Неравные

Бассейн «Тэхан» пахнет так, как пахнут все муниципальные спорткомплексы в Сеуле, построенные ещё перед Олимпиадой: хлоркой, старым пластиком и чужим потом, который въелся в бетонные швы. Здесь никогда не бывает по-настоящему тепло. Даже в августе, когда за окнами плюс тридцать, воздух внутри остаётся сырым и чуть холодным — липким, как чужая кожа после заплыва. Ан Конхо любит это место. Не за красоту — красоты тут ноль. А за то, что здесь можно быть громким. Можно шлёпать мокрыми босыми ногами по кафелю, орать через всю чашу, хохотать так, что эхо бьёт по плитке, и никто не скажет ни слова. Потому что он быстрый. Потому что тренер Пак улыбается, когда Конхо выигрывает. Потому что спонсоры смотрят на его улыбчивую морду на фото и думают: «Этот продаст что угодно». Шесть утра. Конхо уже в воде. Плечи горят после вчерашней силовой, но он не жалуется — просто плывёт, разбрызгивая воду шире, чем нужно. Соседняя дорожка пустует. Пока пустует. Он знает, кто её займёт ровно через семь минут. Потому что этот кто-то всегда приходит за семь минут до начала, переодевается в полной тишине, не смотрит по сторонам и даже дышит так, будто боится потревожить воздух. Ом Сонхён. Конхо выныривает, хватается за бортик, отплёвывается. На лице — привычная кривая ухмылка. Он не хочет думать о Сонхёне сейчас. Он вообще не хочет думать о Сонхёне никогда, но это сложно, когда вы плаваете в соседних дорожках уже три года, когда ваши результаты отличаются на сотые, когда тренер Пак смотрит на вас двоих и вздыхает. «Ребята, вы могли бы быть лучшей парой в эстафете, если б перестали друг друга жрать». Конхо тогда засмеялся. Сонхён просто встал и ушёл с тренировки. Да, это было эпично. Да, Конхо до сих пор не понял, шутка это была или проверка на прочность. Ровно через семь минут — секунда в секунду — хлопает дверь раздевалки. Конхо не оборачивается. Он слышит шаги: быстрые, ровные, ни одного лишнего звука. Полотенце на лавочку. Очки на глаза. Никакой разминки на бортике — Сонхён просто заходит в воду, как в собственную могилу, и сразу начинает плыть. Баттерфляй. Его коронка. Конхо кривится. Смотреть на технику Сонхёна — всё равно что смотреть замедленное видео, где каждый гребок выверен до миллиметра. За три года он ни разу не видел, чтобы Сонхён сбился с ритма, захлебнулся, ударился ногой о перегородку. Робот, блин. Не человек. — Ан Гонхо, твоя стометровка на спине! — орёт тренер Пак с вышки. Конхо отталкивается и забывает про Сонхёна. На секундомер он смотрит редко. Не потому, что не волнуется — просто не хочет видеть, что Сонхён проплыл ту же дистанцию на полсекунды быстрее. Полсекунды, мать её. Столько длится один удар сердца, а на соревнованиях это вечность. Он выигрывал. Он проигрывал. В последний раз — проиграл. Восемь дней назад. На отборе в юниорскую сборную. Конхо до сих пор не может вспомнить тот заплыв без комка в горле. Не потому, что он занял второе место — с этим он смирился. А потому как смотрел на него Сонхён после финиша. Смотрел так, будто Конхо лично украл у него почку, а не путёвку на сборы. Но путёвка была одна. И тренер Пак отдал её Конхо. «Ты лучше работаешь с командой, Конхо. А Сонхён… он справится, у него ещё будет шанс». Конхо тогда кивнул. И поймал на себе взгляд Сонхёна — тяжёлый, ледяной, полный такого презрения, что захотелось провалиться в эту хлорную воду и не выныривать. Они не разговаривали после этого. Ни слова. Конхо пробовал подойти. Прямо в раздевалке, когда все ушли. Сказал что-то вроде «хён, прости, так вышло». Сонхён надевал куртку. Даже не посмотрел в его сторону. — Ты не виноват, что ты бездарь, — ответил он тихо, почти ласково. — Виноват тот, кто этого не замечает. Конхо тогда не нашёлся, что сказать. Просто стоял и смотрел, как Сонхён выходит, хлопнув дверью. На следующей тренировке он сделал вид, что ничего не было. Улыбался громче обычного, хлопал по спинам других парней, ржал над шутками, которые на самом деле не были смешными. А Сонхён плавал на своей дорожке и не поднимал головы. Вот так они и живут уже больше недели. В одном бассейне. В одной команде. В параллельных вселенных, которые пересекаются только в моменты, когда Конхо случайно забрызгивает