БАРХАТНЫЙ АД

1 Коридор «Пиона» был длинным, как путь к просветлению, и таким же извилистым. Мадам Кан лично проектировала эту часть здания — лабиринт из приглушённого света, тёмных обоев с золотым тиснением и дверей, которые ничем не отличались друг от друга. Никаких номеров, никаких табличек. Только посвящённые знали, что за каждой дверью скрывается своя вселенная. Комната №1 — «Небесная нега», специализация: нежный секс для альф, которые хотят чувствовать себя любимыми. Комната №3 — «Красный шёлк», специализация: страсть, крики, следы от ногтей на спине. Комната №4 — «Розовый ад», специализация: полное подчинение, игрушки, унижение. Чонвонова территория. И комната №7. «Золотой кант». Территория Ким Сону. Сону шёл впереди, чувствуя, как латекс обтягивает его бёдра при каждом шаге. Чёрный, блестящий, с золотыми полосами по швам. Костюм сидел как вторая кожа — потому что, блядь, он и был второй кожей. Сону ненавидел его. И любил. В этом костюме он становился другим. Не Ким Сону, архитектором-неудачником с долгом в двести семьдесят миллионов и матерью, которая думала, что её сын работает в дизайн-бюро. А Золотым принцем «Пиона». Омегой, который стоит миллионы. Которого хотят. Которого боятся. Нишимура Ники шёл сзади. Сону слышал его шаги — тяжёлые, уверенные, размеренные. И чувствовал его запах. Сандал, цитрус, мускус. Этот ебаный запах, который проникал сквозь латекс, сквозь кожу, сквозь все барьеры, которые Сону выстраивал годами. Подавители, наклеенные на омежьи железы под латексом, жгли кожу, пытаясь блокировать собственные феромоны Сону. Но они были бессильны против его феромонов. Против Нишимуры Ники. «Сука, сука, сука», — мысленно повторял Сону, сворачивая в третий поворот. Коридор петлял, сбивая с толку. Гости «Пиона» часто терялись здесь, если шли без сопровождения. Мадам Кан говорила, что это для приватности. Сону знал правду — это чтобы альфы чувствовали себя дезориентированными. Уязвимыми. Хотя бы на несколько минут. Прежде чем войти в комнату и снова стать хозяевами мира. Но Нишимура Ники не выглядел дезориентированным. Сону чувствовал его взгляд спиной — спокойный, оценивающий, раздевающий. Не было в этом взгляде ни спешки, ни нервозности. Только холодное любопытство хищника, который уже загнал добычу в угол и теперь раздумывал, с какой стороны откусить. Сону остановился у двери №7. Единственная дверь в коридоре с едва заметной золотой полосой по периметру. Его метка. Его клетка. — Пришли, — сказал он, не оборачиваясь. Достал из потайного кармана на бедре ключ-карту — золотую, с выгравированным пионом. Приложил к сканеру. Замок пискнул, дверь открылась с тихим, дорогим звуком гидравлики. Сону шагнул внутрь. — Заходи, господин Нишимура. Добро пожаловать в мою золотую клетку. 2 Комната №7 была манифестом. Архитектурным, дизайнерским, личным. Сону создавал её два года — медленно, мучительно, тратя каждую свободную вону на детали, которые никто, кроме него, не замечал. Мадам Кан разрешила ему оформить комнату по своему вкусу, потому что это повышало цену. «Эксклюзивность, Сону-а. Альфы платят за ощущение, что они в особенном месте. Твоя комната — особенная. Поэтому ты — самый дорогой». Стены цвета марсала. Глубокий, насыщенный оттенок красного вина, смешанного с кровью. Не пошлый алый, не дешёвый бордовый. Именно марсала — цвет власти, цвет страсти, цвет опасности. При дневном свете он казался почти чёрным. При свечах — тлел, как угли в камине. Пол — чёрный лакированный паркет. Настоящее дерево, не ламинат. Сону настоял. Он ненавидел