БАРХАТНЫЙ АД

1 Нишимура Ники вошёл в «Пион» один. Без Джея. Без партнёров по бизнесу. Без предварительного звонка. Просто вошёл — в десять вечера, когда бордель гудел, как растревоженный улей, а мадам Кан металась между этажами, раздавая указания и собирая дань с клиентов. Он прошёл мимо стойки администратора, даже не взглянув на бетонную бету с причёской «я ненавижу свою жизнь». Та попыталась что-то сказать — «Господин Нишимура, у вас бронь?» — но осеклась под его взглядом. Ники не нужно было ничего говорить. Его феромоны — сандал, цитрус, мускус, — ставшие гуще и тяжелее, чем обычно, говорили за него. Альфа пришёл за своим. И горе тому, кто встанет на пути. Коридор «Пиона» был длинным, извилистым, как кишки архитектурного лабиринта. Ники уже знал дорогу. Знал, где третий поворот налево, где неприметная дверь с золотой полосой по периметру. Комната №7. «Золотой кант». Территория Ким Сону. Он остановился у двери. Поднял руку, чтобы постучать, но замер. Изнутри доносились звуки. Тихие, едва слышные сквозь звукоизоляцию. Шаги. Шорох бумаги. Скрип карандаша. Сону работал. Ники опустил руку. Прислонился лбом к двери — холодное дерево, пахнущее лаком и чужими феромонами. Закрыл глаза. Вдохнул. Даже сквозь дверь он чувствовал его. Мёд и миндаль. Сладкий, но с горчинкой. Запах омеги, который сводил его с ума уже вторые сутки. Он не спал. Две ночи. Пытался работать, пытался отвлечься — сделки, совещания, звонки. Но перед глазами стоял Сону. Сону у стеллажа, с книгой в руках. Сону, кусающий его за губу до крови. Сону, стонущий под ним. Сону, спрятавший его визитку в книгу — он видел, как тот сунул её между страниц, когда думал, что Ники уже ушёл. В главу о свете. — Блядь, — прошептал Ники в дверь. И постучал. Тишина. Шаги. Дверь открылась. Сону стоял на пороге. Не в латексе. В простой чёрной футболке и свободных штанах. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. На носу — очки в тонкой серебряной оправе. В руке — карандаш. За спиной — разложенные на столе чертежи. Он посмотрел на Ники. Долго. Без удивления, без страха, без привычной защитной бравады. Просто посмотрел. — Ты пришёл, — сказал он. — Я пришёл. — Один. — Один. — Без брони. — Без брони. Сону отступил в сторону, пропуская его. — Заходи. Раз уж пришёл. 2 Ники переступил порог. Комната №7 встретила его привычным полумраком, запахом сандаловых свечей и графита. Но что-то изменилось. Он не сразу понял, что именно. А потом увидел. На столе, где обычно лежали только книги и чертежи, стояли две чашки. Чай. Ещё тёплый, судя по пару. И две тарелки с остатками риса и кимчи. Сону ужинал не один. — У тебя был клиент? — спросил Ники. Голос прозвучал ровно, но внутри что-то сжалось. Ревность. Тупая, иррациональная, альфачья ревность. Он не имел права. Он сам заплатил за ночь, а не за эксклюзив. Но блядь. Блядь. — Чонвон, — ответил Сону, проходя к столу и начиная убирать тарелки. — Заходил. Принёс рамён. Мы говорили. О тебе. Внутренний узел чуть ослаб. — Обо мне? — О тебе. И о Джее. О том, как мы влипли. Оба. — Сону поставил тарелки на поднос и обернулся. — Зачем ты пришёл, Нишимура? У тебя бронь только на завтра. Я не ждал тебя сегодня. Ники прошёл в комнату, остановился у стеллажа. Провёл пальцем по корешкам книг. Ле Корбюзье, Заха Хадид, Рем Колхас. Где-то там, между страниц, лежала его визитка. Обгоревшая. Спрятанная. Сохранённая. — Я не мог не прийти, — сказал он, не оборачиваясь. — Я пытался. Двое суток. Работа, встречи, звонки. Ничего не помогает. Ты... ты в моей голове. Постоянно. Я ложусь спать — чувствую твой запах. Просыпаюсь — ищу тебя в постели. Это... это