чужую дорожку. Сегодня это случилось на тридцатой минуте. Конхо отрабатывал поворот — резко, грязно, с плеском, который разошёлся веером по воде. Несколько капель долетели до лица Сонхёна. Тот остановился. Снял очки. Повернул голову. И сказал одну фразу. Тихо. Спокойно. Так, что услышал только Конхо и, возможно, мёртвая рыба под бортиком: — Если ты не умеешь плавать чисто — иди в аквааэробику к бабкам. В другой день Конхо засмеялся бы. Или огрызнулся. Но сегодня спина болела, он не выспался, и внутри копилось какое-то тупое, беспомощное бешенство. — А если ты не умеешь жить с людьми — иди в монастырь, — ответил он. — Там тебя точно оценят. Все молчат, никто не брызгается. Сонхён чуть склонил голову набок. Посмотрел на Конхо так, будто изучал редкий вид инфузории. — Остроумно. Репетировал перед зеркалом? — А ты перед зеркалом тренируешься быть мудаком, или это врождённое? — Врождённое, — Сонхён снова натянул очки. — К счастью для тебя, я не виноват, что ты нарываешься. Он ушёл под воду, даже не дав Конхо ответить. Конхо вылез из бассейна раньше времени. Сел на лавочку, сжал пальцами край, дыша так, будто только что проплыл километр. Мелкая дрожь бежала по ногам — то ли от холода, то ли от злости. Он смотрел на воду. На тёмную, неподвижную фигуру, которая разрезала дорожку за дорожкой, не сбавляя темпа. — Сука, — прошептал Конхо без всякой злобы. Просто устало. Просто потому, что других слов не осталось. Тренер Пак свистнул перерыв. Сонхён вылез последним. Даже не посмотрел в сторону Конхо — прошёл к раздевалке, оставляя мокрые следы. Конхо смотрел ему вслед. На острую линию лопаток под мокрой тканью гидрофутболки. На то, как вода стекает с затылка по шее, собирается в капли на выступающих позвонках. Он отвёл взгляд первым. Потому что смотреть было слишком долго. И потому что в груди неприятно кольнуло — не жалость, нет. Какое то глухое раздражение. — Конхо, — окликнул его кто-то сзади. Конхо обернулся. Пак Минджун, его сосед по шкафчикам, стоял с полотенцем на плече и смотрел с привычной полуулыбкой. Минджун всегда был нейтральным. Дружил и с Конхо, и с Сонхёном — настолько, насколько это вообще возможно. Выступал в роли амортизатора, когда они слишком близко подходили к грани. — Ты чего скис? — спросил Минджун, кивая в сторону раздевалки. — Опять поругались? — Мы не ругались, — буркнул Конхо. — Мы просто существуем в одном пространстве. Это уже бой. Минджун хмыкнул, но ничего не сказал. Просто похлопал Конхо по спине и ушёл. Конхо остался сидеть на лавочке, пока вода в бассейне не успокоилась совсем. Хлорный запах въедался в ноздри. В динамиках заиграла какая-то старая баллада — тренер Пак включал музыку на заминке. --- После утренней тренировки «Тэхан» пустеет ровно на два часа. Уборщица Ким тянет швабру по мокрому кафелю, в динамиках всё та же старая баллада, и солнечный свет через грязные окна падает на воду такими полосами, что бассейн становится похож на церковь. Только вместо алтаря — вышка судьи, а вместо свечей — блеск хлорки. Конхо не ушёл домой. Он сидит на трибуне, на третьем ряду, где пластиковые сиденья треснутые и никто не видит его лица. Под ногами — сумка с мокрой формой, из которой натекла лужа. Он даже не переоделся нормально — натянул толстовку поверх гидрофутболки, и теперь ему холодно, но лень шевелиться. В голове всё ещё звучит голос Сонхёна. «Если ты не умеешь плавать чисто, — иди в аквааэробику к бабкам». Обычно такие вещи скатываются с Конхо как вода с резины. Он сам любит подъёбывать, сам умеет ответить так, что у оппонента отвисает челюсть. Но сегодня зацепило. Не потому что обидно. А потому что в голосе Сонхёна не было злорадства. Не было желания уколоть. Была какая-то усталая констатация факта. Как если бы врач сказал «у вас простуда» — без эмоций, просто диагноз. И это бесило ещё больше, чем если бы он орал и размахивал руками. Конхо трёт переносицу, смотрит на воду. Вот она, ровная, гладкая, как чёрное зеркало. Через час сюда придут малыши из младшей группы, и вода превратится в кипяток из-за их визга. Но сейчас — тишина. И Конхо думает о том, как хорошо, что Сонхёна здесь нет. Как хорошо, что можно просто сидеть и не видеть его тупую серьёзную рожу. — Ты