Неравные

Он проснулся от того, что в комнате было светло. Не серым, утренним, разбавленным светом, который сочился сквозь занавески все последние недели. А настоящим, золотистым, почти летним — сентябрьское солнце, прорвавшись сквозь тучи, лежало на полу тёплыми квадратами, и пылинки танцевали в воздухе, пойманные в эти лучи. Сонхён лежал на спине, смотрел в потолок и не понимал, который час. А потом понял: он спал. По-настоящему. Глубоко. Без снов, без паники, без того липкого ужаса, который душил его каждую ночь после того, как он узнал про маму. Он просто лежал и чувствовал, как тело отдыхает — тяжёлое, расслабленное, живое. Он повернул голову. Конхо спал рядом. На спине, раскинув руки в стороны, словно в полёте. Одеяло съехало на пол, и он лежал поверх простыни в одной футболке и джинсах — так и не переоделся вчера. Лицо было расслабленным, без привычной улыбки, без напряжения. Губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, тихое. Волосы разметались по подушке — тёмные, спутанные, с каким-то завитком на макушке, который торчал вверх. Сонхён смотрел на него и вспоминал вчерашнее. Как писал «эй». Как не мог дышать. Как сидел на полу, сжавшись в комок, и слёзы текли по щекам, а внутри всё кричало от страха. Как Конхо приехал — запыхавшийся, в мятой толстовке, с мокрыми волосами. Как сел рядом на кровать, взял его за руки, заставил смотреть на себя. Как дышал вместе с ним — глубоко, ровно, терпеливо. Как сказал: «Я не могу вылечить твою маму, не могу забрать твой страх, не могу сделать так, чтобы ты не плакал. Но я могу быть здесь». А потом они лежали рядом. Конхо сказал: «Не уйду». И не ушёл. Сонхён осторожно сел. Простыня зашуршала, кровать скрипнула. Конхо не проснулся — только нахмурился во сне, повернул голову на другой бок и снова затих. Сонхён постоял, глядя на него. На плечи, которые когда-то казались ему чужими. На руки, которые вцепились в подушку. На лицо, которое он теперь знал лучше, чем своё. Он тихо вышел из комнаты, притворив дверь. На кухне было тихо. Мамина дверь закрыта — она в больнице. Сонхён включил чайник, достал две кружки. Заварку. Пока чайник грелся, он стоял у окна и смотрел на улицу. За окном было утро. Двор был пуст, только кошка перебежала дорогу, да пенсионерка выгуливала маленькую собачку в красном свитере. Всё как всегда. Обычное утро. А внутри — необычно. Словно что-то сдвинулось, перестроилось, встало на свои места. Не до конца, но начало. Чайник закипел. Сонхён заварил чай, разлил по кружкам. Поставил одну на стол, другую взял в руки и пошёл обратно в комнату. Конхо не спал. Сидел на кровати, взлохмаченный, тёр глаза кулаком, как маленький. Увидел Сонхёна с кружкой — улыбнулся. Спросонья улыбка была кривой, не такой, как обычно, но от этого ещё более тёплой. — Ты чего встал так рано? — спросил Конхо, голос хриплый, со сна. — Не спится, — сказал Сонхён. — Не ври, — Конхо взял кружку, отпил, поморщился — горячо. — Ты выспался. Я видел. Ты спал как убитый. — Не видел, — Сонхён сел на край кровати, рядом. — Видел. Я проснулся в пять утра, думал, ты тоже не спишь. А ты спал. Даже не шевелился. — Зачем ты в пять утра проснулся? — Проверял, всё ли с тобой в порядке. Думал, может, снова паничку словишь. — И она вернулась бы? — Не знаю. Но я хотел быть рядом, если что. Сонхён смотрел на него. На кружку в его руках, на отросшую чёлку, которая лезла в глаза. И думал: «Когда это случилось? Когда он стал для меня важнее всех? Когда перестал быть врагом?» — Всё в порядке, — сказал Сонхён. — Теперь. — Теперь — да, — Конхо посмотрел на него серьёзно. — Неделю назад было не так. Сонхён кивнул. Они допили чай молча. Сидели рядом, плечо к плечу. Сонхён чувствовал тепло чужого тела через ткань футболки. И не отодвинулся. — Поедем в больницу? — спросил Конхо. — Поедем, — ответил Сонхён. Он встал, убрал