безумие. Я не такой. Я никогда не был таким. Сону молчал. Ники слышал его дыхание за спиной — ровное, спокойное. Слишком спокойное. — Ты хочешь меня трахнуть, — сказал Сону. Это был не вопрос. — Да. — Ники повернулся. — Но не только. Я хочу... я не знаю, чего я хочу. Знаю только, что хочу быть здесь. С тобой. Сейчас. Сону смотрел на него. В очках, с карандашом в руке, с распущенными волосами, он выглядел иначе. Не как Золотой принц «Пиона». Как... просто Сону. Уставший архитектор, который работал над чертежами в десять вечера. И от этого он был ещё опаснее. Потому что такого Сону Ники хотел не просто трахнуть. Такого Сону он хотел... оставить. Себе. Навсегда. — Хорошо, — сказал Сону. Отложил карандаш, снял очки, положил на стол. — Ты пришёл. Ты здесь. Давай. — Что «давай»? — Трахай меня. Ты же за этим пришёл? — В его голосе не было ни вызова, ни злости. Только усталость. — Ты заплатил за ночь. Две недели. Я помню. Так давай. Не будем тратить время на разговоры об архитектуре. Ники шагнул к нему. — Ты злишься. — Я не злюсь. Я устал. Я два дня не мог работать, потому что ты... — Сону осёкся, отвёл взгляд. — Неважно. Просто сделай то, за чем пришёл, и уйди. Как все. Ники взял его за подбородок. Мягко, но настойчиво. Заставил поднять глаза. — Я не «как все», — сказал он тихо. — И ты это знаешь. Поэтому ты спрятал мою визитку, а не выбросил. Поэтому ты смотрел на меня утром так, будто я уносил часть тебя. Поэтому ты сейчас стоишь и ждёшь, что я уйду, но надеешься, что я останусь. Сону дёрнулся, пытаясь вырваться, но Ники держал крепко. — Отпусти. — Нет. — Отпусти, я сказал! — Нет. — Ники притянул его ближе, вжимая в свою грудь. — Ты можешь кричать, кусаться, царапаться. Можешь ненавидеть меня. Но ты не заставишь меня уйти. Я пробовал. Не получилось. Так что привыкай, Ким Сону. Теперь я здесь. И я не уйду, пока ты сам меня не выгонишь. По-настоящему. Глядя в глаза. Без «уходи» сквозь зубы. Скажи: «Нишимура Ники, я не хочу тебя видеть. Уйди и не возвращайся». Скажи это. И я уйду. Сону смотрел на него. Глаза блестели — от злости, от усталости, от чего-то ещё, чему Ники не знал названия. Губы дрожали. Он открыл рот. И ничего не сказал. Ники ждал. Секунду. Две. Пять. Сону не произнёс ни слова. — Вот именно, — прошептал Ники. И поцеловал его. 3 Это был не поцелуй. Это была капитуляция. Губы Сону ответили сразу — жадно, голодно, отчаянно. Он вцепился в плечи Ники, притягивая его ближе, вжимаясь всем телом. Карандаш, который он всё ещё держал, упал на пол и покатился под стол. Очки остались на столе. Сейчас был только он — без защитной брони, без латекса, без роли. Просто омега, который хотел своего альфу. Ники рыкнул в поцелуй. Подхватил Сону под бёдра, поднял, прижал к стеллажу. Книги дрогнули, но на этот раз не упали — Сону закрепил полки после прошлого раза. Умный. Предусмотрительный. Его Сону. Его. Мысль ударила, как молния. Ники даже на секунду замер, осознав. Его. Он думал о Сону как о своём. Не как о клиенте, не как о сделке. Как о своём омеге. — Что? — выдохнул Сону, почувствовав его заминку. — Ничего. — Ники провёл языком по его шее, туда, где под кожей пульсировала омежья железа. Подавителей сегодня не было — он чувствовал чистый, концентрированный запах. Мёд и миндаль. Сладкий, пьянящий, сводящий с ума. — Просто понял кое-что. — Что именно? — голос Сону дрожал. — Что ты мой. — Ники прикусил кожу над железой. Не сильно, но достаточно, чтобы оставить след. Сону вскрикнул, выгибаясь. — Ты мой омега. Не по контракту. Не по сделке. Просто мой. И я тебя никому не отдам. Сону застонал, запрокидывая голову, открывая