БАРХАТНЫЙ АД

1 Гримёрка «Пиона» в шесть вечера напоминала растревоженный улей. Омеги носились между зеркалами, наносили последние штрихи, поправляли бельё, прыскались феромонными духами. Мадам Кан стояла в дверях, как надсмотрщик на галере, и отдавала приказы голосом, который не терпел возражений. — Чонвон, убери этот кошмар с губ! Ты выглядишь как дешёвая шлюха с улицы Чонно! Возьми вишнёвый, он тебе идёт. — Я и есть шлюха, мадам, — пробормотал Чонвон, но вишнёвый взял. — Сону! Почему ты до сих пор не в латексе? У тебя бронь через два часа! Шевелись! Сону, сидевший перед зеркалом в одном халате, медленно поднял глаза. В них не было обычного огня — только усталость и что-то ещё, что мадам Кан не смогла распознать. — Я буду готов, мадам. Не волнуйтесь. Мадам Кан прищурилась, но ничего не сказала. Она давно научилась не лезть в душу своим мальчикам — это было непродуктивно. Души не приносили прибыли. Тела — да. Когда она вышла, Чонвон подкатился на своём пуфике к Сону и ткнул его локтем в бок. — Эй. Ты какой-то... варёный. Что случилось? Ты с утра такой. Снова думал о нём? Сону не ответил. Он смотрел на своё отражение, но видел не себя. Он видел вчерашнюю ночь. Ники, стоящего у стеллажа с альбомом Захи Хадид. Ники, говорящего: «Твои проекты хорошие. Очень хорошие. Жаль, что ты тратишь свой талант в этом месте». И визитка. Чёрная, с золотым тиснением, обгоревшая по краям. Спрятанная в книге. В главе о свете. — Сону? — Чонвон помахал рукой перед его лицом. — Земля вызывает Золотого принца. Приём. — Я здесь, — Сону моргнул, возвращаясь в реальность. — Просто... не выспался. — Врёшь. Ты не спал не потому что не мог, а потому что не хотел. Боялся, что приснится он. Я прав? Сону посмотрел на Чонвона. В его глазах на секунду мелькнуло что-то беззащитное — то, что он обычно прятал за семью замками. — Прав, — сказал он тихо. — Мне приснился он. И это было... хорошо. Слишком хорошо. Я проснулся и ненавидел себя за это. Чонвон вздохнул. Отложил кисточку для пудры и развернулся к Сону всем телом. — Слушай меня, Ким Сону. Я твой лучший друг. Я видел, как ты трахаешься с депутатами, судьями и профессорами архитектуры. Я видел, как ты симулируешь оргазмы с таким мастерством, что даже я верил. Я видел, как ты улыбаешься клиентам, а потом блюёшь в туалете от отвращения к себе. Я знаю тебя настоящего. И я никогда — слышишь, никогда — не видел, чтобы ты смотрел на кого-то так, как смотрел на Нишимуру Ники, когда он уходил утром. Сону сжал челюсти. — И как я смотрел? — Как будто он уносил с собой часть тебя. Как будто ты хотел, чтобы он остался. Как будто ты, блядь, влюбился. В гримёрке повисла тишина. Где-то в коридоре слышался голос мадам Кан, разносящий какого-то несчастного омегу за помятое кружево. Сону смотрел на Чонвона, и в его глазах медленно, очень медленно проступало признание. — Я не влюбился, — сказал он наконец. — Влюбляются дураки. Я просто... заинтересовался. Как архитектор. Он интересный экземпляр. Редкий вид альфы, который умеет слушать. — Ага, — Чонвон кивнул с серьёзным лицом. — Как архитектор. Конечно. Поэтому ты спрятал его визитку в книгу, а не выбросил. Поэтому ты не спал всю ночь. Поэтому ты сейчас смотришь на дверь каждые пять секунд, хотя он должен прийти только через два часа. Архитектурный интерес. Я понял. Сону хотел возразить, но Чонвон уже сменил тему — точнее, переключился на себя любимого, что было для него совершенно естественно. — Ладно, хватит о твоём архитектурном интересе. Давай поговорим о моём. — Он драматично прижал руку к груди, как актриса в старой дораме. — О моём альфе. О Пак Джее. О мужчине, который трахнул меня так, что я до сих пор чувствую его член внутри себя. Сону поморщился. — Слишком много информации. — Мало информации! — возразил Чонвон, подпрыгивая на пуфике. — Ты не понимаешь! Это было... блядь, я даже не знаю, как описать. Это было как... как если бы ты