Паучок под одеялом

Портал схлопнулся, оставив Феанаро в безмолвии высокого утеса. На севере, там, где веками клубился тяжелый дым Тангородрима, внезапно стало чисто. Багровое зарево Ангбанда мигнуло и погасло, словно задутая свеча. Эпоха Великого Врага закончилась не в пламени битвы, а... в его же спальне. Жестокая «шалость», придуманная Голосом и воплощенная Пламенным Духом... спасла больше жизней, чем все песни, которые когда-либо будут спеты о героях. Теперь трем армиям предстояло лишь добить обезглавленные войска Врага в подземелях Ангбанда, где без своего господина орки и тролли уже начали грызть друг другу глотки. Феанаро стоял неподвижно, глядя на пустой горизонт. На его лице отражалась странная смесь скорби и триумфа. — Я — Мастер. И если я смог сотворить свет однажды, я найду в себе силы жить в мире, который я спас ценой этого света. — проронил он, пытаясь справиться с мыслью, что только что встретился со своим детищем.. своим Светом. И стоит тут с пустыми руками, уничтожив его сам. — Не грусти о камнях, Куруфинвэ, Ты Мастер или подмастерье, которому случайно улыбнулась удача? Сделаешь новые, и поинтереснее! — в разреженном воздухе снова прозвучал Голос. На этот раз в нем не было ни грозного величия, ни сухой логики — только неприкрытое, ехидное лукавство. — Ты лучше вот о чем подумай: как ты теперь Нолофинвэ, Ольвэ и своим гордым сыновьям поведаешь о своей эпичной битве с Морготом? Представь их лица. «Я прокрался в его спальню и подкинул ему в постель паука». Настоящая песнь для будущих поколений, не так ли? Феанаро прикрыл глаза рукой. Краска стыда — того самого, что он испытывал в шатре брата, — снова залила его лицо. Ему предстояло спуститься в лагерь и встретить тех, кто ждал от него величия, имея за пазухой лишь пустую банку и знание о пауке в кровати Врага. * * * В главном шатре собрались все вожди трех армий. Воздух был наэлектризован ожиданием. Нолофинвэ стоял у стола с картами, рядом застыл Ольвэ. Маэдрос, опираясь на плечо Финдекано, жадно вглядывался в полог. Остальные сыновья Феанаро — Келегорм, Куруфин, Карантир и близнецы — стояли полукругом, сжимая рукояти мечей. Они ждали приказа к штурму, ждали вести о начале конца. Феанаро вошел медленно. Он не сел — сидеть ему всё еще было больно, — а остался стоять, тяжело опираясь на посох. — На севере тишина, — произнес Келегорм, делая шаг вперед. — Враг молчит. Отец, веди нас! Скажи, что ты сокрушил его волю, и мы выбьем ворота Ангбанда! Феанаро обвел взглядом присутствующих. Он видел Маэдроса без руки, видел Нолофинвэ и Ольвэ — единственных, кто знал правду о его истерзанном теле. Он понимал, что если сейчас солжет, то снова наденет корону из фальшивого золота. — Сильмариллов больше нет, — сказал Феанаро. По шатру пронесся коллективный вздох, полный ужаса. — Я отдал их. Добровольно. Они послужили приманкой. — Кому ты их отдал?! — вскричал Карантир. — Кто в этом мире достоин такого дара? Какому герою ты доверил нашу честь? Феанаро горько усмехнулся. Он посмотрел в глаза Нолофинвэ, и тот заметил... странные, шальные искры во взгляде брата. — Не было героев, — тихо, но отчетливо произнес Феанаро. — И поединка не было. Я пробрался в спальню Моргота, пока он спал. И я подкинул ему «под одеяло» Унголиант, спрессованную до размеров насекомого. Тьма сожрала Тьму, привлеченная светом моих Камней. Наш Враг исчез в её утробе вместе с ними. Его больше нет. Он умер не как павший бог, а как вор, которого загрыз паук в собственной кровати. В шатре воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьется ткань знамен на ветру. Пятеро младших сыновей Феанаро замерли с открытыми ртами, не зная, как реагировать на то, что их великая месть обернулась позорным анекдотом. Ольвэ медленно поднял руку к лицу, прикрывая глаза, но его плечи начали мелко подрагивать. Финьо, не выдержав, коротко и нервно хохотнул. Маэдрос, знавший о тысячах розог отца, посмотрел на него с таким глубоким, болезненным уважением, какого Феанаро не заслуживал ни в одной битве. А Нолофинвэ покачал головой, и в его глазах вспыхнуло невообразимое веселье. — Ты подкинул Вале паука в постель... — прошептал Нолофинвэ, и его голос сорвался на смех. — Куруфинвэ, ты действительно неисправим. Самая великая победа этой эпохи — это просто твоя самая грандиозная шалость.