БАРХАТНЫЙ АД

1 Пентхаус Нишимуры Ники располагался на сорок втором этаже башни, которую построила его компания. Стекло, бетон, сталь — фирменный стиль Nishimura Holdings. Но в отличие от того «стеклянного гроба» в Каннаме, который Сону так беспощадно раскритиковал, этот пентхаус имел душу. Ники лично контролировал проект, лично выбирал материалы, лично спорил с дизайнерами, пока те не сдались и не сделали так, как он хотел. Просторная гостиная с панорамными окнами от пола до потолка. Отсюда открывался вид на Ханган — река блестела внизу, как жидкое серебро, а мосты светились в темноте, как ожерелья из бриллиантов. Мебель — минималистичная, но тёплая: дерево, кожа, мягкие ткани приглушённых тонов. Никакой позолоты, никакой показной роскоши. Только качество. Только уют. На стенах — картины. Настоящие. Ким Хванги, Пак Сугын, Ли Джунсоп. Ники собирал корейский модернизм с тех пор, как заработал первый миллиард. Не для инвестиций — для души. Ему нравилось, как эти картины дышали. Как они разговаривали с пространством. Сону переехал сюда три дня назад. Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. И каждая минута была... странной. Не плохой. Не хорошей. Просто странной. Он жил в пентхаусе миллиардера. Спал в кровати размером с его комнату в «Пионе». Ел еду, приготовленную личным поваром. Ходил по паркету из чёрного ореха, который стоил больше, чем его годовой доход. И чувствовал себя... потерянным. Ники дал ему отдельную комнату. Не потому что не хотел делить постель — наоборот, каждую ночь он приходил, стучал, спрашивал: «Можно?». И Сону впускал. Они занимались сексом — медленным, осторожным, совсем не таким, как в первые разы. Ники был нежным. Слишком нежным. Будто боялся сломать. И Сону не знал, как на это реагировать. Он привык к грубости, к боли, к «трахни меня и уйди». А нежность... нежность пугала. Она заставляла чувствовать. А чувствовать Сону не умел. Днём Ники работал. Уходил рано, возвращался поздно. Звонил в течение дня — просто так, спросить, как дела. Сону не знал, что отвечать. «Нормально». «Сижу, смотрю на реку». «Рисую эскизы». Обычные слова, которые ничего не значили. Но Ники, казалось, понимал. Он не давил. Не требовал. Просто... был рядом. Когда нужно. Сону бродил по пентхаусу, как призрак. Трогал картины. Листал книги из библиотеки Ники — там было много архитектурных альбомов, купленных явно недавно, явно для него. Нашёл первое издание Ле Корбюзье — то самое, которое он когда-то не мог себе позволить. Пролистал до главы о свете. Вспомнил визитку, спрятанную там, в его экземпляре, оставшемся в «Пионе». Улыбнулся. А потом нашёл кабинет Ники. Это случилось на четвёртый день. Ники ушёл рано утром — срочная встреча с партнёрами из Японии. Сказал, что вернётся к вечеру. Поцеловал Сону в лоб — нежно, почти благоговейно, — и ушёл. Сону остался один в огромном пентхаусе, с видом на Ханган и чувством, что он здесь чужой. Он пошёл искать туалет на втором этаже. Заблудился. Пентхаус был огромным — Сону до сих пор не запомнил планировку. Открыл одну дверь — гардеробная. Вторую — спортзал. Третью — кабинет. Он хотел сразу закрыть. Не его место. Ники не говорил, что сюда нельзя, но Сону чувствовал: кабинет — это личное. Как его комната №7 в «Пионе». Территория, куда пускают не всех. Но что-то заставило его замереть. На столе, рядом с монитором, лежала папка. Чёрная, с золотым тиснением — как визитка Ники. Как всё, что связано с ним. И на папке — его имя. «Ким Сону». Рука сама потянулась. Сону открыл папку. Внутри были документы. Финансовые. Его долг. Двести семьдесят миллионов — изначальная сумма. График выплат за три года. Остаток — сто пятьдесят миллионов. Проценты, штрафы, неустойки. И отдельный лист — расчёт, сделанный от руки, почерком Ники. «Полное погашение: 400 млн (включая неустойку за разрыв контракта с "Пионом"). Срок: немедленно. Условия: месяц совместного проживания. Без обязательств». Сону смотрел на