всю жизнь ел рис с кимчи, а потом кто-то дал тебе стейк вагю. И ты такой: «Блядь, что это? Почему я раньше этого не ел? Я хочу ещё!» — Ты сравниваешь чужой член со стейком? — Я сравниваю ощущения! — Чонвон всплеснул руками. — Слушай. Я работаю в «Пионе» два года. Через меня прошли десятки, если не сотни альф. Судьи, прокуроры, депутаты, бизнесмены, даже один актёр — помнишь, тот, с рекламой рамёна? И все они, все до единого, трахались по одному сценарию. Пришёл, разделся, вставил, покряхтел три минуты, кончил, заплатил, ушёл. Скука смертная. Он взял со столика кисточку и начал нервно крутить её в пальцах. — А Джей... Джей другой. Он вошёл в мою комнату — ты бы видел его лицо! Он посмотрел на мои розовые стены, на зеркальный потолок, на полку с игрушками, и я видел, как в его глазах что-то щёлкнуло. Как будто он нашёл то, что искал. Понимаешь? Сону кивнул. Он понимал. Слишком хорошо понимал. — А потом, — продолжал Чонвон, и его голос стал тише, интимнее, — он сказал: «На колени». Просто. Без «пожалуйста», без «будь добр». «На колени». И я, блядь, встал. Я, Ян Чонвон, который плюёт в лицо клиентам и заставляет их ждать, встал на колени перед ним, как послушная сучка. И знаешь что? Мне понравилось. Очень понравилось. Он замолчал, глядя в зеркало, но явно видя там не своё отражение, а что-то другое. Прошлую ночь. Джея, стоящего над ним. Розовый свет. Тяжёлое дыхание. — Я сделал ему минет, — сказал он наконец. — Не как обычно. Не механически, как с клиентами — «отработать и забыть». Я... я хотел сделать ему хорошо. По-настоящему хорошо. Я использовал язык, губы, горло — всё, чему научился за эти годы. И я видел, как он реагирует. Как его пальцы сжимаются в моих волосах. Как его бёдра напрягаются. Как он стонет — тихо, сдержанно, будто не хочет показывать, насколько ему хорошо. Но я слышал. Я всё слышал. Сону молчал. Он знал это чувство. Желание сделать хорошо не потому что «надо», а потому что хочется. Потому что этот конкретный альфа заслуживает. Потому что его удовольствие становится твоим. — А потом... — Чонвон усмехнулся, — ...он кончил. Быстро. Быстрее, чем планировал, я уверен. Я почувствовал, как его член запульсировал у меня во рту, как сперма наполнила горло. И я, блядь, проглотил. Всё. До капли. Я никогда не глотаю, Сону. Ты знаешь. Это моё правило. Глотать — слишком интимно. Слишком... по-настоящему. А с ним — проглотил. Он посмотрел на Сону, и в его глазах блестело что-то, похожее на страх. — И он заметил. Он посмотрел на меня — я всё ещё стоял на коленях, с его спермой на губах, — и сказал: «Ты проглотил». Не вопрос. Утверждение. Я сказал: «Да». Он спросил: «Почему?» А я... я не знал, что ответить. Потому что не знал. До сих пор не знаю. Сону протянул руку и сжал его ладонь. Чонвон благодарно кивнул. — А потом он сказал: «Я вернусь завтра. Ты мой, пока я не скажу иначе». И я, блядь, ответил: «Конечно, папочка. Как скажешь». Папочка, Сону! Я назвал его папочкой! Я никогда не называю клиентов так. Это... это для меня табу. А с ним — вырвалось само. — И как он отреагировал? — тихо спросил Сону. — Он... — Чонвон запнулся, подбирая слова. — Он посмотрел на меня так, будто я дал ему что-то, чего он давно хотел, но боялся попросить. Понимаешь? Как будто это слово — «папочка» — открыло какую-то дверь. И он вошёл в неё. А потом он остался на ночь. — Ты уже рассказывал. Рамён, розовый котёнок, гладил по голове. — Да, но я не рассказал главного! — Чонвон подался вперёд, его глаза горели. — Утром, когда он уходил, он остановился в дверях и сказал: «Я не знаю, что это. Я не умею в отношения. Но я хочу попробовать. С тобой». Сону! Альфа, который трахает жёстко и уходит молча, сказал мне, что хочет попробовать отношения! Со мной! С элитной шлюхой из «Пиона»! Сону улыбнулся — впервые за день искренне. — И что ты ответил? — Я ответил: «Приходи вечером. Без конфет». И он сказал: «Договорились». И