Паучок под одеялом

Феанаро сидел на высоком выступе скалы, глядя на север, где за горизонтом дымил Ангбанд. Ветер Эндорре трепал его волосы, но мысли мастера были тяжелее туч. Он осторожно пошевелился, чувствуя, как рубцы на бедрах и ниже спины всё еще отзываются тянущей, нудной болью. Месяц прошел, а тело помнило каждый удар. Горькая усмешка тронула его губы. — Справедливость... — горько прошептал Феанаро в пустоту. — Почему я? Почему мой брат должен был бить меня до кровавого мяса? Почему Ольвэ терзал мою плоть тысячи раз, пока я не превратился в прах? Мы совершили зло, и мы заплатили. Но там, в своей железной норе, сидит тот, кто отравил сам корень нашего бытия. Он сидит на троне, и ни одна розга не коснулась его шкуры. У меня до сих пор зад горит при каждом шаге, а этот вор остается безнаказанным. Всесильный Судья, — обратился он к безмолвствующей пустоте, — ты мастерски раздаешь уроки королям. Но если ты так любишь порядок, что же ты медлишь с Главным Врагом? Вот бы ты за Моринготто взялся так же, как за нас. Его бы воспитать твоей розгой — глядишь, и мир стал бы чище. Где же твоя логика, Голос? Феанаро смотрел на север, где над горизонтом дрожало багровое марево Ангбанда, и чувствовал чудовищную несправедливость. Белое пространство развернулось прямо поверх скал Белерианда, отсекая шум ветра. — Да, Феанаро, ты вправе задавать мне этот вопрос, — раздался спокойный, вибрирующий звук, лишенный прежней насмешки. — Но ты должен понимать масштаб. Мелькор — это не оступившийся вождь и не гордый мастер. На него не хватит всех розог мироздания. Голос прозвучал, как реквием по надеждам и доблести объединившихся эльдар: — Ты собрал здесь три армии, но посчитал ли ты, сколько из них вернется домой? Десятки тысяч падут под стенами этой крепости. Твои сыновья, твой брат и племянники, твой народ, и воины Ваниар и Тэлери — их кровь зальет эти горы прежде, чем ты доберешься до его горла. Ты сам понимаешь — даже с тремя армиями за спиной, штурм Ангбанда будет стоить тебе половины этих воинов. Балроги, орки, тролли, Майрон со своими чарами... И во главе всего — Он. — Голос сделал паузу, и перед глазами Феанаро возникло видение: Ангбанд, глубокие залы и Мелькор, восседающий в своей короне. Видение Ангбанда качнулась, и Феанаро увидел, как в глубокой расщелине шевелится нечто огромное, многоглазое и вечно голодное. — Есть иной путь, — Голос стал серьезным. — Его можно скормить Унголиант. Тьма, сожравшая Тьму, просто поделится на ноль и самоликвидируется вместе с ним. Это будет окончательный финал. Феанаро почувствовал, как невидимый взор проникает в саму его суть. — Паучиха... не ест пустое зло, — продолжил Голос. — Ей нужна приправа. Помнишь пески Ламмота? Она ведь тогда чуть не сожрала самого Мелькора только из-за того, что в его кулаках были зажаты твои Камни. Без этого «соуса» он ей не нужен. Она поглотит их свет, переварит его и исчезнет навсегда вместе с Врагом. Мир станет чище... но твои Камни канут в вечное ничто. Выбирай: кровь твоих армий или твое сердце, запертое в кристаллах. Понимаю, тебе их жаль. Это твое сердце, твое величайшее творение. Но ты — Мастер, ты себе еще сделаешь, у тебя теперь есть вечность и опыт. Феанаро замер. Его пальцы судорожно вцепились в край скалы. Камни были его душой, его величайшим творением, ради которого он прошел сквозь предательство и смерть. В них была заключена чистота Древ, и его гений, его бессмертие. Мысль о том, что его величайшее творение будет пережевано челюстями древнего ужаса и превратится в прах в утробе паучихи, причиняла ему почти физическую муку. Он представил, как навсегда гаснет этот свет, и пустота в его груди стала невыносимой. Мысли Феанаро метались, в попытке найти лазейку, сохранить и камни, и жизни. — Конечно, у тебя есть вариант, — продолжил Голос с едва уловимой издевкой. — Ты можешь пойти и облобызать стопы Валар, чтобы они снова его укротили и навели порядок. Припади к подножию их тронов, признай свою ничтожность, моли о помощи. Они придут. Они сметут Ангбанд своим величием, но какой ценой для твоей гордости? Ты ведь этим шансом и в первый раз не воспользовался. Предпочел кровопролитие для своих и льды для прочих. И побои ты принял лишь чтоб вырвать добычу у Мандоса вне установленых сроков. Твоя гордость всегда была выше твоей мудрости, Мастер. Феанаро