кружки. Когда вернулся, Конхо уже обувался в прихожей. — Слушай, — сказал Конхо, завязывая шнурки. — Ты вчера сказал, что я приехал, и это уже помощь. Я хочу, чтобы ты знал: я не потому приехал, что чувствовал себя обязанным. Я приехал, потому что мне не всё равно. Сонхён замер. Взял свою куртку, но не надел. — Я знаю, — сказал он. — Откуда? — Потому что ты не умеешь врать. Твоё лицо всегда всё говорит. Конхо усмехнулся. — Моё лицо? Это у тебя лицо — каменная маска. А моё — открытая книга. — Открытая книга с картинками, — сказал Сонхён. Конхо посмеялся. Они вышли из дома. На улице было свежо, но солнце уже поднялось, и воздух обещал быть тёплым. Конхо поймал такси, открыл дверцу. Сонхён сел, Конхо — рядом. Всю дорогу молчали. Сонхён смотрел в окно, Конхо — на свои руки. Но молчание не было тяжёлым — оно было задумчивым, спокойным. --- В больнице они поднялись на третий этаж. Конхо, как обычно, остался в коридоре — сел на пластиковый стул, достал телефон. Сонхён зашёл в палату. Мама лежала на койке, бледная, с капельницей в правой руке. Левая рука была свободна, и когда она увидела Сонхёна, сразу протянула её, слабо сжала его пальцы. — Сынок, ты пришёл. — Пришёл, мам. Он сел на стул у кровати, взял её руку в свои. Рука была холодной, тонкой, но живой. Мама дышала ровно, без хрипов. На лице — не та серая бледность, что была в день операции, а что-то более живое, розоватое даже. — Ты сегодня лучше выглядишь, — сказал Сонхён. — Глаза блестят. — Врач сказал, анализы хорошие. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то детское, почти счастливое. — Меня скоро переведут в обычную палату. А потом домой. — А потом домой, — повторил Сонхён. — Я буду за тобой ухаживать. — Ты и так ухаживаешь. Суп варишь, стираешь... — Суп я не варю. Я разогреваю. — Это тоже уход. Она замолчала, посмотрела на дверь. Сонхён знал, что она сейчас скажет. — Тот парень, который в прошлый раз с тобой приходил, — спросила она. — Он в коридоре? — Да. — Позови его. Хочу познакомиться. Сонхён замер. — Зачем? — Ну как зачем? Хочу посмотреть на того, кто моего сына по ночам спасает. Хочу в глаза ему посмотреть. — Он не спасает, — сказал Сонхён. — Спасает. Иначе ты бы не привёл его сюда. Сонхён хотел возразить, но не нашёл слов. Потому что мама была права. Конхо спасал. Не маму — его. И это было важнее. Он встал, вышел в коридор. Конхо сидел на стуле, листал телефон. Увидел Сонхёна — отложил. — Пойдем, — сказал Сонхён. — Куда? — В палату. Мама хочет с тобой познакомиться. Конхо поднял бровь. Его лицо — смесь удивления и лёгкого испуга — было таким забавным, что Сонхён чуть не улыбнулся. Но он только кивнул. Конхо встал, поправил воротник куртки — жест, который Сонхён никогда не видел у него раньше, — и зашёл в палату. Мама смотрела на него внимательно, с той особенной теплотой, которая бывает только у матерей, когда они видят тех, кто важен для их детей. Она изучала его лицо, руки, как он стоит — ровно, не сутулясь, но и не напыщенно. — Так ты и есть Конхо? — спросила она. — Да, — Конхо слегка поклонился. — Ан Конхо. Приятно познакомиться. — Мне тоже очень приятно. — Она кивнула на стул рядом с кроватью. — Садись. Конхо сел. Сонхён остался стоять у стены, скрестив руки на груди. — Сынок, не стой как истукан, — сказала мама. — Тоже садись. Сонхён сел на стул с другой стороны. Получилось — они с Конхо по бокам от кровати, как охрана. Мама смотрела на них, потом засмеялась — тихо, слабо, но искренне. — Вы похожи на двух телохранителей. — Он и есть телохранитель, — сказал Сонхён, кивнув на Конхо. — В пятницу дрался за меня. — Я слышала, — мама перевела взгляд на Конхо. — Спасибо, что заступился. — Он сам за себя постоял бы, — сказал Конхо. — Я просто помог. — Хороший ты, — сказала мама. — Я сразу вижу. Сонхён почувствовал, как к лицу прилила кровь. Он не знал, почему