пластик. Паркет блестел так, что в нём отражался свет от золотых бра на стенах. Бра в виде пионов — единственная уступка «фирменному стилю» «Пиона». Но даже их Сону переделал. Лепестки были не гладкими, а фактурными, словно вырезанными из тонкого металла. Когда свет проходил сквозь них, на стены падали тени, похожие на языки пламени. Мебель — минимализм на грани аскезы. Никаких пуфиков, никаких будуарных кресел с позолотой. Только низкий столик из чёрного мрамора, два кресла — строгих, в стиле середины века, обтянутых тёмно-серым бархатом. И стеллаж. Во всю стену. Забитый книгами. Это был главный шок для клиентов. Они входили в комнату элитного борделя и видели библиотеку. Книги по архитектуре, искусству, философии. Настоящие, с закладками, с пометками на полях. Ле Корбюзье, Фрэнк Ллойд Райт, Заха Хадид, Рем Колхас. Альбомы по искусству — от Ренессанса до современности. Трактаты по эстетике, урбанистике, дизайну. И вперемешку с ними — чертежи. Эскизы. Макеты. Работы самого Сону, разложенные на стеллаже, как экспонаты в музее. Кровать стояла в углу, отгороженная от основного пространства полупрозрачной ширмой из чёрного шёлка с золотой вышивкой. Кровать была большой — Сону настоял. Не из-за секса. Из-за сна. Иногда, после особенно тяжёлых клиентов, он оставался здесь на ночь, сворачивался калачиком и спал, окружённый книгами и чертежами. Это было единственное место в мире, где он чувствовал себя... не в безопасности. Нет. В безопасности он не чувствовал себя нигде. Но здесь он чувствовал себя собой. Нишимура Ники переступил порог и остановился. Сону, прошедший к столику и начавший зажигать свечи, краем глаза наблюдал за ним. Ждал стандартной реакции. Удивление. Растерянность. «Это что, блядь, библиотека? Я платил за секс, а не за лекцию». Или наоборот — восторг, наигранный, фальшивый: «О, как изысканно! Ты такой необычный!» Ники не сделал ни того, ни другого. Он медленно прошёл в центр комнаты. Остановился. Обвёл взглядом стены, пол, бра. Его лицо оставалось непроницаемым — маска холодного бизнесмена, привыкшего скрывать эмоции. Но Сону заметил, как его ноздри чуть расширились — втягивает воздух. Запах комнаты. Сандаловые свечи, старая бумага, графит от карандашей. И под этим — запах Сону. Мёд и миндаль. Сладкий, но с горчинкой. Запах омеги, который не хотел быть омегой. Ники подошёл к стеллажу. Провёл пальцем по корешкам книг. Остановился на альбоме Захи Хадид. — У тебя первое издание, — сказал он тихо. — Оригинал. Не репринт. Сону замер со спичкой в руке. Он ожидал чего угодно, но не этого. — Ты разбираешься в архитектурных изданиях? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Ники не ответил сразу. Он вытащил альбом, открыл на случайной странице. Там был разворот с Пожарной станцией Витра — первым реализованным проектом Хадид. Острые углы, динамичные линии, бетон и стекло. — Я строю здания, — сказал он наконец. — Было бы странно, если бы я не разбирался в архитектуре. Моя компания — не просто девелопмент. Мы проектируем. У нас есть своё архитектурное бюро. Лучшее в Сеуле. — Лучшее? — Сону фыркнул, зажигая последнюю свечу. — То, которое спроектировало тот стеклянный гроб в Каннаме? Не смеши меня. У вашего бюро нет вкуса. Есть бюджет, есть технологии, есть связи. Но нет души. Здания, которые вы строите, — они как дорогие гробы. Красивые снаружи, мёртвые внутри. Он ожидал, что Ники разозлится. Альфы не любили, когда им указывали на недостатки. Особенно альфы с четырьмя миллиардами долларов. Но Ники снова его удивил. Он закрыл альбом, аккуратно