сжал кулаки, чувствуя, как шрамы на теле пульсируют от гнева. — Никогда, — отрезал он. — Валар не дождутся моего поклона, — произнес он, обращаясь к пустоте. — Я не стану молить тех, кто закрыл глаза на наше горе. Голос прозвучал жестко — Учти: Я... Я могу сделать либо так, либо никак. А если ты сам будешь воевать с ним эльфийскими силами... что ж, это займет эпохи. Побоища, реки крови, горы павших воинов, разоренные земли. Мир будет гореть долго, прежде чем Враг падет. Феанаро стоял перед самым страшным выбором в своей жизни. С одной стороны был свет, который он создал и который любил больше жизни. С другой — бесконечная череда могил, которые выроют, если он скажет «нет». — Ну, так как? — Голос прозвучал почти по-деловому. — Подкинуть ему паучиху в кровать, пока он любуется твоими кристаллами, или не надо? Одно движение — и всё закончится за одну ночь. Никаких войн, никаких вдов, никаких сожженных лесов. Только Камни исчезнут навсегда. Решай, Огненный Дух. Стоит ли твое искусство жизней тех, кто еще не погиб? Выбирай сам: либо твои камни в утробе паучихи, либо кровь твоих детей на камнях Белерианда. Думай. Подожду. Надумаешь — зови. Услышу. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Феанаро сидел, вцепившись пальцами в край каменного уступа. Перед его взором плыли образы: сияние Сильмариллов, в которых была заключена чистота Древ, и искаженное болью лицо Маэдроса, вернувшегося из Ангбанда без руки. Маглор, Нолофинве, Финдекано... тысячи других эльда — тех, кому предстояло погибнуть и лечь в землю ради победы. Он вспомнил тяжелый счет Ноло — четыре тысячи пятьсот семьдесят шесть смертей во льдах. Счет Ольве, куда больший. Все эти жизни могли быть ничем перед величием его труда, как он думал раньше, но теперь, сквозь ту позорную розгу, что выжгла в нем понимание цены каждой жизни, через шрамы на теле, всё виделось иначе. Он представил себе бесконечные века войны. Представил, как его сыновья один за другим уходят во тьму, пытаясь отвоевать то, что Мелькор превратил в приманку. И он представил Унголиант — воплощенный голод, который сожрет Врага только ради того, чтобы насытиться этим самым светом. Если он скажет «нет», он сохранит Камни, но обречет тысячи на медленное умирание в грязи и крови. — Стой! — выкрикнул Феанаро, поднимаясь на ноги. Его голос дрожал от напряжения, но в нем была сталь. — Не уходи. Я сделал выбор. Не нужно ждать. Если цена избавления мира от этой скверны — плод моего величайшего труда, мое творение, то пусть оно послужит последней приманкой. Пусть Зло сожрет самоё себя, пока мы не успели принести в жертву еще больше живых душ. Мои Камни — это лишь отражение света, а жизни моего народа — это сам свет. Я справлюсь с потерей моих Камней, если мне больше не придется считать мертвых. Слова сорвались с губ, и воздух вокруг него внезапно потеплел. На севере, за пеленой облаков, что-то дрогнуло. Невидимая сила пришла в движение, и Феанаро почувствовал, как древний, липкий ужас зашевелился где-то в самых черных расщелинах изнанки мира. Торг был завершен, и участь Мелькора предрешена. — Пусть... ест, — выдохнул Феанаро, и голос его был тверд, как алмаз, хотя сердце разрывалось от боли. — Зови её. Напускай паучиху. Пусть Тьма сожрет Тьму, и пусть Сильмариллы станут тем, чем она подавится. Я выкупаю жизни эльдар своим Светом. Я выбираю живых. — Прекрасно! — Голос рассмеялся, и в смехе прозвучало лукавое, тёплое одобрение. — Я предоставлю тебе шанс сделать это самому, — невидимый Голос не просто улыбался — в его интонациях сквозил вкус самого грандиозного розыгрыша за всю историю мироздания. — Уж если я однажды назвал тебя шкодливым мальчишкой, то я позволю тебе совершить самую большую... шалость в истории Арды. Совершенно безнаказанно. На, держи. — Голос материализовал в руках эльда стеклянный сосуд, в котором что то шевелилось. — Просто подкинь ему в кровать паучка! Прямо в складки одеяла, поближе к короне. В Унголиант сейчас столько жажды, что она проглотит Эа, если дать волю, — заметил Голос. — Но пока она спит в этом сосуде, Моею Волей. Я открою портал почти к нему под подушку, и ты вытряхнешь туда малышку Унго из этой банки! Одного щелчка пальцев хватит, чтобы она из ужатого состояния развернулась в свой истинный масштаб сразу там, под его одеялом. — Но помни цену этой шалости, — Голос