краснеет, но краснел. Конхо, кажется, тоже — у него порозовели кончики ушей. — Надеюсь, вы будете поддерживать друг друга, — сказала мама. — Будем, — сказал Конхо. Тихо, но уверенно. Сонхён ничего не сказал. Только кивнул. Маму выписали через две недели. Сонхён встретил её у больницы с маленьким букетом — астрами, в синей бумажной обёртке. Он долго выбирал цветы — ходил вокруг лотка, нюхал, трогал лепестки. Продавщица смотрела на него с улыбкой. Он купил те, которые показались ему самыми яркими. Мама вышла из дверей, щурясь от солнца. В пальто, с сумкой через плечо, с новым платком на голове — волосы ещё не отросли после химии. Она увидела цветы, улыбнулась. — Ты у меня молодец, — сказала она. — Мам, это просто цветы, — сказал Сонхён, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Не просто цветы. Это знак, что ты меня любишь. Сонхён промолчал. Взял у неё сумку, посадил в такси, сел рядом. Дома она сразу пошла на кухню. Поставила цветы в вазу, долго смотрела на них, поправляла стебли. Сонхён стоял в дверях, смотрел. — Ну что, — спросила она, не оборачиваясь, — когда твой Конхо придёт в гости? — Ой мам, почему сразу мой, — сказал Сонхён. И изобразил рожицу. — Конечно, не твой. Я просто так спросила. Она повернулась, и Сонхён увидел в её глазах ту знакомую, тёплую хитрость, которая была у неё всегда — до болезни. И сердце сжалось от радости. — Завтра придёт, — сказал Сонхён. — Я так и знала. Следующие несколько недель были самыми обычными в жизни Сонхёна. И самыми необычными. Тренировки. Учёба. Тренировки. Мама каждый день готовила ужин — сначала простые супы, потом что-то посложнее. Она восстанавливалась медленно, но верно. Врачи говорили: «Анализы хорошие, ремиссия устойчивая». Сонхён перестал вздрагивать, когда звонил телефон. Конхо приходил в гости сначала раз в неделю, потом чаще. Сидел на кухне, пил чай с мамой, слушал её истории. Она рассказывала про молодость, про то, как встретила папу, про то, как Сонхён в детстве боялся воды. Конхо слушал внимательно, задавал вопросы. Сонхён сидел рядом и краснел. — Он что, правда боялся? — спросил как-то Конхо. — Ужасно, — сказала мама. — В бассейн шёл с плачем. — Мам, хватит, — сказал Сонхён. — Ой, да ладно. Он просто боится, что ты узнаешь его слабые места. — Я уже знаю все его слабые места, — сказал Конхо. Сонхён посмотрел на него. Конхо смотрел в ответ — спокойно, открыто. Сонхён хотел спросить: «Какие, например?» — но не спросил. Потому что боялся услышать ответ. Однажды вечером, когда они сидели втроём, мама сказала: — Конхо, оставайся на ужин. — Не надо, — сказал Сонхён. — Я не тебя спрашиваю. Конхо засмеялся. — Останусь, — сказал он. Они ели суп, который мама варила весь день. Говорили о плавании, о соревнованиях, о тренере Паке. Конхо рассказывал смешные истории про Чанхо, про то, как тот на тренировке перепутал дорожки и чуть не врезался в Джихуна. Мама смеялась до слёз. Сонхён смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. Спокойствие. После ужина Конхо помог помыть посуду. Стоял у раковины, вытирал тарелки полотенцем. Мама сидела за столом, смотрела на них. — Сынок, он очень хороший, — сказала она, когда Конхо вышел в коридор обуваться. — Знаю, — сказал Сонхён. — Ты его не упусти. Сонхён не ответил. Но когда Конхо уже открыл дверь, чтобы уйти, поймал его за рукав. — Завтра тренировка, — сказал Сонхён. — Не опаздывай. — Не опоздаю, — ответил Конхо. И улыбнулся. --- Чемпионат. В день соревнований бассейн гудел как растревоженный улей. Трибуны заполнились до отказа — родители, тренеры, чиновники. Сонхён стоял в раздевалке, натягивал гидрофутболку. Руки подрагивали. — Волнуешься? — спросил Конхо, крутя в руках очки. — Нет. — Врёшь. — Может быть. Конхо подошёл ближе, взял его за запястье. Пальцы были тёплыми. — Слушай меня. Мы это делали тысячу раз. Всё будет как на