поставил на место и повернулся к Сону. В полумраке комнаты, освещённой только свечами, его лицо казалось вырезанным из мрамора. Глаза — два тёмных провала, в которых плясали отражения огня. — Ты прав, — сказал он. Сону поперхнулся воздухом. — Что? — Я сказал — ты прав. Проект в Каннаме — дерьмо. Я знаю. Мои партнёры настояли. Они хотели «международный стиль», «престиж», «стекло и сталь». Я подписал, потому что сделка была выгодной. Но здание — да. Без души. Он шагнул ближе. Ещё ближе. Сону стоял у столика со свечами, чувствуя, как жар от огня смешивается с жаром, исходящим от альфы. Феромоны Ники накрывали его волнами. Сандал. Цитрус. Мускус. И что-то ещё — что-то тёмное, опасное, что заставляло колени дрожать. — Откуда ты знаешь, что у здания нет души? — спросил Ники, останавливаясь в полуметре от Сону. Так близко, что Сону чувствовал тепло его тела. — Ты видел только рендеры. Ты не был внутри. — Я не был внутри, — согласился Сону, задирая подбородок. — Но я видел достаточно зданий, чтобы понять: душа видна снаружи. Она в пропорциях. В материалах. В том, как здание взаимодействует с окружением. Твой небоскрёб — он как крик. «Смотрите на меня, я высокий и блестящий». Но он не разговаривает с городом. Он его насилует. Ники молчал. Смотрел. Его взгляд скользнул по лицу Сону — по губам с вишнёвым тинтом, по глазам, подведённым чёрным, по шее, где под латексом пульсировала жилка. — Ты странный, — сказал он наконец. — Я знаю. — Ты работаешь в борделе. Ты носишь латекс и золото. Ты должен быть сговорчивым, милым, готовым на всё за деньги. А вместо этого ты читаешь мне лекции об архитектуре и оскорбляешь мои проекты. — Ты разочарован? — Сону усмехнулся. — Можешь попросить мадам Кан заменить меня. Чонвон, наверное, уже закончил с твоим другом. Он с радостью примет тебя. У него в комнате розовые кружева, игрушки и полное отсутствие архитектурных альбомов. Ники покачал головой. Медленно. — Нет. Я не разочарован. Я... заинтригован. Он поднял руку. Медленно, давая Сону время отстраниться. Но Сону не отстранился. Он стоял, как вкопанный, глядя, как пальцы альфы — длинные, ухоженные, с серебряным перстнем на мизинце — приближаются к его лицу. Кончики пальцев коснулись скулы. Легко, почти невесомо. Провели вниз, к челюсти, к подбородку. Кожа Сону горела. Даже через латекс он чувствовал тепло чужих пальцев. И его тело — предательское, сука, омежье тело — отвечало. Соски сжались под латексом. Между ног стало влажно. Смазка, которую он не контролировал, начала выделяться, пропитывая тонкую ткань белья. Ники это почувствовал. Его ноздри расширились, втягивая изменившийся запах Сону. Мёд и миндаль стали гуще, слаще, с отчётливой ноткой возбуждения. — Твоё тело честнее твоего языка, — тихо сказал Ники. — Ты говоришь, что ненавидишь альф. Но твой запах говорит другое. Твой запах хочет меня. Сону сжал зубы. — Моё тело — предатель. Я с этим смирился. Но мой разум — мой. И он тебя не хочет. — Врёшь. — Проверь. Это был вызов. Сону сам не понял, зачем его бросил. Может, чтобы доказать себе, что он всё ещё контролирует ситуацию. Может, чтобы увидеть, как далеко зайдёт этот альфа. А может — просто потому что его тело орало «трахни меня, трахни меня, трахни меня», и он уже устал с ним бороться. Ники принял вызов. Его рука переместилась с подбородка Сону на затылок. Пальцы зарылись в волосы — Сону носил их чуть длиннее, чем требовала мода, собирая в низкий хвост. Ники сжал волосы в кулак. Не больно. Но властно. Так, что Сону пришлось запрокинуть голову, открывая горло. — Ты