ушёл. А я остался стоять в дверях, как дурак, и улыбался. Я, блядь, улыбался! Я не улыбался так с тех пор, как... с тех пор, как попал в этот бордель. Чонвон замолчал. Опустил глаза, начал теребить край своего розового пеньюара. — Знаешь, что самое страшное? — спросил он тихо. — Я начинаю верить. Что это может быть по-настоящему. Что он не просто клиент. Что я не просто шлюха для него. И если я ошибаюсь... если он просто играет, или если ему надоест через неделю... это сломает меня. По-настоящему сломает. Не так, как ломали клиенты — физически, с синяками и кровью. А внутри. Где я всё ещё Ян Чонвон, а не «специалист по полному подчинению». Сону сжал его ладонь крепче. — Ты не сломаешься. Ты сильнее, чем думаешь. Мы оба сильнее. Чонвон поднял глаза, полные слёз, но не плакал. Просто смотрел. — А ты? Твой Нишимура? Ты готов рискнуть? Сону отпустил его руку и откинулся на спинку стула. Посмотрел в потолок — белый, с трещиной в углу, которую мадам Кан всё никак не закрасит. — Не знаю, — честно ответил он. — Я не такой смелый, как ты, Чонвон. Я строю стены. Вокруг себя, вокруг своего сердца. Это единственное, что я умею — строить стены. С ним... с ним стена дала трещину. И я боюсь, что если она рухнет, за ней ничего не окажется. Только пустота. И долг в двести семьдесят миллионов. — Там не пустота, — тихо сказал Чонвон. — Там ты. Настоящий. Ким Сону, который любит архитектуру, рисует эскизы по ночам и хочет строить здания с душой. Тот Сону, которого я знаю с первого дня в «Пионе». Тот Сону, который дал мне пощёчину, когда я хотел сдаться. Тот Сону, который плакал в туалете после первого клиента, а потом вышел с улыбкой и сказал: «Я справлюсь». Ты справишься. И с этим справишься. Сону закрыл глаза. Слова Чонвона падали в него, как камни в воду, оставляя круги. Он хотел верить. Очень хотел. Но страх был сильнее. Страх, что Нишимура Ники — просто ещё один богатый альфа, который поиграет и бросит. Страх, что он сам недостаточно хорош для кого-то настоящего. Страх, что его прошлое — «Пион», долг, отец, коллекторы — навсегда останется клеймом, которое не смыть. — Мы влипли, да? — сказал он наконец, открывая глаза. — По самые уши, — подтвердил Чонвон. — И знаешь что? Мне это нравится. Он улыбнулся — ярко, открыто, по-настоящему. И Сону не смог не улыбнуться в ответ. 2 В этот момент дверь гримёрки распахнулась, и на пороге возникла мадам Кан с таким выражением лица, будто ей только что сообщили, что её любимую собаку сбил самокат. В одной руке она держала папку с документами, в другой — телефон, который вибрировал от непрекращающихся уведомлений. — Мальчики, — сказала она голосом, который не предвещал ничего хорошего. — У меня новости. — Если вы собираетесь сказать, что господин Пак отменил бронь, я вас убью, — предупредил Чонвон, мгновенно напрягаясь. — Я только что эмоционально открылся! Я не переживу отмены! — Нет. Господин Пак не отменил. — Мадам Кан сделала паузу, явно наслаждаясь эффектом. — Наоборот. Он забронировал тебя на месяц. И оплатил вперёд. Полностью. Чонвон поперхнулся воздухом. — Что?! — Месяц, Чонвон-а. Он заплатил за месяц эксклюзивного права на тебя. Ты теперь — его персональный эскорт. Никаких других клиентов. Только он. Поздравляю. В гримёрке повисла мёртвая тишина. Чонвон открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Выглядел он при этом как золотая рыбка, которую выбросило на берег и которая отчаянно пыталась понять, как, блядь, она там оказалась. — Он... он не мог... месяц?.. Это же... сколько это стоит?! — Достаточно, чтобы я согласилась, — сухо ответила мадам Кан. — И достаточно, чтобы покрыть остаток твоего долга. Чонвон замер. Медленно, очень медленно его глаза расширились. — Мой долг... покрыт? — Полностью. Господин Пак оплатил остаток — восемьдесят миллионов вон. Плюс надбавка за эксклюзив. Ты свободен, Чонвон-а. Ну, относительно свободен. На ближайший месяц ты