стал серьезным. — Камни исчезнут навсегда. Унголиант не оставит от них и крошки. Ты выкупишь мир ценой своего величайшего творения. Тьма самоликвидируется, пожрав твой Свет. Никаких войн, никаких павших героев. Только ты и твоя потеря. Готов ли ты на такую проделку, Мастер? Феанаро посмотрел на сосуд. Сквозь мутные стенки было видно, как в нем копошится нечто запредельно мерзкое, но ужатое до размеров жирной гусеницы. Маленький черный сгусток внутри яростно скребся в стекло. Унголиант была голодна, зла и готова развернуться во всю свою мощь, едва почует добычу. Феанаро захлестнула волна невообразимых чувств. Сначала это был шок — идея подкинуть древний ужас в постель Валы казалась настолько абсурдной, домашней и земной, что лишала всякого величия и его самого, и его врага. Но вслед за шоком пришло дикое, почти злорадное облегчение. Мысль о том, что гибель Моргота будет не героической смертью от меча, а позорным испугом от «паучка в кровати», вызвала у Феанаро нервный, сухой смешок. Это было по-настоящему унизительно для того, кто мнил себя богом. — По рукам, — выдохнул Феанаро, и голос его не дрогнул. — Пусть Камни станут ее последним ужином. Прямо перед Феанаро пространство разошлось, обнажив проем в иную реальность. За порогом царил душный, тяжелый полумрак, пропитанный запахом серы и вековой пыли. Это была личная спальня Моргота в недрах Ангбанда, скрытая за сотнями замков и легионами стражи. Враг спал. Он раскинулся на черном обсидиановом ложе, не сняв Железной Короны. Сильмариллы в ней едва заметно пульсировали, словно пойманные в силки птицы. Моргот дышал тяжело, со свистом, уверенный в своей абсолютной неприступности. Феанаро подумал о тысячах воинов, которые сейчас точат мечи в лагере, не зная, что могут никогда не вернуться домой. — Без Него, — медленно произнес он, глядя в портал на спящего врага, — Ангбанд превратится просто в груду камней и толпу дезориентированных тварей. Саурон хитер, но он не Бог. С балрогами и орками мы разберемся по-мужски, в честном бою. Но Ему я не дам честного боя. Он его не заслужил. — Ступай, — подтолкнул Голос. — Просто вытряхни её ему за шиворот. А когда вернешься и закроешь дверь, я сниму с неё сжатие. Посмотрим, как быстро он проснется, когда его начнет обгладывать бесконечность. Феанаро посмотрел на банку, в которой бесновалась крошечная паучиха. Его губы тронула жестокая, почти мальчишеская усмешка. Это не было подвигом, достойным песен, это была именно шалость — грязная, позорная и сокрушительная. — Не только Моринготто умеет ходить в гости с пауками вместо даров! Я тоже могу... зайти с гостинцем! — давя злой смех, Пламенный Дух крепче сжал стекло сосуда, и шагнул под своды Ангбанда — неся в руках погибельный «дар», который он собирался вручить Врагу лично. Он подкрался к самому изголовью ложа спящего Моргота, стараясь ступать неслышно. Глядя на Сильмариллы, он почувствовал, как сердце сжалось в последний раз. «Прощайте», — прошептал он им одними губами, навсегда отпуская свое сокровище. — Вы были моим светом, а станете его смертью». Он откупорил банку и аккуратно вытряхнул маленькое, злобно шевелящееся чудовище прямо в складки черного одеяла, за ворот спящего Врага. И быстро шагнул обратно в портал. Тот не закрылся, позволяя видеть финал. Моргот проснулся от странного шелеста. Древняя, постыдная арахнофобия, которую он скрывал даже от балрогов, парализовала его волю, когда он почувствовал касание щекочущих лапок на своей шее. Он хотел вскрикнуть, но в этот миг Голос снял сжатие. Маленький «паучок» в мгновение ока раздулся до исполинских размеров прямо на груди Врага. Маленький «паучок» в мгновение ока раздулся до исполинских размеров прямо на его груди. Моргот увидел перед собой бесконечную пасть и восемь горящих голодом глаз. Он судорожно дернулся, его рука метнулась к Железной Короне, но было поздно. Унголиант, привлеченная невыносимым ароматом Сильмариллов, сомкнула челюсти на его голове вместе с металлом и камнями. Раздался оглушительный хруст и вопль, полный запредельного ужаса, который тут же захлебнулся в нахлынувшей тьме. Сильмариллы вспыхнули в последний раз, озаряя гибнущего Валу, и навсегда исчезли в утробе паучихи. Тьма поглотила всё: и ложе, и Врага, и свет. А потом... взорвалась. Но не вовне, а внутрь самой себя, «делясь на ноль» самоаннигиляции.