уверен, что хочешь играть в эти игры, Золотой принц? — голос Ники стал ниже, глубже, с рычащими нотками. Альфа внутри него просыпался. Сону чувствовал это по феромонам — они стали гуще, тяжелее, почти осязаемыми. — Я не нежный любовник. Я не буду спрашивать разрешения. Я беру то, что хочу. А сейчас я хочу тебя. Сону облизнул пересохшие губы. Сердце колотилось где-то в горле. Внизу живота разливался жар — предвестник течки, которая, сука, была ещё не скоро, но с такими феромонами могла начаться в любую минуту. — Тогда бери, — прошептал он. — Но не жалуйся потом, что я кусаюсь. Ники усмехнулся. И поцеловал его. 3 Это был не поцелуй. Это была атака. Губы Ники врезались в губы Сону, как бетонная плита. Жёстко, властно, без намёка на нежность. Язык ворвался в рот, не спрашивая разрешения, заполняя всё пространство, подчиняя, заставляя. Вкус у Ники был как у его запаха — сандал, цитрус, что-то терпкое, мужское, альфачье. И под этим — виски. Он пил перед приходом. Дорогой виски, односолодовый, выдержанный. Сону чувствовал его на языке, на нёбе, в глотке. Он застонал. Не смог сдержать. Звук вырвался сам — низкий, гортанный, полный голода. Его тело реагировало мгновенно, предательски, жадно. Руки сами потянулись вверх, к плечам Ники, вцепились в дорогую ткань пиджака. Сону чувствовал под пальцами мышцы — твёрдые, как бетонные перекрытия. Этот альфа не просто выглядел как бог. Он был сложён как бог. Широкие плечи, узкая талия, спина, на которой можно было чертить планы зданий. Ники рыкнул в поцелуй. Прикусил нижнюю губу Сону — не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать вкус крови. Вишнёвый тинт смешался с кровью, создавая на языке металлически-сладкий коктейль. Сону охнул, попытался отстраниться, но Ники держал крепко — одна рука в волосах, вторая легла на талию, притягивая ближе. И тут Сону сделал то, чего Ники не ожидал. Он укусил в ответ. Сильно. До крови. Его зубы впились в нижнюю губу альфы, разрывая нежную кожу. Вкус чужой крови наполнил рот — горячий, солёный, с металлическим привкусом. И с чем-то ещё. С феромонами. В крови альфы их концентрация была бешеной. Сандал и мускус взорвались на языке Сону, как бомба. Его зрачки расширились, дыхание перехватило, а между ног стало откровенно мокро. Смазка пропитала латексное бельё насквозь и потекла по внутренней стороне бедра. Ники отстранился. Резко. Его губа была разбита, капля крови стекала по подбородку. Глаза — тёмные, почти чёрные от расширившихся зрачков — смотрели на Сону с чем-то средним между яростью и диким, первобытным возбуждением. — Ты укусил меня, — сказал он. Голос был низким, хриплым, опасным. — Ты первый начал, — ответил Сону, облизывая губы. Кровь Ники всё ещё была на его языке. И это было... вкусно. Блядь. Очень вкусно. Так вкусно, что хотелось ещё. — Я предупреждал. Я кусаюсь. Ники смотрел на него. Долго. Очень долго. Капля крови скатилась с его подбородка и упала на безупречно белую рубашку. Красное на белом. Как мазок кисти на холсте. — Ещё раз, — медленно произнёс Ники, — и я трахну тебя так, что ты забудешь, как дышать. — Обещания, обещания, — Сону усмехнулся, хотя внутри всё дрожало. От страха. От возбуждения. От этого ебаного запаха, который сводил с ума. — Ты всё говоришь, господин Нишимура. А делаешь только одно — истекаешь кровью на мой паркет. Ники посмотрел на пятно крови на полу. Потом снова на Сону. И улыбнулся. Это была не та холодная усмешка, которую он демонстрировал в зале. Это была улыбка хищника, который нашёл достойную добычу. — Ты прав, — сказал