Неравные

Он проснулся от того, что за окном было серо. Не светло и не темно — так, середина между ночью и утром, когда непонятно, который час и стоит ли вообще вставать. Сонхён лежал на спине, смотрел в потолок и пытался вспомнить, что ему снилось. Не вспомнил. Осталось только липкое чувство тревоги, которое не проходило уже несколько дней. Или недель. Он уже не различал. Часы на тумбочке показывали половину седьмого. Воскресенье. Эстафета. Он сел, спустил ноги на пол. Правое плечо отозвалось тупой, ноющей болью — вчера, в субботу, он почти не двигался, и боль затихла до смутного напоминания. А сегодня утром она вернулась, будто хотела сказать: «Я здесь. Я никуда не делась». Сонхён потянулся, поморщился, замер на секунду. Вспомнил пятницу. Как они с Конхо вцепились в тех троих. Как Сокджин ударил Конхо в челюсть, и тот упал. Как Сонхён бежал, не чувствуя ни земли под ногами, ни боли в плече, — просто бежал и бил. Сначала кулаком, потом локтем, потом снова кулаком. Он не помнил лиц тех, кого ударил, только ощущение — глухое, твёрдое, чужое. А потом была раздевалка. Скамейка. Аптечка. Он брал вату, смачивал перекисью, касался лица Конхо. Разбитая губа — кровь уже запеклась, но он всё равно аккуратно промокнул. Скула — фиолетовая, распухшая. Над бровью — царапина, неглубокая, но длинная. Конхо сидел смирно, только иногда вздрагивал, когда Сонхён нажимал слишком сильно. И в какой-то момент Конхо на него посмотрел. Не так, как смотрят на друга. Не так, как смотрят на врага. А как-то по-другому. Он тогда сделал вид, что не заметил. Но заметил. И до сих пор не знал, что это значило. Может, ничего. Может, Конхо просто устал. Или замечтался. Он встал, натянул джинсы, футболку. В зеркале в прихожей — бледное лицо, тёмные круги под глазами, растрёпанные волосы. Сонхён посмотрел на своё отражение и подумал: «Ты сегодня должен выиграть эту эстафету. Не для тренера, не для рейтинга. Для мамы». Мама. Она лежала в больнице. В пятницу уехала — плановая проверка, сказала. «Сынок, я в больницу, плановая проверка, послезавтра вернусь». Сонхён тогда спросил: «Всё нормально?» Она ответила: «Всё отлично». Он хотел сказать: «Не обманывай меня», — но не сказал. Она всегда так. Улыбается, говорит «всё хорошо», а потом через месяц оказывается, что анализы плохие, нужна новая операция, и ремиссия — это просто перерыв, а не победа. Сонхён давно перестал верить в её «всё хорошо». Но продолжал надеяться. На кухне он налил стакан воды, выпил залпом. Поставил стакан на стол, задел краем записку, прилипшую к магниту. «Сынок, не голодай. Я скоро вернусь. Люблю тебя». Он прочитал её уже в двадцатый раз. Сложил вчетверо, сунул в карман. В этом кармане уже побывало штук пятнадцать таких — за два года. Он их не выбрасывал. Хранил. Когда мама поправится, он вставит их в рамку и повесит на стену. Телефон завибрировал на столе. Конхо. Конхо: Ты встал? Или я тебя разбудил? Сонхён посмотрел на экран. Конхо писал ему в полвосьмого утра в воскресенье. Значит, тоже не спал. Или проснулся специально, чтобы написать. Сонхён: Давно. Конхо: А я только глаза открыл. Ты на эстафету едешь? Сонхён: Скоро. Конхо: Давай в бассейне встретимся, передачу ещё раз пройдём? Я вчера всю ночь думал, что сбиваю ритм на последних метрах. Мне кажется, я руку слишком сильно захлестываю. Сонхён смотрел в экран. Конхо не сбивал ритм. Конхо плыл ровно, как машина. Конхо просто искал повод, чтобы приехать пораньше и увидеть его. Сонхён это знал. И почему-то это знание не раздражало. Сонхён: Не сбиваешь. Конхо: Сбиваю. Я чувствую. Приедешь пораньше? Сонхён: Приеду. Конхо: Отлично. Я буду через час. Конхо: Ты в порядке? Сонхён не ответил. Потому что не знал, что сказать. В порядке ли он? Мама в больнице с «резким ухудшением», которого ещё нет, но оно может быть. От этой мысли сводило живот. А он едет на эстафету, как будто ничего не случилось. Он убрал телефон, взял сумку, проверил: очки, шапочка, полотенце, сменная футболка. Всё на месте. Выходя из квартиры, он задержался на пороге. Посмотрел