горло. Ники целовал, лизал, кусал — метил его, хотя метка без течки была невозможна. Но ему было плевать. Он хотел, чтобы каждый, кто увидит Сону завтра, знал: этот омега занят. Этот омега принадлежит Нишимуре Ники. — Кровать, — выдохнул Сону, царапая его спину сквозь рубашку. — Не здесь. Кровать. Ники оторвался от его шеи, посмотрел в глаза — затуманенные, расширенные, полные голода. — Нет, — сказал он. — Что? — Не кровать. — Он опустил Сону на пол, но не отпустил. Развернул лицом к стеллажу, прижал грудью к книгам. — Здесь. Сейчас. Я хочу, чтобы ты смотрел. — Смотрел на что? — голос Сону срывался. Ники не ответил. Вместо этого он подтолкнул его к большому напольному зеркалу, стоявшему в углу. Зеркало в полный рост, в тяжёлой чёрной раме — Сону использовал его, чтобы проверять, как сидит латекс перед выходом. Сейчас оно отражало их обоих. Ники — полностью одетый, в чёрном костюме, растрёпанный, с горящими глазами. Сону — в футболке и штанах, прижатый к зеркалу, с искусанной шеей и припухшими от поцелуев губами. — На себя, — сказал Ники, вставая сзади. Его руки легли на плечи Сону, прошлись вниз, к талии, к бёдрам. — Смотри на себя, Ким Сону. Смотри, что ты делаешь со мной. Сону посмотрел. В зеркале отражался омега, которого он не узнавал. Глаза — дикие, голодные, без привычной стены. Губы — красные, искусанные. На шее — следы от поцелуев, которые завтра станут синяками. И за спиной — альфа. Его альфа. Смотрящий на него так, будто он — самое ценное, что есть в этом грёбаном мире. — Я... — начал Сону, но осёкся. — Что? — Ники провёл губами по его уху. — Что ты видишь? — Я вижу... — Сону сглотнул. — Я вижу омегу, который хочет своего альфу. И ненавидит себя за это. — Не смей. — Руки Ники сжались на его бёдрах. Сильно, до синяков. — Не смей ненавидеть себя за то, что хочешь. Ты имеешь право хотеть. Ты имеешь право чувствовать. Ты имеешь право быть счастливым, блядь. Он рванул футболку Сону вверх, стянул через голову, отбросил в сторону. В зеркале отразилась бледная кожа, рёбра, проступающие сквозь кожу, и два золотых кольца в сосках. Ники провёл по ним пальцами. Сону вздрогнул, застонал. — Красиво, — прошептал Ники, глядя в зеркало. — Ты красивый. Весь. Каждая чёртова клеточка. И я хочу, чтобы ты это увидел. Не Золотого принца. Не эскорта. Себя. Ким Сону. Архитектора. Омегу. Моего омегу. Он стянул с него штаны — грубо, нетерпеливо, вместе с бельём. Сону остался полностью обнажённым, прижатым к холодному стеклу зеркала. Его член стоял, твёрдый, истекающий смазкой. Бёдра блестели от влаги — он тёк так сильно, что капли срывались и падали на пол. — Смотри, — приказал Ники, расстёгивая брюки. — Смотри, как ты течёшь для меня. Ты ненавидишь меня, Ким Сону? Скажи. Скажи, что ненавидишь. Сону смотрел в зеркало. На себя — обнажённого, дрожащего, текущего. На альфу за спиной — одетого, властного, с членом в руке, большим, тёмным от прилившей крови. — Ненавижу, — прошептал он. — Ненавижу, что ты заставляешь меня чувствовать это. Ненавижу, что я не могу без тебя. Ненавижу, что ты мне снишься. Ненавижу, что я хочу, чтобы ты остался. Ненавижу. Ненавижу. Ненави... Ники вошёл в него одним движением. Сону закричал. Громко. Так, что зеркало завибрировало. Ники не дал ему времени привыкнуть — начал двигаться сразу, жёстко, глубоко, вбиваясь в него с такой силой, что Сону пришлось упереться руками в раму, чтобы не влететь лицом в стекло. — Смотри! — рычал Ники, вжимая его в зеркало. — Смотри на себя! Смотри, как ты берёшь мой член! Смотри, как твоё тело хочет меня! Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, но твоё тело знает правду. Твоё тело хочет, чтобы я не останавливался. Никогда не останавливался. Сону смотрел. Не мог не смотреть. В зеркале отражался омега, которого трахали сзади — грубо, глубоко, без жалости. Его собственное лицо — искажённое удовольствием, с открытым ртом, из которого вырывались стоны. Его член — твёрдый, бьющийся о холодное стекло, оставляя влажные разводы. Его бёдра — дрожащие, подёргивающиеся в такт толчкам. И альфа за спиной — сосредоточенный, властный, смотрящий на него в зеркало с таким голодом, что становилось страшно. — Да, — выдохнул Сону, сам не понимая, что говорит. — Да, блядь, да, ещё, глубже, жёстче, не останавливайся, пожалуйста, пожалуйста, не останавливайся... Ники не останавливался. Он трахал его, как одержимый — быстро, глубоко, задевая простату при каждом толчке. Звуки, которые они издавали, были непристойными. Влажные шлепки тел, стоны, рычание, скрип зеркальной рамы. Запах секса, мёда, сандала заполнил комнату, густой, как сироп. — Кончи для меня, — приказал Ники, сжимая бёдра Сону до синяков. — Кончи, глядя на себя. Кончи, зная, что это я делаю с тобой. Что только я могу делать это с тобой. Сону кончил. Взорвался. С криком, который, наверное, был слышен во всём «Пионе». Его сперма выплеснулась на зеркало — белые потёки на идеально чистом стекле. Ноги подкосились, и если бы не руки Ники, держащие его за бёдра, он бы рухнул на пол. Ники продолжал двигаться — сквозь его оргазм, продлевая удовольствие, вырывая из горла Сону новые стоны, уже хриплые, сорванные. А потом кончил сам. С рёвом, уткнувшись лицом в шею Сону. Горячая сперма заполнила его изнутри, узел раздулся, запирая их вместе. Они стояли, прижатые друг к другу и к зеркалу, тяжело дыша. Сону смотрел на своё отражение — на разбитого, вымотанного омегу с чужой спермой, текущей по бёдрам. На свои глаза, в которых больше не было ненависти. Только усталость. И что-то ещё. Что-то, похожее на... принятие? — Я не ненавижу тебя, — прошептал он, глядя в глаза отражению Ники. — Я пытался. Не получилось. Ники поцеловал его в плечо. Нежно. Контраст с тем, что было минуту назад, был ошеломляющим. — Я знаю, — сказал он. — Я тоже пытался. Не получилось. 4 Узел спал через несколько минут. Ники вышел — медленно, осторожно, — и Сону почувствовал, как сперма потекла по ногам. Много. Очень много. Он пошатнулся, но Ники подхватил его, поднял на руки и понёс к кровати. — Я тяжёлый, — пробормотал Сону. — Ты лёгкий, как пёрышко. И заткнись. Он уложил его на чёрные шёлковые простыни, укрыл одеялом. Сону свернулся в клубок — инстинктивно, как всегда. Но когда Ники лёг рядом, он придвинулся ближе, уткнулся носом в его грудь. — Ты останешься? — спросил он тихо. Так тихо, что Ники едва расслышал. — Да. — На всю ночь? — Да. — А утром? — И утром. И послезавтра. И через неделю. — Ники гладил его по волосам. — Я же сказал: я не уйду, пока ты сам меня не выгонишь. По-настоящему. Сону молчал. Потом: — Я не выгоню. — Знаю. Они лежали в тишине. Свечи догорали, отбрасывая на стены дрожащие тени. Где-то в коридоре слышались шаги — клиенты расходились по комнатам. «Пион» жил своей обычной жизнью. Но здесь, в комнате №7, время остановилось. — Расскажи мне, — попросил Ники. — О себе. О том, как ты попал сюда. О долге. Об отце. Обо всём. Сону напрягся. — Зачем? — Затем, что я хочу знать. Всё. Даже то, что ты прячешь. Даже то, о чём не рассказывал никому. Я хочу знать тебя, Ким Сону. Настоящего. Долгая пауза. — Это некрасивая история, — сказал наконец Сону. — Я не за красотой пришёл. Сону вздохнул. Прижался теснее, будто ища защиты — хотя от чего? От собственных