он. — Хватит слов. Он схватил Сону за плечи и толкнул к стеллажу. Сону врезался спиной в книжные полки. Книги дрогнули, одна упала — Ле Корбюзье, «К архитектуре», — и шлёпнулась на пол. Сону даже не заметил. Потому что Ники уже прижимал его к стеллажу всем телом, и его губы — окровавленные, горячие — впивались в шею Сону, туда, где под латексом пульсировала омежья железа. — Стой, — выдохнул Сону, упираясь руками в грудь Ники. — Стой. Латекс. Он дорогой. Не рви. Ники замер. Отстранился на сантиметр. Его глаза были совершенно безумными — альфа внутри него рвался наружу, требуя взять, пометить, трахнуть. Но он остановился. И это было... неожиданно. — Покажи, как снять, — сказал он хрипло. Сону перевёл дыхание. Руки дрожали, когда он потянулся к потайной молнии на боку. Латексный костюм был произведением инженерного искусства. Он не снимался просто так. Нужно было знать, где молнии, где кнопки, где крючки. Сону расстегнул боковую молнию — медленно, чувствуя, как прохладный воздух комнаты касается разгорячённой кожи. Потом плечевые застёжки. Потом крючки на спине, до которых он мог дотянуться только благодаря годам практики. Ники смотрел. Не помогал. Просто смотрел, как латекс сползает с тела Сону, открывая бледную, гладкую кожу. На груди — подавители, два пластыря телесного цвета, приклеенные прямо на омежьи железы. На сосках — маленькие золотые кольца. Пирсинг. Сону сделал его год назад, в порыве саморазрушительного бунта. «Если я шлюха, то буду выглядеть как шлюха», — сказал он тогда Чонвону. Чонвон одобрил. Ники протянул руку и коснулся одного кольца. Кончиком пальца. Легко. Сону вздрогнул всем телом. Соски были чувствительными — пирсинг сделал их гиперчувствительными. Каждое прикосновение отзывалось электрическим разрядом, идущим прямо в пах. — Красиво, — сказал Ники. — Не ожидал. — Я полон сюрпризов, — ответил Сону, стягивая латекс с бёдер. Костюм упал на пол чёрной блестящей лужей. Сону остался в одном белье — крошечных чёрных трусах с золотым кантом, которые ничего не скрывали. Особенно сейчас, когда ткань промокла насквозь от смазки. Ники посмотрел вниз. На мокрое пятно, расползающееся по чёрной ткани. На блестящие от смазки бёдра. На полустоящий член, упирающийся в мокрую ткань. — Ты течёшь, — констатировал он. Голос был ровным, но зрачки — огромными, чёрными, голодными. — Сильно. Я чувствую твой запах. Мёд и миндаль. Сладкий. Такой сладкий, что у меня зубы сводит. — Заткнись, — прошептал Сону. — Просто... заткнись и сделай уже что-нибудь. Ники не заставил просить дважды. Он схватил Сону за бёдра, развернул лицом к стеллажу и прижал к книжным полкам. Сону упёрся руками в корешки книг — Заха Хадид, Рем Колхас, Фрэнк Гери. Великие архитекторы смотрели на него с обложек, пока альфа сзади рвал на нём остатки белья. Ткань треснула, золотой кант порвался. Сону даже не успел возмутиться — потому что в следующую секунду пальцы Ники оказались у него между ног. Два пальца. Сразу. Без подготовки, без смазки — она была не нужна, Сону тёк так, что пальцы вошли легко, скользко, глубоко. Он вскрикнул, уткнувшись лбом в книжную полку. Корешок Ле Корбюзье врезался в лоб. «К архитектуре». Ирония, блядь. — Узкий, — выдохнул Ники ему в ухо. Его голос был хриплым, с рычащими нотками. — Очень узкий. Давно у тебя не было альфы? — Не твоё... ах... дело, — выдохнул Сону, выгибая спину. Пальцы Ники внутри него двигались — не нежно, не осторожно, а требовательно, растягивая, подготавливая. Он нашёл простату с первой попытки. Профессионал. Или просто повезло. Сону было