принадлежишь ему. А дальше — решайте сами. Чонвон сидел неподвижно. Сону видел, как в его глазах сменяются эмоции — шок, неверие, радость, страх, снова шок. Он знал, что такое долг. Знал, как он давит, душит, не даёт дышать. И он знал, что значит — когда кто-то снимает этот груз. — Он... он заплатил мой долг, — прошептал Чонвон. — Просто так. Не спросив. Не поставив условий. Просто... заплатил. — Не просто так, — поправила мадам Кан. — Взамен он хочет тебя. На месяц. Это сделка, Чонвон. Не благотворительность. — Это не сделка, — тихо сказал Сону. — Сделка — это когда ты платишь за услугу. А он заплатил за твою свободу. Разница есть. Чонвон перевёл взгляд на него. В его глазах стояли слёзы — на этот раз не сдерживаемые, текущие по щекам, размазывающие тушь. — Я свободен, — сказал он дрожащим голосом. — Сону. Я свободен. Восемьдесят миллионов. Два года. Два грёбаных года в этом розовом аду. И он... он просто... заплатил. Он вскочил с пуфика и бросился к Сону, сгрёб его в объятия, уткнулся лицом в плечо. Сону обнял его в ответ, чувствуя, как его собственная рубашка намокает от слёз Чонвона. — Я свободен, — повторял Чонвон, как мантру. — Свободен. Свободен. Свободен. Мадам Кан смотрела на них с непроницаемым лицом, но Сону заметил, как её губы чуть дрогнули — то ли в улыбке, то ли в чём-то, похожем на зависть. Она тоже когда-то была на их месте. Тоже мечтала о свободе. И тоже получила её — такой же ценой. Или не получила. Сону не знал её истории. Никто не знал. Когда Чонвон немного успокоился и отстранился, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, мадам Кан продолжила: — Это ещё не всё. — Она перевела взгляд на Сону. — Господин Нишимура тоже сделал предложение. Сону почувствовал, как сердце пропустило удар. — Какое? — Он хочет выкупить твой контракт. Полностью. Двести семьдесят миллионов плюс неустойка. Итого четыреста. Он готов заплатить. В гримёрке снова повисла тишина. На этот раз — оглушительная. Сону слышал только стук своего сердца и шум крови в ушах. — Четыреста миллионов, — повторил он медленно. — Он хочет заплатить четыреста миллионов. За меня. — За твою свободу, — поправила мадам Кан. — Взамен он просит месяц. Один месяц с ним. Не как с клиентом. Как с... партнёром. Его слова, не мои. Сону молчал. В его голове проносились мысли — быстрые, хаотичные, как стая перепуганных птиц. Четыреста миллионов. Свобода. Месяц с Нишимурой Ники. Не как с клиентом. Как с партнёром. — Почему? — спросил он наконец. — Почему он это делает? — Тебе лучше спросить у него самого, — ответила мадам Кан. — Он будет здесь через час. И он приглашает тебя на ужин. В ресторан. Не в «Пионе». В городе. — Это против правил, — автоматически сказал Сону. — Правила изменились, — отрезала мадам Кан. — Господин Нишимура очень убедительный. И очень богатый. Ты идёшь на ужин. Это не просьба, Сону. Это часть сделки. Она положила папку с документами на столик перед Сону. — Здесь контракт. Ознакомься. Подпишешь до конца дня. Или не подпишешь. Решать тебе. Она развернулась и вышла, оставив после себя звенящую тишину и запах её духов — резких, как её характер. Сону смотрел на папку. Чёрную, с золотым тиснением — как визитка Ники. Как всё, что связано с Нишимурой Ники. — Блядь, — прошептал он. — Блядь, — эхом отозвался Чонвон. — Твой «архитектурный интерес» только что предложил тебе сделку на четыреста миллионов. И ужин. В ресторане. Это, блядь, свидание, Сону. Он зовёт тебя на свидание. — Это не свидание. Это деловая встреча. Обсуждение условий контракта. — Ага, конечно. Деловая встреча. На которую ты наденешь свой лучший латекс и вишнёвый тинт. — Я не надену латекс! — возмутился Сону. — Это ресторан, а не бордель! — О-о-о, — протянул Чонвон, и его заплаканное лицо расплылось в ехидной улыбке. — Ты уже думаешь о том, что наденешь. На «деловую встречу». Которая точно не свидание. Я понял. Сону швырнул в него кисточкой