БАРХАТНЫЙ АД

1 Гримёрка «Пиона» воняла, как влагалище богини, которую трахнули все олимпийцы разом, а потом забыли помыть. Нет, серьёзно. Ким Сону, сидя перед зеркалом в одном чёрном латексном белье, которое врезалось в промежность так, будто мстило ему за все грехи, мог с закрытыми глазами перечислить составляющие этого запаха. Лак для волос — едкий, дешёвый, купленный оптом на рынке Тондэмун. Пудра — приторная, персиковая, забивающая ноздри так, что хотелось чихать до усрачки. Феромоны — чужие, липкие, въевшиеся в обивку диванов за годы работы. И обязательно — нотка спермы. Всегда. Даже когда уборщица мыла полы с хлоркой, этот запах никуда не девался. Он стал частью «Пиона», как золотые канты на латексе Сону. — Блядь, — прошептал Сону, наклоняясь к зеркалу и подводя глаза чёрным карандашом. Рука дрожала. Не от страха — от похмелья. Вчера они с Чонвоном выжрали две бутылки соджу прямо в его комнате, пока Сону рисовал эскизы несуществующего здания, а Чонвон ныл о том, что его последний клиент, судья Ким, опять просил «наказать плохого мальчика». — Если он ещё раз скажет «ты был непослушным, Чонвон-а», я ему в рот насру, — заявил тогда Чонвон, закидывая в рот кимчи прямо из банки. — Честное слово. У меня уже профессиональная деформация. Я теперь на слово «непослушный» возбуждаюсь. Как собака Павлова. Слышу «непослушный» — теку. Сону тогда рассмеялся, чуть не подавившись соджу. А теперь сидел и думал, что у него своя профессиональная деформация. Он ненавидел альф. Всех. Скопом. Каждого мудака с деньгами, который входил в двери «Пиона» и смотрел на омег как на мясо. Дорогое мясо. Эксклюзивное. Выдержанное в дубовых бочках презрения. Но мясо. — Ты чего дрожишь, принцесса? — Чонвон вплыл в гримёрку, как лебедь, обожравшийся порно. На нём был розовый пеньюар из шёлка, который ничего не скрывал, а только подчёркивал. Под пеньюаром — кружевное бельё такого же цвета, такое крошечное, что Сону всерьёз задумался, не приклеил ли Чонвон его на слюну. Чонвон был красив — сука, несправедливо красив. Пухлые губы, огромные глаза, в которых невинность мешалась с таким опытом, что любой альфа, заглянув в них, кончал раньше времени. Сону ненавидел его за это. И любил. Как брата. Как единственного человека, который понимал, каково это — быть дорогой шлюхой в золотой клетке. — Похмелье, — буркнул Сону, возвращаясь к карандашу. — И не называй меня принцессой. — Ой, да ладно тебе, Золотой принц «Пиона», — Чонвон плюхнулся на соседний пуфик и начал накручивать ресницы. — Слышал, сегодня VIPы. Мадам Кан с самого утра на успокоительных. Лично проверяла, чтобы унитазы в VIP-комнатах блестели. Говорят, придут какие-то монстры. Деньги, власть, члены до колена. Всё как мы любим. Сону фыркнул. — Члены до колена? Ты оптимист. Обычно у богатых альф члены обратно пропорциональны банковскому счёту. Чем больше денег — тем меньше причин напрягаться. Они думают, что их феромоны и кошелёк всё компенсируют. Чонвон захихикал, нанося блеск на губы. — Мой вчерашний судья компенсировал языком. Долго. Очень долго. Я чуть не уснул. Потом он обиделся, что я не кончил. Сказал: «Ты бесчувственная шлюха». А я ему: «Ваша честь, я — элитный эскорт. Моя бесчувственность стоит дополнительных двух миллионов. Наличными или картой?» — И он заплатил? — Конечно. Они всегда платят. Потому что мы — единственные, кто говорит им правду в лицо. Ну, почти