плевать — когда пальцы надавили на этот комок нервов, он застонал так громко, что книги на полке задрожали. — Громкий, — прокомментировал Ники. — Это хорошо. Я люблю громких. Люблю слышать, как омега теряет контроль. — Я не теряю... блядь... контроль, — прорычал Сону, но его тело говорило обратное. Бёдра сами двигались навстречу пальцам, насаживаясь глубже, требуя больше. Смазка текла по внутренней стороне бёдер, капала на чёрный паркет. Запах мёда и миндаля заполнил комнату, смешиваясь с сандалом и мускусом. Воздух стал густым, как сироп. Ники добавил третий палец. Сону вскрикнул — не от боли, от переполненности. Его тело растягивалось, принимало, требовало. Омежья природа брала своё. Где-то на задворках сознания Сону понимал, что это опасно. Что он теряет себя. Что этот альфа — клиент, просто клиент, один из многих. Но тело плевало на разум. Тело хотело. Тело требовало. Тело помнило вкус его крови на языке. — Хватит, — выдохнул Сону. — Хватит пальцев. Трахни меня уже. Или ты только обещать умеешь, господин Нишимура? Ники рыкнул. Настоящий звериный рык, от которого у Сону волосы на затылке встали дыбом. Пальцы вышли из него с влажным звуком. Сону услышал, как расстёгивается молния, как шуршит ткань. Потом почувствовал — головка члена упёрлась в сжатый, истекающий смазкой вход. — Скажи «пожалуйста», — прошептал Ники ему на ухо. — Скажи «пожалуйста, альфа, трахни меня». Сону сжал зубы. — Пошёл ты. Ники усмехнулся. И вошёл. 4 Мир взорвался. Сону закричал. Не смог сдержать. Член Ники был большим — блядь, очень большим, — и он вошёл сразу, до конца, одним движением. Растяжение было на грани боли, но боли сладкой, желанной, такой, от которой искры летели из глаз. Сону вцепился в книжную полку так, что побелели костяшки. Книги падали — Ле Корбюзье, Вальтер Гропиус, Мис ван дер Роэ, — шлёпались на пол, раскрываясь на случайных страницах. Великие архитекторы наблюдали, как омегу трахают у них на глазах. Ники не дал ему привыкнуть. Не дал ни секунды. Он начал двигаться сразу — жёстко, глубоко, ритмично. Каждый толчок выбивал воздух из лёгких. Каждый толчок задевал простату, посылая волны удовольствия по всему телу. Сону стонал, вскрикивал, царапал ногтями деревянные полки. Его член, твёрдый как камень, тёрся о корешки книг, оставляя на них влажные следы. — Смотри на себя, — рычал Ники, вжимая его в стеллаж. — Смотри, как ты течёшь для меня. Смотри, как твоё тело хочет меня. Ты ненавидишь меня, но твоя задница сжимается на моём члене так, будто не хочет отпускать. Сону не мог ответить. Он мог только стонать. Его разум отключился. Осталось только тело — горячее, жаждущее, берущее. Альфа внутри него — тот самый внутренний альфа, о котором писали в учебниках по омежьей биологии, — орал от восторга. «Наш. Наш альфа. Сильный. Вкусный. Наш». — Нет, — прошептал Сону сквозь стоны. — Не твой. Я не... ах... ничей. — Будешь, — пообещал Ники, ускоряя темп. — Будешь моим. Рано или поздно. Твоё тело уже моё. Твои стоны — мои. Твоя смазка на моём члене — моя. Осталось только забрать твой разум. И я заберу. Он вышел почти полностью и вошёл снова — сильно, глубоко, под таким углом, что Сону увидел звёзды. Буквально. Белые вспышки перед глазами. Оргазм накатил неожиданно, сокрушительно, как цунами. Сону закричал — громко, хрипло, срывая голос. Его тело содрогнулось, сжимаясь вокруг члена Ники. Сперма выплеснулась на книги, на полку, на обложку Захи Хадид. Белое на глянцевой бумаге. Ники не остановился. Он продолжал трахать его сквозь оргазм, продлевая удовольствие, заставляя