цифры. Они плыли перед глазами. Четыреста миллионов. Месяц. Без обязательств. Он знал, что Ники предложил заплатить. Знал, что тот говорил с мадам Кан. Но видеть это на бумаге, в расчётах, в сухих цифрах... это было другое. Это делало сделку реальной. Делало его сделкой. Товаром. Вещью, за которую заплатили четыреста миллионов. Рука, держащая папку, дрожала. Сону не знал, от чего — от ярости, от унижения, от благодарности? Всё смешалось в груди, как бетон в миксере. — Роешься в моих вещах, альфа? Он вздрогнул. Обернулся. В дверях кабинета стоял Ники. В костюме, с портфелем в руке. Он вернулся раньше. И смотрел на Сону — не зло, не осуждающе. Просто смотрел. Как будто ждал этого. Сону захлопнул папку. Бросил на стол. Скрестил руки на груди, хотя хотелось обнять себя — защититься. — Я не роюсь. Я... заблудился. Искал туалет. Увидел своё имя. Открыл. — И что ты увидел? — Цифры. Много цифр. Четыреста миллионов. Месяц. Без обязательств. — Голос Сону звучал ровно, но внутри всё клокотало. — Ты посчитал меня, Нишимура. Как инвестицию. Как актив. Взвесил, оценил, назначил цену. Поздравляю. Ты купил меня. Как хотел. Ники поставил портфель на пол. Медленно, очень медленно, подошёл к столу. Остановился напротив Сону. Между ними — стол, папка, четыреста миллионов. — Я не покупал тебя, — сказал он тихо. — А это что? — Сону ткнул пальцем в папку. — Это, блядь, что? Смета? Расчёт стоимости шлюхи? «Так, услуги Ким Сону: интеллектуальный эскорт, архитектурные беседы, секс — четыреста миллионов. Выгодная сделка». — Это расчёт твоего долга. И неустойки. Которые я готов заплатить, чтобы ты был свободен. — Свободен? — Сону горько рассмеялся. — Я не свободен, Нишимура. Я здесь, в твоём пентхаусе, потому что ты заплатил. Я сплю в твоей постели, потому что ты заплатил. Я ем твою еду, смотрю на твою реку, листаю твои книги — потому что ты, блядь, заплатил! Я не свободен. Я просто перешёл из одной клетки в другую. Позолоченную, но клетку. Ники молчал. Его лицо было непроницаемым, но глаза... в глазах что-то дрогнуло. Боль. Сону видел её — мелькнула и исчезла, спрятанная за маской. — Ты прав, — сказал Ники. — Я заплатил. Я сделал расчёты. Я оценил твой долг, проценты, неустойку. Я бизнесмен. Я привык считать. Это моя природа. — Вот именно. Твоя альфачья природа. Считать, покупать, владеть. А я — просто ещё одна строчка в твоём бюджете. «Расходы на омегу». — Нет. — Ники обошёл стол, встал перед Сону. Близко. Очень близко. — Ты не строчка в бюджете. Ты... ты, блядь, единственное, что имеет значение. Я считал твой долг не потому что ты — товар. А потому что я хотел знать, сколько нужно, чтобы тебя освободить. Понимаешь? Я не покупал тебя. Я покупал твою свободу. Разница есть. Сону смотрел на него. В его глазах стояли слёзы — невыплаканные, жгучие. Он ненавидел себя за них. Ненавидел, что этот альфа видел его слабым. — А месяц? — прошептал он. — Зачем тебе месяц? Чтобы наиграться? Чтобы убедиться, что я стою четырёхсот миллионов? — Чтобы понять, — сказал Ники. — Чтобы понять, почему я не могу без тебя. Почему я просыпаюсь ночью и ищу тебя в постели, даже когда ты рядом. Почему твой запах сводит меня с ума. Почему я, Нишимура Ники, который никогда ни к кому не привязывался, не могу представить свою жизнь без тебя. Месяц — это не испытательный срок для тебя. Это время для меня. Чтобы разобраться в себе. Он взял лицо Сону в ладони. Большими пальцами вытер слёзы, покатившиеся по щекам. — Я не хочу тебя покупать, Ким Сону. Я хочу, чтобы ты был свободен. По-настоящему свободен. И выбрал меня. Не потому что должен. А потому что хочешь. Как я выбрал тебя. Сону всхлипнул. Уткнулся лицом в его грудь. Вцепился в пиджак, сминая дорогую ткань. — Я не умею, — прошептал он. — Я не умею быть свободным. Я три года был вещью. Три года меня покупали, трахали, выбрасывали. Я забыл, как это — быть человеком. Как это — выбирать. Как это — хотеть не потому что заплатили, а потому