правду. Правду, завёрнутую в латекс и пахнущую вишнёвой смазкой. Сону закончил с глазами и перешёл к губам. Тёмно-вишнёвый тинт. Его фирменный цвет. «Губы шлюхи, которая читает Ле Корбюзье», — так однажды сказал про него постоянный клиент, профессор архитектуры из университета Ёнсе. Сону тогда улыбнулся и ответил: «А вы — член профессора, который не знает разницы между пилястрой и колонной». Профессор кончил через три минуты. И оставил чаевые в размере месячной зарплаты. — Кто сегодня? — спросил Сону, закручивая тинт. — Мадам сказала имена? Чонвон оторвался от ресниц и заговорщицки улыбнулся. — Нишимура Ники. Слышал о таком? Сону замер. Рука с тинтом зависла в воздухе. — Nishimura Holdings? Тот самый? — Он самый, детка. Двадцать два года, CEO строительной империи, состояние — четыре и два десятых миллиарда долларов. И, говорят, трахается как бог. Или как дьявол. Смотря кому. Сону медленно поставил тинт на столик. — Нишимура Ники. Я гуглил его. Месяц назад, когда он купил тот участок в Каннаме под новый небоскрёб. Его архитектурный вкус — дерьмо. Проект, который он утвердил, — стеклянный гроб без души. Чонвон прыснул. — Боже, Сону, ты даже альфачей оцениваешь по архитектурным проектам? Ты безнадёжен. Он — альфа. Молодой, богатый, с челюстью, от которой у омег текут трусы. Какая нахуй разница, какой у него вкус в архитектуре? — Огромная, — отрезал Сону. — Вкус в архитектуре говорит о человеке больше, чем его банковский счёт. Если он выбирает стеклянные гробы — значит, внутри он пустой. Фасад есть, содержания ноль. Типичный альфа. Чонвон закатил глаза. — Ты просто не видел его фото. Я тебе сейчас покажу. Он выхватил телефон и через секунду сунул экран Сону под нос. Сону не хотел смотреть. Правда, не хотел. Но глаза сами скосились. Блядь. На экране был он. Нишимура Ники. Фото с какого-то благотворительного вечера. Чёрный костюм, белая рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей. Тёмные волосы зачёсаны назад, открывая лоб и брови — острые, как лезвия макетного ножа. Скулы — можно порезаться. Челюсть — да, Чонвон был прав, от такой челюсти у омег отказывали мозги. Глаза — тёмные, холодные, смотрящие прямо в камеру так, будто он уже трахал фотографа и был недоволен процессом. Сону сглотнул. — Ну? — Чонвон подпрыгнул на пуфике. — Видел? Я же говорил! У меня трусы намокли просто от фото. А представь, как он пахнет. У таких альф феромоны — как коньяк столетней выдержки. Густые, тяжёлые, пьяные. — У таких альф феромоны воняют деньгами и чувством собственного превосходства, — отрезал Сону, отворачиваясь от экрана. — Убери. Мне плевать, как он выглядит. Сегодня моя смена — только разговоры. Мадам обещала. Я вчера отработал три заказа подряд, моя задница в трауре. Ей нужен выходной. Чонвон фыркнул. — Ага, конечно. Разговоры. Знаем мы твои разговоры. «О, господин альфа, вы знаете, что Брутализм зародился в Великобритании в пятидесятых? Ах, какой у вас большой... интерес к архитектуре». И через полчаса ты уже на четвереньках, а альфа орёт, что он тоже любит Брутализм. Сону швырнул в него спонжем для тонального крема. Чонвон увернулся с ловкостью, выработанной годами уворачивания от чужих рук, губ и прочих частей тела. — Заткнись, Чонвон. Серьёзно. Сегодня я не собираюсь никого обслуживать ниже пояса. Только разговоры. У меня голова болит, и вообще — у меня творческий кризис. Я уже неделю не могу закончить эскиз того культурного центра. Всё, что я рисую, — дерьмо. — Потому что ты рисуешь в борделе, а не в студии, — резонно заметил Чонвон, возвращаясь к ресницам. — Твоя муза — это сперма и подавители. Чего ты ждёшь? — Я жду, когда выплачу долг и свалю отсюда к ебаной матери, — тихо сказал Сону. В гримёрке повисла тишина. Чонвон перестал красить ресницы и посмотрел на Сону через зеркало. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на сочувствие. А потом исчезло. Потому что в «Пионе» сочувствие было такой же редкостью, как оргазм без симуляции. — Сколько осталось? — тихо спросил Чонвон. — Двести семьдесят миллионов, — так же тихо ответил Сону. — Ещё года два, если повезёт. Если не случится ничего, что замедлит выплаты. — Или если не найдётся альфа, который выкупит твой контракт. Сону резко повернулся к Чонвону. — Никогда. Слышишь? Никогда я не позволю какому-то альфе купить меня. Я лучше сдохну в этой гримёрке, вдыхая лак и чужую сперму, чем стану чьей-то собственностью. Я — Ким Сону. Я архитектор. Я не вещь. Чонвон поднял руки в примирительном жесте. — Ладно, ладно, Золотой принц. Не кипятись. Я просто сказал. Кстати, со мной сегодня будет друг твоего Нишимуры. Сону нахмурился. — Он не мой. — Пока нет, — Чонвон подмигнул. — Его друга зовут Пак Джей. Тоже альфа. Владелец сети пластических клиник. Говорят, он любит жёстко. Очень жёстко. Мадам специально меня ему предложила. Сказала: «Чонвон-а, ты единственный, кто выдержит его аппетиты. У тебя опыт работы с судьями, прокурорами и одним депутатом, который просил называть его "мой президент" во время минета». Сону скривился. — Депутат Ким? Тот, который кончает через тридцать секунд и потом плачет? — Он самый. Джей, судя по слухам, не плачет. Он заставляет плакать других. И ему это нравится. — Ты в своей стихии, — хмыкнул Сону. — Ага, — Чонвон облизнул губы. — Знаешь, я ведь правда люблю, когда жёстко. Когда альфа знает, чего хочет, и берёт это. Без всех этих «тебе удобно?», «не больно?», «я не слишком быстро?». Засунь свой член мне в глотку и заткнись — вот мой девиз. Сону рассмеялся. Искренне. Впервые за день. — Ты неисправим. — Я честен. Это единственное, что у меня осталось. Честность перед собой. Я — шлюха, которая любит, когда её трахают жёстко. Я не строю из себя интеллектуала с архитектурными эскизами. Я просто раздвигаю ноги и получаю удовольствие. И знаешь что? Это делает меня счастливее тебя. Сону замолчал. Потому что Чонвон был прав. В этом был весь Чонвон — он говорил гадости, но они всегда были правдой. Сону строил из себя недотрогу, читал лекции об архитектуре, делал вид, что он выше всего этого. А в итоге — он точно такая же шлюха. Просто с более дорогой упаковкой. — Ладно, — сказал он, вставая. — Пойдём. Мадам, наверное, уже мечет икру. Он одёрнул латексный костюм. Чёрный, обтягивающий, с золотыми кантами по швам. На груди — золотая вышивка в виде пиона. Символ «Пиона». Клеймо. Напоминание о том, кому он принадлежит. Чонвон встал рядом. Розовый пеньюар, кружева, пухлые губы, блестящие от блеска. Они были как инь и ян. Тьма и свет. Цинизм и невинность. Хотя невинности в Чонвоне было примерно столько же, сколько девственности в борделе. — Погнали, принцесса, — Чонвон хлопнул его по заднице. — Пора показать богатым ублюдкам, за что они платят. 