всё ещё здесь? — голос сзади заставляет его вздрогнуть. Обернувшись, Конхо видит Минджуна. Тот стоит в проходе между рядами, жуёт банан, и на его лице написано лёгкое недоумение. — А ты? — переспрашивает Конхо. — Я забыл наушники в раздевалке, — Минджун пожимает плечами. — А ты чего расселся? Конхо не хочет говорить правду. Он вообще не хочет говорить. Но Минджун — тот редкий человек, которому можно не врать. Не потому, что они такие друзья. А потому что Минджун никогда не задаёт лишних вопросов. Он просто жуёт банан и смотрит. — Думаю, — наконец выдавливает Конхо. — О чём? — О том, как "выносят" некоторые люди. Минджун смеётся. Негромко, скорее выдыхает воздух носом. — Ты сейчас про Ом Сонхёна? Конхо не отвечает. Это ответ. Минджун садится рядом. От него пахнет дешёвым шампунем и бананом. Он какое-то время молчит, потом говорит: — Он бесит, да. Но ты не бери в голову. — Легко тебе говорить, — бурчит Конхо. — Ты с ним рядом даже не плаваешь. — И слава богу, — Минджун усмехается. — Я бы тоже не вывез. Конхо криво улыбается. Хоть кто-то его понимает. Минджун доедает банан, кидает кожуру в урну метрах в пяти — попадает. Встаёт, отряхивает джинсы. — Ладно, бывай. До вечера. — Ага. Минджун уходит. Конхо остаётся один. Он смотрит на часы. До вечерней тренировки ещё пять часов. Можно съездить домой, поесть, поспать. Но он не хочет. Дома мать будет задавать вопросы: «как тренировка? что ел? почему такой кислый?» — а он не в том состоянии, чтобы притворяться. Он спускается вниз, к раздевалкам. Решает хотя бы переодеться в сухое. Дверь в мужскую раздевалку приоткрыта. Конхо заходит. Темно, если не считать тусклой лампы над раковиной. Шкафчики закрыты. Где-то капает вода — то ли душ, то ли труба. Конхо идёт к своему шкафчику, открывает его, достаёт сухую футболку. И тут он замечает, что шкафчик Сонхёна не закрыт до конца. Щель такая, что видно содержимое. Конхо смотрит на эту щель. Он знает, что не должен смотреть. Но ему интересно, что там внутри. Не потому, что он хочет узнать Сонхёна поближе. А потому что хочет найти ещё один повод поржать над ним. Наверняка там какой-нибудь идиотский ежедневник с мотивационными цитатами или дневник питания с калориями до седьмого знака. Он приоткрывает дверцу. Внутри — чистота. Всё разложено по полочкам: сменная футболка, шампунь в маленькой бутылочке, запасные очки для плавания, книга. Конхо наклоняется, чтобы прочитать корешок. «Три товарища» Ремарка. На корейском. Потрёпанное издание, с закладкой на середине. Конхо хмыкает. Ремарк. Серьёзно? Этот чудак читает Ремарка? Конхо ожидал увидеть что-то вроде «Как завоевать друзей и оказывать влияние на людей» — хотя кого он обманывает, Сонхён не хочет завоевывать друзей. Или учебник по плаванию. Может Библию. А тут — какая-то старая книга про любовь и смерть. Конхо закрывает шкафчик. Садится на скамейку напротив и какое-то время сидит, глядя в одну точку. Ему вдруг становится смешно. Представил, как Сонхён сидит где-нибудь в углу и читает про то, как все страдают, с этим своим каменным лицом. Наверное, даже не улыбается над шутками, если они там есть. «Точно чудак», — думает Конхо. И в этом нет ни капли тепла. Только насмешка. Он переодевается, бросает мокрую футболку в ту же сумку. Выходит из раздевалки, даже не оглядываясь. В коридоре сталкивается с уборщицей Ким. — Ан Конхо, ты ещё не ушёл? — спрашивает она. — Ухожу, — отвечает он. — Передай привет маме. Он кивает и выходит на улицу. Августовский Сеул дышит жарой и выхлопными газами. Конхо сует руки в карманы толстовки и идёт к автобусной остановке. Мысли в голове — как мухи: то одна, то другая. «Ремарк. Серьёзно?» Он не знает, почему это застряло в голове. Может быть, потому что это так нелепо. Так не вяжется с образом «серьёзного мальчишки». А может, потому что Конхо сам никогда не читал ничего сложнее комиксов, и ему непонятно, как можно тратить время на эту херню. Одно он знает точно: даже если Сонхён читает Достоевского в оригинале, он всё равно мудак. И ненависть от этого не становится меньше. Через четыре часа они снова увидятся. И снова будут плавать в соседних дорожках. И снова не скажут друг другу ни слова. И это устраивает Конхо. Полностью.