что... потому что... — Потому что любишь? — тихо спросил Ники. Сону замер. Слово повисло в воздухе, как стеклянный шар, готовый разбиться от любого движения. — Я не знаю, что это, — прошептал он. — Я не знаю, любовь ли это. Я знаю только, что когда ты уходишь, я считаю минуты до твоего возвращения. Когда ты рядом, я дышу иначе. Когда ты прикасаешься ко мне, я чувствую себя... живым. По-настоящему живым. Впервые за три года. Ники обнял его. Крепко. До хруста. — Этого достаточно, — сказал он. — Пока достаточно. Остальное придёт. У нас есть месяц. У нас есть время. Они стояли так, обнявшись, посреди кабинета. За окном садилось солнце, заливая Ханган золотом. Сону плакал — тихо, беззвучно, уткнувшись в плечо Ники. И впервые за долгое время это были не слёзы боли. Это были слёзы облегчения. Кто-то остался. 2 Вечером они сидели на балконе пентхауса. Ники заказал ужин из ресторана — суши, сашими, тёплое саке. Сону, закутанный в плед, смотрел на огни города и молчал. Ники не торопил. Он научился ждать. — Я должен тебе кое-что рассказать, — сказал наконец Сону. — Я слушаю. — Не перебивай. Это... это будет долго. И некрасиво. Ники кивнул. Налил саке в две чашки, одну подвинул Сону. Тот взял, сделал глоток — обжигающий, сладкий. — Мой отец был архитектором, — начал Сону. — Я уже говорил. Он был хорошим. Нет, он был гениальным. Он проектировал здания, которые дышали. Которые жили. Он учил меня: архитектура — это не про бетон. Это про людей. Про свет. Про то, как человек чувствует себя внутри. Он сделал ещё глоток. — А потом он влез в долги. Я не знаю, как это случилось. Он никогда не рассказывал подробности. Какие-то инвестиции, неудачные проекты, партнёры, которые его кинули. Он занял у коллекторов. Много. Очень много. Двести семьдесят миллионов. А когда не смог отдать — сбежал. — Куда? — тихо спросил Ники. — Я не знаю. Он просто исчез. Оставил записку: «Простите. Я не могу вас больше тянуть. Так будет лучше». И всё. Мама слегла. Я остался один. С долгом. С коллекторами. С выбором: бордель или почки на чёрном рынке. Он замолчал, глядя на реку. Огни мостов дрожали в воде, как рассыпанные бриллианты. — Я выбрал бордель. Не потому что боялся боли. Потому что мама. Если бы я продал почку, она бы узнала. А если бы узнала, что её сын — должник, что муж сбежал, что всё, что у них было, — ложь... она бы не пережила. Она думает, что я в дизайн-бюро. Что у меня всё хорошо. Я звоню ей раз в неделю. Вру. Она плачет от счастья. Говорит, что гордится мной. А я... я трахаюсь с незнакомыми альфами и делаю вид, что это нормально. Ники сжал его руку. Сону не отнял. — Сначала было тяжело. Очень тяжело. Я помню своего первого клиента. Толстый, потный, воняющий чесноком. Он трахал меня, а я смотрел в потолок и считал трещины. Их было двадцать три. Я сосчитал. Двадцать три трещины в потолке комнаты №7. А потом он кончил, заплатил и ушёл. Я пошёл в душ и меня вырвало. Прямо там, в душе. Я стоял под горячей водой и блевал, и плакал, и хотел сдохнуть. Он сделал паузу. Глотнул саке. — А потом я научился. Научился отключаться. Научился симулировать. Научился улыбаться, когда хочется кричать. Научился быть Золотым принцем «Пиона». Это стало ролью. Маской. Я надевал её, как латексный костюм, перед клиентами. А после — снимал и оставался пустым. Совершенно пустым. — Но ты не пустой, — сказал Ники. — Ты рисуешь эскизы. Ты читаешь Ле Корбюзье. Ты споришь со мной об архитектуре. Пустые люди так не делают. Сону слабо улыбнулся. — Это единственное, что осталось. Архитектура. Когда я рисую, я забываю. Забываю, кто я. Забываю, где я. Я просто... строю. На бумаге. В голове. Здания, которые никогда не будут построены. Но они живут. У них есть душа. Может, это единственное, что у меня осталось настоящего. — Ты построишь их, — сказал Ники. — Я обещаю. Ты выйдешь из «Пиона». Ты станешь архитектором. Настоящим. Твои здания будут стоять в Сеуле. В Пусане. В Токио. Где захочешь. Я