2 Зал «Пиона» был шедевром лицемерия. Мадам Кан, владелица заведения, женщина с прошлым, которое могло бы лечь в основу трёх сезонов дорамы, знала толк в декорациях. Никакой пошлой красноты, никаких зеркальных потолков и кроватей в форме сердец. «Пион» выглядел как элитный спа-клуб для очень богатых людей, которые заботятся о своём здоровье. Мраморные полы, приглушённый свет, живые цветы в вазах — настоящие пионы, доставляемые ежедневно из теплиц в Кёнгидо. Аромат сандала и зелёного чая в воздухе. Тихая музыка — что-то классическое, ненавязчивое. Если не знать, что скрывается за дверями приватных комнат, можно было подумать, что попал в дорогой велнес-центр. Но Сону знал. Каждую грёбаную дверь. Каждую комнату, пропитанную чужими феромонами и отчаянием. Мадам Кан стояла у стойки администратора — бетонная бета с идеальной укладкой и улыбкой, которая могла заморозить Ханган в июле. Ей было под шестьдесят, но выглядела она на сорок пять — спасибо лучшим хирургам Сеула и регулярным инъекциям ботокса. При виде Сону и Чонвона её улыбка стала чуть менее ледяной. Чуть. — Мальчики, — пропела она голосом, который не вязался с её стальным взглядом. — Вы вовремя. Наши гости уже на подходе. Надеюсь, вы готовы. — Всегда готовы, мадам, — Чонвон изобразил реверанс, чуть не запутавшись в пеньюаре. — Кто первый? — Господин Нишимура и господин Пак прибудут вместе. Они лучшие друзья. И очень, очень важные клиенты. — Мадам Кан понизила голос. — Господин Нишимура никогда раньше не посещал заведения подобного рода. Он здесь по настоянию партнёров — закрыть сделку, расслабиться. Он... как бы это сказать... неопытен в плане платных услуг. Сону поднял бровь. — Неопытен? То есть он девственник? В двадцать два? С таким лицом и состоянием? — Я не говорила «девственник», — отрезала мадам Кан. — Я сказала «неопытен в плане платных услуг». Он никогда не платил за секс. Он привык получать омег бесплатно. По любви. Или по расчёту. Или потому что его феромоны действуют как афродизиак. Я хочу, чтобы ты, Сону, был... деликатен. Сону усмехнулся. — Деликатен? Мадам, вы меня с кем-то путаете. Моя специализация — интеллектуальный эскорт. Я всегда деликатен. Пока альфа не попросит меня быть неделикатным. Мадам Кан прищурилась. — Твоя специализация, Сону, — заставлять альф чувствовать себя умными, пока ты их трахаешь. И ты делаешь это блестяще. Но с господином Нишимурой я хочу, чтобы ты был особенно осторожен. Он не просто клиент. Он — потенциальный партнёр. Если ему понравится, он может стать постоянным гостем. Или даже... — она сделала паузу, — ...спонсором. Сону напрягся. — Мне не нужен спонсор. Я выплачиваю долг сам. — Ты выплачиваешь его уже три года, и осталось ещё двести семьдесят миллионов, — сухо напомнила мадам Кан. — С такими темпами ты освободишься к тридцати годам. А к тому времени твоя ценность на рынке упадёт. Омеги после тридцати — уже не «золотые принцы». Они — «опытные консультанты». А это совсем другая ценовая категория. Сону сжал челюсти. Она была права. Сука, она всегда была права. В этом и заключался её гений — она говорила правду так, что ты не мог возразить, даже если эта правда резала как нож. — Я понял, мадам, — процедил он. — Я буду деликатен. — Вот и умница, — Мадам Кан перевела взгляд на Чонвона. — А ты, Чонвон-а... Господин Пак — завсегдатай подобных заведений. Он знает, чего хочет. И он это получает. Твоя задача — дать ему то, что он хочет, и при этом остаться в