для пудры. Чонвон поймал её в воздухе — с ловкостью, выработанной годами практики. — Я серьёзно, Сону, — сказал он, откладывая кисточку. — Это шанс. Для нас обоих. Джей заплатил мой долг. Ники хочет заплатить твой. Может... может, это судьба? Может, вселенная наконец решила, что мы достаточно страдали? — Я не верю в судьбу, — ответил Сону, открывая папку. — Я верю в чертежи, расчёты и несущую способность конструкций. Судьба — это для тех, кто не умеет проектировать свою жизнь. — И как, получается? — тихо спросил Чонвон. — Проектировать свою жизнь? У тебя получается? Сону посмотрел на него. Потом на контракт. Потом снова на Чонвона. — Нет, — признал он. — Не получается. Может, поэтому я до сих пор в этом борделе. — Может, пора позволить кому-то другому начертить план? — предложил Чонвон. — Хотя бы на месяц. Хотя бы попробовать. Сону ничего не ответил. Он открыл контракт и начал читать. Строчки плыли перед глазами, но он заставлял себя вникать. Суммы, условия, сроки. Месяц с Нишимурой Ники. Полная свобода после. Если он захочет уйти — уйдёт. Если захочет остаться — останется. Никаких обязательств. Только месяц. — Он даёт мне выбор, — прошептал Сону. — Настоящий выбор. Не «или бордель, или почки на чёрном рынке». А «или свобода со мной, или свобода без меня». — И что ты выберешь? — спросил Чонвон. Сону закрыл папку. Посмотрел на своё отражение в зеркале — бледное лицо, тени под глазами, губы без тинта, которые выглядели беззащитно. — Я пойду на ужин, — сказал он. — И послушаю, что он скажет. А потом решу. — Это мой мальчик, — Чонвон улыбнулся. — А теперь давай собираться. У тебя «деловая встреча» через час, а выглядишь ты как омега, которого всю ночь трахали без перерыва. — Меня и трахали всю ночь без перерыва, — напомнил Сону. — Ой, точно. Тогда пудры побольше. И консилер. Много консилера. 3 Сону стоял перед зеркалом в своей комнате и смотрел на себя. Латексный костюм остался на вешалке — сегодня он выбрал другое. Чёрные брюки, строгие, но обтягивающие, подчёркивающие узкие бёдра. Белая рубашка — простая, хлопковая, с расстёгнутой верхней пуговицей. Никакого золота, никаких пионов. Только тонкая серебряная цепочка на шее — подарок матери, единственная вещь, которую он сохранил из прошлой жизни. Волосы он собрал в низкий хвост, открывая лицо. Губы тронул прозрачным бальзамом — никакого вишнёвого тинта. Глаза подвёл совсем чуть-чуть, только чтобы подчеркнуть разрез. Из зеркала на него смотрел не Золотой принц «Пиона». Просто Ким Сону. Молодой омега, который когда-то мечтал строить здания. Который любил мать и ненавидел отца. Который читал Ле Корбюзье по ночам и верил, что архитектура может изменить мир. — Привет, — прошептал он своему отражению. — Давно не виделись. В дверь постучали. — Войдите. Вошёл Чонвон — уже не в пеньюаре, а в своём обычном: джинсы, свитер, волосы растрёпаны после душа. Он посмотрел на Сону и присвистнул. — Ого. Ты выглядишь... как человек. Настоящий человек. Не эскорт. — Спасибо, наверное. — Это комплимент, дурак. — Чонвон подошёл и поправил воротник его рубашки. — Он там. Ждёт в лобби. Мадам Кан сказала, что он пришёл на десять минут раньше. Сидит, пьёт воду, смотрит на дверь. Нервничает. — Нишимура Ники? Нервничает? — Представь себе. Видимо, ты на него так действуешь. Сону глубоко вздохнул. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. Он вытер их о брюки. — Я боюсь, Чонвон, — признался он. — По-настоящему боюсь. Не его. Себя. Того, что я могу почувствовать. Того, что я могу захотеть остаться. — А что плохого в том, чтобы хотеть остаться? — То, что я не умею. Я никогда не оставался. Я всегда уходил первым. Так безопаснее. Чонвон взял его за плечи и развернул к себе. — Слушай меня, Ким Сону. Ты — самый сильный омега из всех, кого я знаю. Ты пережил то, что сломало бы большинство. Ты выжил в этом аду и не потерял себя. Ты справишься. И с этим справишься. А