тренировке. Даже лучше. Потому что это чемпионат, и мы старались. Мы заслужили быть здесь. — А если нет? — Если нет — значит, будем работать дальше. Но я верю, что да. — Ты всегда веришь в лучшее? — С тобой — да. Они вышли к чаше. Свет заливал воду, и она казалась не тёмной, как всегда, а прозрачной, почти светящейся. Сонхён встал на свой этап — последний, четвёртый, баттерфляй. Конхо — на третий, на спину. Первый этап — брасс. Джихун отплыл ровно, но соперники из соседней команды ушли вперёд. Сонхён видел, как Джихун коснулся бортика — второй, с небольшим отставанием. Второй этап — кроль. Чанхо выложился по полной, сократил разрыв почти до нуля. Сонхён смотрел на табло — сотые, десятые, всё решалось на последних этапах. Конхо встал на тумбу. Сонхён стоял на своём месте, согнувшись, пальцы сжимали край. Он не смотрел на воду — он смотрел на Конхо. На его ладони, сжатые в кулаки. На напряжённые плечи. На то, как он переступает с ноги на ногу, настраиваясь. Судья поднял руку. — На старт! Конхо согнулся, взялся за край тумбы. — Внимание! Свисток. Конхо прыгнул. Сонхён не видел его в воде — он видел его спиной, слышал, как рассекается вода, как бьют ноги, как ровно и мощно работают руки. Конхо плыл. Спина — его коронка. И он делал её лучше, чем когда‑либо. На табло горели секунды. Отставание таяло. Конхо касался бортика — передача, и Сонхён уже не думал. Его тело прыгнуло раньше, чем мозг успел обработать сигнал. Вода обожгла лицо. Баттерфляй — самый энергичный, самый сложный стиль. Он требовал силы, ритма, терпения. Сонхён вынырнул, сделал первый гребок. Руки — вперёд, корпус — вверх, ноги — волной. Гребок, вдох, гребок, вдох. Он не слышал трибун, не видел соседних дорожек. Только вода, только воздух, который он хватал ртом, только мышцы, которые горели от напряжения. В голове — одна мысль: «Быстрее». На полпути он поравнялся с пловцом из соседней команды. Тот был справа — Сонхён чувствовал его, но не смотрел. Он смотрел вперёд, на чёрную линию на дне, которая вела к финишу. На последних двадцати метрах он включил спурт. Всё, что осталось. Боль в плечах, огонь в лёгких, пульс в ушах. Он не сбавлял. Он коснулся бортика и услышал, как взорвались трибуны. Первым. Победа. Он вылез из воды, тяжело дыша. Ноги подкашивались. Кто-то обнимал его, кто-то хлопал по спине. Он не видел лиц. Он смотрел на Конхо. Конхо стоял у бортика, мокрый, счастливый. Улыбался во все зубы. И уже нёсся к нему. Вечером мама устроила ужин — с пирогом, с салатом, с чаем в большом заварном чайнике, который она доставала только по праздникам. Конхо пришёл с цветами — белыми хризантемами, которые купил в ларьке у метро. — Это вам, — сказал он маме. — Ой, спасибо, — она взяла букет, прижала к груди. — Какие красивые. — Не за что. Сонхён смотрел на них и не верил, что это происходит на самом деле. Мама здорова. Конхо рядом. Всё хорошо. — Ну что, садитесь за стол, — сказала мама. — Я сейчас пирог принесу. Она ушла на кухню. Конхо сел напротив Сонхёна. — Твоя мама — замечательная, — сказал он. — Знаю. — Она вчера звонила мне. Сонхён замер. — Что? Зачем? — Сказала, что хочет пригласить меня на день рождения. И спросила, что я люблю есть. Сонхён закрыл лицо руками. — Боже. — Что? — Конхо засмеялся. — Мне приятно. — Она ко всем пристаёт. — Значит, я теперь как «все», — сказал Конхо. Сонхён убрал руки от лица, посмотрел на него. — Ты не «все», — сказал Сонхён. — Ты особенный. Слова вырвались сами. Он не планировал их говорить. Они просто вышли. Конхо не ответил. Но Сонхён заметил, как дрогнули его губы. Как он сжал пальцы на коленях. — Пирог готов! — раздался голос мамы из кухни. Она вошла с пирогом в руках — золотистым, румяным, посыпанным сахарной пудрой. Поставила на стол, села рядом. — Наливайте чай. Сонхён, не стой, наливай. Он налил. Они сидели, ели пирог, разговаривали о всякой