живых. У него репутация... хм... энтузиаста. Чонвон просиял. — Энтузиаста? О, мадам, вы умеете делать комплименты. Не волнуйтесь. Я выживу. Я всегда выживаю. У меня опыт работы с депутатом Кимом, который кончает и плачет. Энтузиаст — это шаг вперёд. — У господина Пака нет привычки плакать, — заметила мадам Кан. — Но есть привычка оставлять синяки. Учти это. — Синяки — мои любимые аксессуары, — Чонвон подмигнул. — Они так хорошо сочетаются с розовым кружевом. Мадам Кан вздохнула — тяжело, как человек, который давно смирился с тем, что его подчинённые неисправимы. — Ладно. Встаньте у входа. Гости прибудут с минуты на минуту. Улыбайтесь. Будьте обворожительны. И помните: сегодняшний вечер может изменить всё. Сону и Чонвон заняли свои места у входа в главный зал. Сону поправил золотой кант на боку, Чонвон одёрнул пеньюар так, чтобы кружево выглядывало ровно настолько, чтобы альфы начали пускать слюни. — Как думаешь, они правда такие, как на фото? — шепнул Чонвон. — Кто? — Нишимура и Пак. Фотошоп, фильтры, всё такое. Вдруг в жизни они — обычные альфы с пивными животами и залысинами? Сону фыркнул. — У Нишимуры состояние четыре миллиарда. Думаешь, он не может позволить себе лучших пластических хирургов и персональных тренеров? Он будет выглядеть как бог. Они все выглядят как боги. Это часть их работы — выглядеть так, чтобы омеги текли при одном взгляде. А внутри они пустые. Как их стеклянные гробы. — Ты опять про архитектуру. — Я всегда про архитектуру. Архитектура — это единственное, что имеет значение. Здания стоят века. Альфы кончают за три минуты. Выбирай. Чонвон хотел ответить, но не успел. Входная дверь «Пиона» — тяжёлая, из чёрного дерева с золотой инкрустацией в виде пионов — открылась. И вошли они. 3 Первым шёл Пак Джей. Сону понял это сразу — потому что этот альфа выглядел как человек, который точно знает, куда и зачем он пришёл. Широкие плечи, расправленные, как у хищника перед прыжком. Тёмно-синий костюм, сидящий так, будто его шили прямо на теле. Никаких галстуков — верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, открывая загорелую кожу и намёк на грудные мышцы. Лицо — резкое, с тяжёлой челюстью и глазами, которые сканировали помещение, оценивая, сортируя, выбирая. Он был красив. Опасной, хищной красотой. От него пахло дорогим парфюмом с нотками кожи и перца, а под ним — альфачьи феромоны, густые, властные, обещающие. Чонвон рядом с Сону тихо выдохнул. — Бля-я-ядь... Сону не ответил. Потому что в этот момент вошёл второй. Нишимура Ники. Фотографии врали. Все. До единой. Они не передавали и десятой доли того, чем был этот альфа в реальности. Он был выше, чем казалось на снимках. Выше Джея, выше Сону, выше, блядь, самой архитектуры этого зала. В чёрном костюме — Tom Ford, Сону узнал крой, потому что один из клиентов-архитекторов любил болтать о моде, пока Сону делал ему минет. Рубашка — белая, идеально отглаженная, с запонками в виде крошечных золотых молотов. Символ Nishimura Holdings. Строительная империя. Его волосы были тёмными, чуть влажными — будто он только что вышел из душа или пробежался под дождём. Зачёсаны назад, открывая лоб и брови — острые, словно прочерченные лезвием. Скулы — Сону физически почувствовал, как его собственные скулы заныли от зависти. Губы — чётко очерченные, с лёгким изгибом, который мог быть усмешкой, а мог быть обещанием. Глаза — тёмные, почти