помогу. Сону посмотрел на него. В его глазах — покрасневших, уставших — мелькнуло что-то, похожее на надежду. — Почему? — спросил он. — Почему ты это делаешь? Ты знаешь меня две недели. Ты можешь получить любого омегу. Успешного, красивого, без прошлого, без долгов. Зачем тебе я? Ники взял его лицо в ладони. — Потому что ты — это ты. Потому что ты единственный, кто посмотрел на меня и увидел не деньги. Потому что ты укусил меня до крови и спрятал мою визитку в книгу. Потому что ты плачешь по ночам, но утром встаёшь и рисуешь. Потому что ты сильный. Самый сильный омега из всех, кого я знал. И я хочу быть рядом. Не чтобы спасать тебя. Чтобы идти рядом. Чтобы ты знал: ты не один. Больше не один. Сону смотрел на него. Слёзы текли по щекам, но он не вытирал их. — Ты странный, Нишимура Ники. — Я знаю. — И ты мне нравишься. Очень нравишься. Может, даже... — Даже? — Может, даже люблю. Я не знаю. Я забыл, как это — любить. Но с тобой... с тобой я хочу вспомнить. Ники поцеловал его. Нежно, медленно, под светом сеульских огней. Сону отвечал — так же нежно, так же медленно, будто пробовал на вкус новое чувство. Чувство, которое он запрещал себе три года. Чувство, которое пугало до усрачки. Но которое он больше не хотел отпускать. 3 Ночью Сону сам пришёл к Ники. Он стоял в дверях спальни — в одной чёрной шёлковой пижаме, которую нашёл в шкафу. Ники купил её специально для него, как и половину гардероба. Сону всё ещё не привык к этому — к тому, что кто-то думает о нём, заботится, покупает вещи не потому что должен, а потому что хочет. Ники сидел в кровати с ноутбуком, просматривая какие-то документы. Увидел Сону, закрыл ноутбук, отложил в сторону. — Не спится? — Не спится. — Сону прошёл в комнату, сел на край кровати. — Можно? — Ты всегда можешь. Ты знаешь. Сону забрался под одеяло, придвинулся ближе. Ники обнял его, притянул к себе. Сону уткнулся носом в его плечо, вдохнул запах — сандал, цитрус, мускус. Его запах. Родной. Успокаивающий. — Я хочу тебя, — прошептал Сону. — Не потому что должен. Не потому что ты заплатил. Просто... хочу. По-настоящему. Как тогда, в первый раз. Когда ты вошёл в мою комнату и посмотрел на меня не как на шлюху. Как на человека. Ники повернулся к нему, заглянул в глаза. — Ты уверен? — Да. Впервые за долгое время — уверен. Ники поцеловал его. Не так, как раньше — не жадно, не грубо. Медленно, осторожно, будто спрашивая разрешения. Сону ответил — так же медленно, так же осторожно. Их губы двигались в унисон, языки сплетались, дыхание смешивалось. Это был поцелуй не для секса. Это был поцелуй для души. А потом они занялись любовью. Не сексом. Любовью. Ники раздел его медленно, снимая пижаму пуговицу за пуговицей, целуя каждый открывающийся сантиметр кожи. Сону дрожал — не от холода, от переполняющих чувств. Он не привык к такой нежности. К такому вниманию. К тому, что его тело не просто используют, а... изучают. Любуются. Любят. — Красивый, — шептал Ники, проводя губами по его груди, по золотым кольцам в сосках. — Ты такой красивый. Не только снаружи. Внутри. Твоя душа — она светится. Даже когда ты сам этого не видишь. Сону всхлипнул. Уткнулся лицом в подушку. — Не говори так. Я не заслужил. — Заслужил. Ты заслужил всё. Всё хорошее, что есть в этом мире. И я дам тебе это. Всё, что смогу. Всё, что захочешь. Он вошёл в него — медленно, осторожно, давая время привыкнуть. Сону выгнулся, застонал. Его тело принимало Ники как родное — без сопротивления, без боли, только с жадным «да, ещё, глубже». Они двигались в унисон, глядя друг другу в глаза. Без масок, без ролей. Просто Ники и Сону. Альфа и омега. Двое, которые нашли друг друга в аду. — Ты мой? — прошептал Ники, входя особенно глубоко. — Да, — выдохнул Сону. — Да, твой. Только твой. Навсегда. — Навсегда, — повторил Ники. — Это долго. — Я знаю. Я согласен. Они кончили вместе. Сону — с криком, выгибаясь дугой, разбрызгивая сперму по животу Ники. Ники — с