тело содрогаться снова и снова. Сону всхлипывал, уткнувшись лбом в полку. Слёзы текли по щекам — не от боли, от переизбытка чувств. Он давно так не кончал. С клиентами он симулировал. Всегда. Это была часть работы — стонать, кричать, изображать экстаз. Но сейчас... сейчас он не симулировал. И это пугало. Ники кончил через минуту. С громким, звериным рыком, который эхом разнёсся по комнате. Сону почувствовал, как горячая сперма заполняет его изнутри, как узел — блядь, у него был узел, — раздувается, запирая их вместе. Типичный альфа. Типичная биология. Сону ненавидел узлы. Они делали его беспомощным, привязанным к альфе на долгие минуты, пока узел не спадёт. Но сейчас... сейчас ему было плевать. Они стояли, прижатые друг к другу, тяжело дыша. Стеллаж скрипел под их весом. Книги валялись на полу. Запах секса, мёда, сандала и спермы заполнил комнату №7. Сону чувствовал, как сердце Ники колотится у его спины. Быстро, сильно, как отбойный молоток. — Ты укусил меня, — сказал Ники тихо, когда дыхание немного восстановилось. — Ты первый начал. — Я знаю. Мне понравилось. Сону хмыкнул. — Ты ненормальный. — Возможно. — Ники уткнулся носом в его затылок, вдыхая запах. — Ты пахнешь... мной. И собой. Мёд и сандал. Мне нравится. — Узел ещё не спал. Говорить было трудно — тело всё ещё дрожало от последствий оргазма. — Знаю. Потерпи. Они стояли так несколько минут. Узел наконец начал спадать. Ники вышел — медленно, осторожно, — и Сону почувствовал, как сперма потекла по бёдрам. Много. Очень много. Альфа с хорошей потенцией. Сону мысленно поставил галочку. Он оттолкнулся от стеллажа и, не оборачиваясь, прошёл к ширме, за которой была кровать и ванная комната. Ноги дрожали. Внутренняя сторона бёдер была липкой от смазки и спермы. Ему нужен был душ. Срочно. — Ты куда? — спросил Ники. — В душ. А ты можешь одеваться и уходить. Сеанс окончен. — Сеанс? — в голосе Ники послышалась сталь. — Ты называешь это сеансом? Сону обернулся у ширмы. Посмотрел на Ники — растрёпанного, с разбитой губой, с пятном крови на рубашке, с приспущенными штанами. Альфа, который только что трахнул его так, что ноги не держали. Альфа, который смотрел на него сейчас не как на шлюху. А как на... что-то другое. — А как мне это называть? — спросил Сону устало. — Ты заплатил. Я отработал. Всё честно. Ники шагнул к нему. Схватил за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Я заплатил за ночь. Ночь ещё не закончилась. Иди в душ. Я подожду. А потом ты расскажешь мне, почему омега, который разбирается в архитектуре лучше, чем мои проектировщики, работает в борделе. Сону вырвал подбородок. — Это не твоё дело. — Теперь моё. Я так решил. Он отвернулся и начал застёгивать штаны. Спокойно, уверенно, как будто это он здесь хозяин. Сону смотрел на него и ненавидел. Ненавидел за то, что он был прав. За то, что его запах всё ещё кружил голову. За то, что его сперма всё ещё была внутри. — Ты невыносим, — сказал Сону. — Я знаю, — ответил Ники, не оборачиваясь. — Иди в душ, Ким Сону. А потом мы поговорим. Об архитектуре. О тебе. О том, почему я не могу перестать думать о тебе с той секунды, как вошёл в этот бордель. Сону ничего не ответил. Просто скрылся за ширмой, включил воду и встал под горячие струи, чувствуя, как чужая сперма смывается с бёдер. Вода была горячей. Почти обжигающей. Сону стоял, упершись руками в кафельную стену, и смотрел, как вода уносит следы того, что только что произошло. Но запах — запах Ники — не смывался. Он въелся в кожу. В волосы. В саму душу. Сону закрыл глаза. «Блядь. Я влип».