теперь иди. Твой альфа ждёт. — Он не мой. — Пока нет. — Чонвон подмигнул. — Иди. Сону кивнул. Поправил цепочку на шее. И вышел из комнаты. Коридор «Пиона» никогда не казался ему таким длинным. Каждый шаг отдавался эхом в ушах. Запах сандала — его запах — становился сильнее с каждым метром. Сону шёл, и его тело предательски реагировало. Сердце билось быстрее. Ладони потели. А между ног... между ног становилось влажно, хотя течка была ещё не скоро. Он вошёл в лобби. Ники стоял у окна, спиной к нему. Чёрный костюм — другой, не вчерашний, но такой же идеальный. Волосы зачёсаны назад. Плечи расправлены. Он смотрел на вечерний Сеул, на огни, зажигающиеся в окнах небоскрёбов, и, казалось, о чём-то думал. Сону кашлянул. Ники обернулся. И замер. Его глаза — тёмные, почти чёрные — пробежали по Сону. По лицу без тинта. По белой рубашке. По серебряной цепочке. По брюкам, обтягивающим бёдра. Он смотрел так, будто видел впервые. Не Золотого принца «Пиона». А кого-то другого. — Ты... — начал он и осёкся. — Ты без латекса. — Я не ношу латекс вне работы, — ответил Сону, подходя ближе. — На работе я — эскорт. Вне работы я — просто Ким Сону. Ники продолжал смотреть. Его глаза потемнели ещё больше — если это вообще было возможно. Зрачки расширились, поглощая радужку. Сону чувствовал его феромоны — сандал, цитрус, мускус, — ставшие гуще, тяжелее. Альфа внутри него реагировал. Хотел. — Просто Ким Сону, — повторил Ники медленно. — Мне нравится. Очень нравится. Он шагнул ближе. Протянул руку и коснулся серебряной цепочки на шее Сону. Кончиками пальцев. Легко. Сону вздрогнул. — Красивая, — сказал Ники. — Тебе идёт. — Подарок матери. — Она у тебя есть? Мать? — Есть. Она думает, что я работаю в дизайн-бюро. Если она узнает правду... — Сону осёкся. — Неважно. Это не твоя забота. — Теперь моя, — сказал Ники тихо. — Всё, что касается тебя, теперь моя забота. По крайней мере, на ближайший месяц. Сону поднял глаза. Встретился с ним взглядом. И впервые не отвёл. — Почему? — спросил он. — Почему ты это делаешь? Четыреста миллионов. Месяц. Ужин. Зачем тебе это? Ты можешь получить любого омегу. Бесплатно. Зачем платить за меня? Ники молчал. Его пальцы всё ещё касались цепочки, а через неё — кожи Сону. Тёплой, пахнущей мёдом и миндалём. — Потому что, — сказал он наконец, — я не хочу любого. Я хочу тебя. И я не знаю, почему. Я пришёл в «Пион» закрыть сделку, а нашёл омегу, который кусается до крови, читает лекции об архитектуре и смотрит на меня как на врага. И я не могу перестать думать о тебе. Не могу перестать хотеть тебя. Не могу перестать... дышать тобой. Он убрал руку с цепочки и провёл пальцами по щеке Сону. Нежно. Осторожно. — Я не умею в отношения, — продолжил он. — Я не умею в нежность. Я умею приказывать, покупать, владеть. Но с тобой... с тобой я хочу попробовать иначе. Я хочу узнать тебя. Настоящего. Не Золотого принца. Ким Сону. Архитектора. Человека, который прячет визитки в книгах и плачет по ночам. — Я не плачу, — прошептал Сону. — Плачешь. Я слышал. Сегодня ночью. Ты плакал во сне. И я хочу, чтобы ты больше никогда не плакал. По крайней мере, не один. Сону закрыл глаза. По щеке скатилась слеза. Одна. Горячая. Ники поймал её большим пальцем. — Пойдём, — сказал он. — Ужин ждёт. А потом ты решишь. Я не давлю. Я просто... прошу. Дай мне шанс. Сону открыл глаза. Посмотрел на него — на альфу, который мог купить всё, но просил шанс. На человека, который видел в нём не шлюху, а архитектора. На того, кто хотел узнать его настоящего. — Хорошо, — сказал он. — Пойдём. Ники улыбнулся. Взял его за руку — просто взял, переплёл пальцы, как будто имел на это право. И повёл к выходу. Сону шёл за ним, чувствуя тепло его ладони, и думал, что, возможно — только возможно, — вселенная Чонвона была права. Возможно, это судьба. Возможно, стена, которую он строил годами, наконец дала трещину. И, возможно, за ней была не пустота. А свет.