воспоминаний? — Мой отец... он был архитектором. Хорошим. Одним из лучших в Сеуле. Он проектировал здания, которые дышали. Я вырос на его чертежах. Он учил меня: архитектура — это не про бетон и стекло. Это про людей. Про то, как они живут, дышат, любят. Здание должно быть живым. Он замолчал, собираясь с мыслями. Ники не торопил. Просто гладил его по спине, давая время. — А потом он влез в долги. Большие. Инвестиции, неудачные проекты, партнёры-мудаки. Он занял у коллекторов. Много. А когда не смог отдать — сбежал. Просто исчез. Оставил меня и маму с долгом в двести семьдесят миллионов. Мне было двадцать. — Сука, — прошептал Ники. — Да. Сука. — Сону горько усмехнулся. — Коллекторы пришли через неделю. Сказали: или деньги, или мои почки на чёрном рынке. Или... бордель. Элитный, для богатых. Там платят хорошо, сказали они. Отработаешь долг за несколько лет. Я выбрал бордель. Мама до сих пор думает, что я в дизайн-бюро. Я звоню ей раз в неделю, вру, что всё хорошо. Что проекты, тендеры, конкуренты. Она плачет от счастья, что у меня всё получается. А я... я трахаюсь с незнакомыми альфами за деньги. Он замолчал. Ники чувствовал, как его плечи дрожат — беззвучно, без слёз. Так плачут те, кто разучился плакать по-настоящему. — Я выплатил почти половину, — продолжил Сону глухо. — Ещё года два — и я бы вышел. Начал бы с нуля. Может, даже вернулся бы в архитектуру. А потом пришёл ты. И всё... всё сломалось. — Сломалось? — Да. — Сону поднял голову, посмотрел ему в глаза. — Ты сломал мою стену. Ту, которую я строил три года. Ту, которая помогала мне выживать. Я смотрел на клиентов и ничего не чувствовал. Пустота. Это было удобно. Безопасно. А ты... ты заставил меня чувствовать. И это страшно. Потому что если я позволю себе чувствовать, а ты уйдёшь... я не соберу себя обратно. Понимаешь? Ники взял его лицо в ладони. — Я не уйду. — Все так говорят. — Я не все. — Он поцеловал его в лоб. — Я Нишимура Ники. Я построил империю с нуля. Я не отступаю. И я не бросаю тех, кто мне дорог. А ты, Ким Сону, мне дорог. Очень дорог. Может, даже... — он запнулся, подбирая слова, — ...может, даже больше, чем я сам понимаю. Сону смотрел на него. В его глазах — покрасневших, уставших — медленно разгорался свет. Тот самый свет, о котором писал Ле Корбюзье. Свет, который проникает в здание и делает его живым. — Ты странный, Нишимура Ники, — прошептал он. — Я знаю. Ты говорил. — И ты мне нравишься. Очень нравишься. Может, даже... — он улыбнулся, впервые за вечер, — ...больше, чем я сам понимаю. Ники улыбнулся в ответ. И поцеловал его. Нежно. Медленно. Как будто у них было всё время мира. А потом они снова занялись сексом. На этот раз — в кровати, лицом к лицу, глядя друг другу в глаза. Медленно, глубоко, с поцелуями и шёпотом. Без зеркал, без грубости, без ненависти. Просто двое, которые нашли друг друга в аду «Пиона» и не хотели отпускать. 5 Утром Ники проснулся первым. Сону спал, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в его плечо. Волосы разметались по подушке. На шее — синяки от поцелуев. На бёдрах — следы от пальцев. Он был прекрасен. Так прекрасен, что у Ники перехватывало дыхание. Он лежал и смотрел, как солнце — настоящее, не розовое, не искусственное — пробивается сквозь шторы и рисует золотые полосы на его коже. И думал. Он думал о том, что Сону рассказал ночью. Об отце, который сбежал. О коллекторах, которые поставили его перед выбором: бордель или смерть. О матери, которая не знает правды. О долге в двести семьдесят миллионов. О трёх годах в аду. И о том, что Сону всё ещё здесь. Живой. Не сломленный. Рисующий чертежи по ночам и