рычанием, заполняя его изнутри горячей пульсирующей влагой. А потом они лежали, сплетённые, мокрые от пота, и дышали. Просто дышали. В унисон. — Я люблю тебя, — сказал Ники в темноту. — Я, блядь, не знаю, как это случилось. Я пришёл в бордель закрыть сделку, а нашёл тебя. Ты — самое сложное, упрямое, бесячее существо в моей жизни. И я люблю тебя. Всей душой. Сону молчал. Слёзы текли по щекам, впитываясь в подушку. Он не мог говорить. Не было слов. Только чувства — огромные, переполняющие, разрывающие грудь. — Я тоже, — прошептал он наконец. — Я тоже тебя люблю. И это самое страшное, что со мной случалось. Страшнее долга. Страшнее «Пиона». Страшнее всего. Потому что если ты уйдёшь... я не соберу себя обратно. — Я не уйду. — Ники прижал его крепче. — Никогда. Ты мой. Я твой. Мы справимся. Вместе. Сону закрыл глаза. И впервые за три года заснул без кошмаров. 4 Утром Сону проснулся в объятиях Ники. Солнце заливало спальню золотом — панорамные окна смотрели на восток, и рассвет над Ханганом был ослепительным. Сону лежал, прижавшись к груди альфы, и слушал его сердце. Ровное, спокойное, успокаивающее. «Я люблю тебя», — вспомнил он вчерашние слова. И улыбнулся. Глупо, счастливо, как дурак. Ники пошевелился, открыл глаза. Увидел улыбающегося Сону — и улыбнулся в ответ. — Доброе утро. — Доброе. — Ты улыбаешься. Это редкость. — Ты делаешь меня счастливым. Это пугает, но... приятно. Ники поцеловал его в лоб. — Я рад. Я хочу, чтобы ты улыбался чаще. Чтобы ты был счастлив. По-настоящему. Они лежали в тишине, наслаждаясь моментом. А потом Сону сказал: — Я хочу кое-что тебе показать. — Что? — Мои эскизы. Настоящие. Те, что я никогда никому не показывал. Даже Чонвону. Ники приподнялся на локте. — Я хочу увидеть. Сону встал, накинул халат, вышел. Вернулся через минуту с потрёпанной папкой — чёрной, с золотым кантом, которую он привёз из «Пиона». Сел на кровать, открыл. Внутри были рисунки. Много рисунков. Здания, мосты, общественные пространства. Не просто эскизы — детальные проработки, с фасадами, разрезами, планами. Сону рисовал их годами, по ночам, после клиентов, когда не мог уснуть. Это было его спасение. Его побег. Его настоящая жизнь. Ники смотрел. Молча. Перебирал листы один за другим. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным. Сону нервничал — он никогда никому не показывал эти рисунки. Они были слишком личными. Слишком настоящими. — Это... — начал Ники и осёкся. — Что? — голос Сону дрожал. — Говори как есть. Я выдержу. — Это потрясающе, — выдохнул Ники. — Сону, это... это невероятно. Ты гений. Настоящий. Эти здания... они живые. Они дышат. У них есть душа. Сону смотрел на него, не веря. — Ты правда так думаешь? Ты не просто говоришь, чтобы сделать мне приятно? — Я никогда не говорю просто так. Ты знаешь. — Ники взял его за руку. — Я хочу, чтобы ты это построил. Всё. Каждое здание. Я помогу. Найду инвесторов, заказчиков, площадки. Что угодно. Ты должен строить, Ким Сону. Это твоё призвание. Твой дар. И я не позволю ему пропасть в «Пионе». Сону смотрел на него. Слёзы снова навернулись на глаза — сегодня он плакал чаще, чем за последние три года. Но это были хорошие слёзы. Очищающие. — Ты правда веришь в меня? — прошептал он. — Да. Всем сердцем. Сону бросился к нему, обнял, прижался всем телом. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что увидел меня. Настоящего. Не Золотого принца. Не шлюху. Меня. Ким Сону. Архитектора. Ники гладил его по спине. — Я всегда видел. С первого дня. С первой секунды. Ты — это ты. И я люблю тебя. Всего. С твоими эскизами, с твоими страхами, с твоими слезами. Всего. Они сидели так, обнявшись, посреди солнечной спальни. И Сону впервые за долгое время чувствовал, что всё будет хорошо. Не идеально. Не просто. Но хорошо. Потому что теперь он не один. У него есть Ники. И у него есть его эскизы. Его мечты. Его будущее. Настоящее будущее. Не в «Пионе». Не в долгах. В архитектуре. В любви. В жизни.