себя позор за всех нас, — прошептал Маэдрос, коснувшись здоровой рукой края туники отца. — А я... я жалел себя из-за одной руки. Прости меня. Я... я думал, что я один потерял всё, — Маэдрос медленно, преодолевая страшную слабость, потянулся рукой к краю постели отца, едва коснувшись его пальцев. — А ты отдал за нас даже свое имя. Если ты терпишь это... если ты всё еще дышишь после такого... то кто я такой, чтобы сдаваться? Он поднял взгляд на Нолофинвэ, стоявшего в тени, и в этом взгляде больше не было вражды — только горькое, взрослое понимание общей вины и общего искупления. Маэдрос повернулся обратно к Феанаро, и в его глазах, впервые за многие дни, блеснул слабый, но живой огонь. — Дай мне... дай мне этот отвар, — хрипло произнес он, обращаясь к дяде, но не сводя глаз с отца. — Я буду есть. Я буду жить. Если твой позор вернул нам народ, то я не сделаю твою муку напрасной, умерев от голода как трус. Мы оба теперь отмечены, отец. Но мы оба — живы.