мечтающий строить здания с душой. Ники принял решение. Он осторожно, чтобы не разбудить, высвободился из объятий Сону. Встал, натянул брюки, подошёл к столу. Нашёл то, что искал — папку с финансовыми документами. Сону хранил их в ящике стола, под чертежами. Ники открыл. Пробежал глазами по цифрам. Долг, проценты, график выплат. Двести семьдесят миллионов. Осталось сто пятьдесят. Он закрыл папку. Положил на место. — Роешься в моих вещах, альфа? Ники обернулся. Сону сидел на кровати, закутанный в одеяло, и смотрел на него. В его глазах не было злости. Только усталость. И понимание. — Я хотел знать, сколько, — сказал Ники честно. — Сто пятьдесят миллионов. Плюс проценты. Ещё года полтора. — Я заплачу. Сону замер. — Что? — Я заплачу твой долг. Полностью. Сегодня же. И ты выйдешь из «Пиона». Навсегда. В комнате повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать макетным ножом. Сону смотрел на него, и в его глазах сменялись эмоции — шок, неверие, ярость, надежда, страх. Много страха. — Ты... ты не можешь, — выдавил он. — Это не твои проблемы. Это мой долг. Мой отец. Моя жизнь. — Теперь моя, — отрезал Ники. — Всё, что касается тебя, теперь моя забота. Я так решил. — Ты не можешь просто так решать за меня! — Сону вскочил с кровати, забыв про одеяло. Голый, с синяками на бёдрах, с всклокоченными волосами, он был похож на разъярённого ангела. — Я не вещь, Нишимура! Я не твоя собственность! Ты не купишь меня! — Я не покупаю тебя. — Ники шагнул к нему. — Я покупаю твою свободу. Разницу видишь? — Свободу? — Сону горько рассмеялся. — Свободу, за которую я буду должен тебе? Это не свобода. Это другая клетка. Позолоченная, но клетка. — Ты ничего не будешь мне должен. — Ники взял его за плечи, заставляя смотреть в глаза. — Я не даю тебе деньги в долг. Я их дарю. Без условий. Без обязательств. Ты выйдешь из «Пиона» свободным. И решишь сам, что делать дальше. Хочешь — уходи. Хочешь — останься со мной. Это твой выбор. Но он будет настоящим. Не «бордель или смерть». А «я хочу быть с тобой или я хочу уйти». Понимаешь? Сону смотрел на него. Глаза блестели от слёз — невыплаканных, застрявших где-то глубоко. — Почему? — прошептал он. — Почему ты это делаешь? Ты знаешь меня неделю. Ты можешь получить любого омегу. Бесплатно. Зачем платить за меня? Ники взял его лицо в ладони. — Потому что я не хочу любого. Я хочу тебя. Потому что ты — единственный омега, который посмотрел на меня как на врага, а не как на кошелёк. Потому что ты читаешь Ле Корбюзье и рисуешь здания с душой. Потому что ты кусаешься до крови и плачешь по ночам. Потому что ты — Ким Сону. И я, блядь, не знаю, что со мной происходит, но я не могу без тебя. Не хочу без тебя. И я сделаю всё, чтобы ты был свободен. Даже если ты потом уйдёшь. Главное — чтобы ты был счастлив. Сону молчал. Слёзы наконец прорвались — потекли по щекам, капая на грудь. Он не вытирал их. Просто стоял и плакал, глядя на альфу, который только что перевернул его мир. — Ты ебанулся, — прошептал он. — Возможно. Так да или нет? Сону всхлипнул. Улыбнулся сквозь слёзы. — Да, блядь. Да. Ники притянул его к себе и поцеловал. Солёно от слёз, горячо от эмоций. Сону отвечал — жадно, отчаянно, будто боялся, что это сон и он сейчас проснётся. Когда они оторвались друг от друга, Сону прошептал: — Месяц. — Что? — Дай мне месяц. Не как клиенту. Не как должнику. Просто... месяц с тобой. А потом я решу. Остаться или уйти. Честно. По-настоящему. Ники кивнул. — Месяц. Договорились. Они стояли обнажённые посреди комнаты №7, в золотом утреннем свете, и смотрели друг на друга. И оба знали — что-то изменилось. Безвозвратно.