чёрные, смотрящие прямо перед собой с холодным безразличием человека, который привык, что мир лежит у его ног. Но не это заставило Сону замереть. Запах. Когда Нишимура Ники переступил порог «Пиона», по залу прокатилась волна его феромонов. И Сону, стоявший в десяти метрах от входа, почувствовал, как его тело — предательское, сука, омежье тело — отреагировало мгновенно. Это был не просто запах. Это была атака. Вторжение. Изнасилование обоняния. Сандал. Дымный, тяжёлый, как ладан в древнем храме. Под ним — что-то цитрусовое, острое, прорезающее ноздри как скальпель. Ещё глубже — мускус. Густой, животный, первобытный. Запах альфы, который не нуждается в подавителях, потому что его феромоны сами по себе были оружием массового поражения. У Сону подкосились колени. Буквально. Он почувствовал, как латекс между ног становится влажным. Не от смазки. От его собственной смазки. Тело омеги, которое он годами дрессировал подавителями и самодисциплиной, предало его в одну секунду. «Блядь. Блядь. БЛЯДЬ». Он сжал зубы так, что челюсть заныла. Заставил себя выпрямиться. Заставил себя смотреть прямо, а не опускать глаза, как делали омеги при виде доминантного альфы. Нишимура Ники тем временем обвёл зал взглядом. Скользнул по интерьеру — Сону заметил, как его бровь чуть дрогнула при виде золотых пионов на стенах. Оценивает. Как архитектор оценивает здание. Или как хищник оценивает территорию. Потом его взгляд остановился на Сону. И мир, блядь, замер. Сону почувствовал этот взгляд кожей. Он был тяжёлым, как бетонная плита. Горячим, как расплавленный металл. Нишимура смотрел на него так, будто уже раздел, уже разложил, уже трахнул — и остался недоволен. Или наоборот — слишком доволен. Сону не мог понять. Его собственные феромоны, обычно надёжно задавленные подавителями, начали просачиваться наружу. Сладкие, с нотками мёда и миндаля. Предательские. Выдающие его состояние. Нишимура втянул воздух. Едва заметно. Только ноздри чуть расширились. И в его тёмных глазах что-то мелькнуло. Искра. Интерес. Голод. Сону мысленно выругался на трёх языках. Корейский, английский, японский. Спасибо клиентам «Пиона» за лингвистическое образование. — Господа! — Мадам Кан вспорхнула к гостям, как бабочка-убийца. — Добро пожаловать в «Пион». Мы безмерно рады приветствовать вас в нашем скромном заведении. Джей хмыкнул. — Скромном? Мадам, я слышал, ваш «Пион» — самый дорогой бордель в Сеуле. Это не скромность. Это маркетинг. Мадам Кан рассмеялась — мелодично, как колокольчик, под которым скрывался кастет. — Господин Пак, вы, как всегда, проницательны. Позвольте представить вам наших лучших мальчиков. — Она указала на Сону и Чонвона. — Ким Сону. Наш Золотой принц. Специализация — интеллектуальный эскорт. Архитектура, искусство, философия. И всё, что за этим следует. Нишимура перевёл взгляд с Сону на мадам Кан, потом снова на Сону. Его губы чуть изогнулись. — Интеллектуальный эскорт? — его голос был низким, с лёгкой хрипотцой. Как вибрация басовой струны. Сону почувствовал его в груди. — Звучит как оксюморон. Сону вскинул подбородок. — Оксюморон — это когда два противоречащих понятия стоят рядом. «Живой труп», «горячий лёд». «Интеллектуальный эскорт» — не оксюморон. Это редкость. Как «честный политик» или «альфа с чувством такта». Существует, но встречается нечасто. В зале повисла тишина. Мадам Кан побледнела под слоем тонального крема. Чонвон