ерунде — о погоде, о докторе, о том, что скоро зима. Сонхён смотрел на маму, на Конхо, и впервые за долгое время чувствовал себя спокойно. Не «хорошо». Спокойно. После ужина Конхо собрался домой. Мама чмокнула его в щёку, сказала: — Заходи почаще. — Обязательно, — ответил Конхо. Сонхён вышел проводить его. В подъезде было тихо — лампочка перегорела, свет не горел. — А ты меня поцелуешь? — спросил Конхо. — Что? — Сонхён не понял, замер. — Твоя мама меня поцеловала. Ты нет. — Она поцеловала тебя в щёку. Это этикет. — А ты не хочешь соблюдать этикет? Сонхён смотрел на него в темноте. Сердце колотилось. — Ты идиот Конхо, — сказал он. Они вышли на улицу. Было прохладно, на небе зажигались первые звёзды. Фонари светили жёлтым, и асфальт блестел после вечернего дождя. — Пойдём, — сказал Конхо. — Посидим. Он сел на лавочку у подъезда. Сонхён сел рядом. Ту самую, на которой он сидел, когда Конхо приезжал в первый раз — после больницы. Тогда было страшно, холодно, темно. Теперь — тепло. — Помнишь, как мы ненавидели друг друга? — спросил Конхо, глядя на небо. — Помню, — ответил Сонхён. — Я тогда думал: «Этот парень — самый высокомерный тип, которого я встречал». А потом оказалось, что ты просто боишься. — Боялся. — А теперь? Сонхён повернул голову. Посмотрел на Конхо. На его профиль, освещённый фонарём. На глаза, которые смотрели прямо на него. На губы — чуть приоткрытые, будто ждали ответа. — А теперь, — сказал Сонхён, и голос его дрогнул, но он не остановился, — мне кажется, что я люблю тебя. Слова вышли тихими, почти шёпотом. Конхо замер. Его лицо из спокойного стало удивлённым, потом растерянным, потом — тёплым. Он смотрел на Сонхёна, не отводя взгляда, будто проверял — не шутит ли тот. — Ты серьёзно? — спросил Конхо. Голос дрогнул — в первый раз за всё время, что они знали друг друга. — Я не шучу такими вещами. Конхо молчал секунду, потом улыбнулся — не той привычной, широкой улыбкой, а другой, тихой, почти нежной. Улыбкой, которую Сонхён видел всего раз: когда они сидели на крыше в Чхунджу, и Конхо смотрел на закат. — Я тоже, — сказал он. — Люблю тебя. Давно. Просто боялся сказать. — Боялся? — Сонхён усмехнулся, пряча смущение. — С твоей самоуверенностью? — Самоуверенность не спасает, когда речь о тебе. Они сидели, смотрели друг на друга. Сонхён чувствовал, как Конхо медленно пододвигается ближе. Их плечи коснулись, потом руки. — Можно? — спросил Конхо. — Что можно? — голос Сонхёна был чужим, хриплым. — Поцеловать тебя. Конхо наклонился. Медленно, будто давая время отстраниться. Сонхён не отстранялся. Он чувствовал чужое дыхание на своих губах, тепло. Чувствовал, как чужая рука осторожно коснулась его щеки — пальцы скользнули по скуле, замерли. Их губы встретились. Не резко, не по-юношески торопливо. Мягко, неуверенно, как будто оба боялись сделать что-то, что испортит этот момент. Сонхён закрыл глаза. Поцелуй был коротким — всего секунда, может, две. Но за эти секунды мир перестал существовать. Не стало фонарей, звёзд, улицы, маминой квартиры за спиной. Остался только Конхо — его губы, его пальцы на щеке, и его дыхание. Конхо отстранился первым. Открыл глаза, посмотрел на Сонхёна. И улыбнулся — той самой широкой, счастливой улыбкой, от которой у Сонхёна всегда сжималось сердце. — Ты покраснел, — сказал он. — Нет, — соврал Сонхён, чувствуя, как горят щёки. — Покраснел. Ты вообще красный, как помидор. — Заткнись. — Никогда не видел тебя таким. — Конхо, заткнись, пожалуйста. Конхо засмеялся — громко, открыто, запрокинув голову. Сонхён смотрел на него и думал: «Я люблю этого дурака». — Ты идиот, — сказал он. — А ты меня любишь, — ответил Конхо. — Это не даёт тебе права меня дразнить. — Даёт. Это главная привилегия. Они сидели на лавочке, смотрели на звёзды. Сонхён чувствовал, как Конхо взял его за руку — просто так, без спроса. И не отпускал.