тихо охнул. Джей удивлённо поднял бровь. Нишимура Ники смотрел на Сону. Долго. Очень долго. А потом — уголок его губ дёрнулся вверх. — У тебя острый язык, Золотой принц. — У меня острый ум, господин Нишимура. Язык — просто инструмент. Как макетный нож. Им можно резать бумагу. Или альфачье эго. Зависит от настроения. Джей расхохотался. Громко, искренне. — Блядь, Ники, он тебя сделал. Я беру второго. Того, что в розовом. Он, надеюсь, менее разговорчивый? Чонвон шагнул вперёд, улыбаясь своей самой ангельской улыбкой. — Я могу быть каким угодно, господин Пак. Разговорчивым. Молчаливым. Стонущим. Визжащим. Выбирайте. Я — ваше меню. Джей смерил его взглядом — с головы до ног, задерживаясь на кружевах, выглядывающих из-под пеньюара. — Меню, значит? Тогда я заказываю «полное подчинение» с гарниром из грязных стонов. И без разговоров. Чонвон облизнул губы. — Отличный выбор, папочка. Комната номер четыре. Идите за мной. Он развернулся и поплыл к коридору, виляя бёдрами так, что даже Сону, видевший это тысячу раз, засмотрелся. Джей двинулся за ним, бросив на Ники взгляд, который ясно говорил: «Увидимся утром, если выживу». Ники остался стоять. Напротив Сону. Их разделяло три метра мраморного пола и пропасть социальных различий. Альфа и омега. Миллиардер и должник. Хищник и тот, кто отказывался быть добычей. — Значит, Ким Сону, — медленно произнёс Ники. — Золотой принц «Пиона». Специалист по архитектуре. Что ты знаешь об архитектуре? — Достаточно, чтобы понять, что проект вашего нового небоскрёба в Каннаме — дерьмо. Стеклянный гроб без души. Типичный альфа-подход: больше, выше, блестящее. Содержания ноль. Ники прищурился. — Ты следишь за моими проектами? — Я слежу за архитектурой Сеула. Ваш проект — часть архитектуры. К сожалению. Он портит горизонт. Как прыщ на лице красивой женщины. Ники шагнул ближе. Ещё. Ещё. Сону пришлось задрать голову, чтобы продолжать смотреть ему в глаза. Феромоны альфы накрыли его волной — сандал, цитрус, мускус. У Сону пересохло во рту. А между ног, наоборот, стало предательски влажно. — Ты дерзкий, — сказал Ники тихо. Так тихо, что только Сону мог слышать. — Ты смотришь на меня как на врага. Ты оскорбляешь мой проект. Ты даже не пытаешься быть милым. — А ты ждал, что я упаду на колени и начну петь дифирамбы твоему члену и твоему банковскому счёту? — Сону усмехнулся. — Ошибаешься, господин Нишимура. Я не продаю лесть. Я продаю правду. Завёрнутую в латекс и пахнущую вишнёвым тинтом. Если хочешь лесть — в «Пионе» есть другие мальчики. Более сговорчивые. Менее... сложные. Ники молчал. Смотрел. Дышал. Его глаза — тёмные, почти чёрные — скользили по лицу Сону, по его губам, по шее, где под латексом пульсировала омежья железа. — Я не хочу других, — сказал он наконец. — Я хочу тебя. Сегодня. Сейчас. Веди в свою комнату, Золотой принц. И покажи мне, что такое «интеллектуальный эскорт». Сону сглотнул. Внутри всё дрожало. От ярости. От возбуждения. От запаха этого альфы, который проникал в каждую клетку тела и кричал: «Сдайся. Подчинись. Он — твой альфа». Но Сону не сдавался. Никогда. — Следуй за мной, господин Нишимура, — сказал он, разворачиваясь. — И приготовься. Я не просто трахаюсь. Я заставляю думать. Для некоторых альф это больнее, чем член по самые гланды. Он пошёл к коридору, чувствуя спиной взгляд Ники. Тяжёлый. Горячий. Голодный. И знал — сегодняшняя ночь изменит всё.