на пустой коридор, на закрытую дверь маминой комнаты. И тихо сказал: — Удачи, мам. Я выиграю. На улице было свежо, но не холодно. Сентябрь. Дождь прошёл ночью, асфальт блестел, лужи отражали серое небо. Ветер срывал с деревьев первые жёлтые листья, швырял их под ноги. Сонхён шёл к остановке и думал о тостах с корицей. О том, что сегодня вечером он заберёт маму из больницы, они купят хлеб, сделают тосты. Она любит тосты с корицей. Он нет. Но он их ел. Потому что она просила. На остановке он сел на скамейку, положил сумку на колени. Автобус должен был подойти через семь минут. Он достал телефон — новых сообщений не было. Пролистал чат с Конхо вверх, до пятницы. До того, как всё случилось. Конхо: Ты домой? Сонхён: А ты думал, я в бассейне ночевать останусь? Конхо: Не знаю. Ты странный. Сонхён: Я всегда странный. Конхо: Это да. А потом Конхо написал: «Спасибо, что заступился. Я не забуду». Сонхён тогда не ответил. Не потому, что не хотел — не знал, как. Слова были слишком маленькими для того, что он чувствовал. А он не умел делать их большими. Автобус подъехал. Сонхён зашёл, сел у окна, прижался лбом к стеклу. Город проплывал мимо — вывески, светофоры, люди с сумками. Он закрыл глаза. Внутри всё дрожало — не от холода, от предчувствия. Он не любил это чувство. Оно всегда появлялось перед чем-то плохим. Он открыл глаза. Наваждение прошло. Ровно настолько, чтобы он мог дышать. Бассейн встретил его шумом — голоса, плеск воды, свистки. Запах хлорки ударил в нос, и Сонхён вдруг подумал, что этот запах он знает лучше, чем запах дома. Дома пахнет мамиными духами и корицей. А здесь — хлоркой и чужим потом. И почему-то это не отвращало. Он переоделся в раздевалке, натянул гидрофутболку, плавки, шапочку. В зеркале — бледное лицо, тёмные круги. Сонхён посмотрел на себя и подумал: «Выглядишь как смерть. Но это ничего». Он поправил шапочку, надел очки, вышел. Конхо стоял у третьей дорожки, разминал шею. Синяк на его скуле стал жёлтым — почти незаметным. Губа зажила, остался только маленький розовый шрам. Конхо увидел Сонхёна и улыбнулся. И в этой улыбке было что-то такое, от чего у Сонхёна внутри что-то сжалось, а потом разжалось. — Явился! — крикнул Конхо через дорожку. — А я уж думал, ты решил не приходить. Бросить меня одного. Тогда бы Чанхо пришлось на твой этап вставать, а он, ты знаешь, батерфляй не любит. Мы бы проиграли, и я бы сказал всем, что это ты виноват. Сонхён подошёл ближе. — Чанхо батерфляй любит, — сказал он. — Просто он не любит, когда на него давят. — Ну, это мы все не любим, — Конхо усмехнулся. — Вопрос в том, как ты себя чувствуешь, когда на тебя давят. — Терпимо. — Ты всегда говоришь «терпимо». — Потому что всегда терпимо. Конхо замолчал, посмотрел на Сонхёна внимательнее. Улыбка сползла с его лица. — Ты какой-то бледный сегодня, — сказал он. — И вид у тебя, как у привидения из тех дорам, которые твоя мама смотрит. Не заболел? Температуры нет? — Нет, — сказал Сонхён. — Просто не выспался. — Из-за эстафеты? Я же сказал — не парься. Мы сто раз это делали. Сто раз. Ты меня, я тебя. Касание — прыжок. Всё отработано до автоматизма. — Я не парюсь, — ответил Сонхён. И замолчал. Потому что не хотел говорить, что всю субботу думал о маме. Не хотел говорить, что сегодня у неё анализы. Не хотел говорить, что боится. Он вообще не хотел говорить. Конхо шагнул ближе — так, что они оказались почти вплотную. — Ладно, — сказал он тихо, чтобы никто вокруг не слышал. — Не хочешь говорить — не говори. Но если что — я рядом. Ты сам говорил в Чхунджу, что я тот, кому можно не врать. Помнишь? «Ты тот, кому я могу не врать». Так вот — не ври. Хотя бы сейчас. Сонхён смотрел на него. На его глаза — тёмные, серьёзные, без привычной насмешки. На шрам на губе. На синяк на скуле. Он хотел сказать: «Мама в больнице. Я боюсь». Но не сказал. Только кивнул. — Пойдём передачу отработаем, — сказал он. — Пойдём, — ответил Конхо. Они вошли в воду. Холодно. Всегда холодно. Сонхён сделал несколько гребков, разогревая плечо. Боль была привычной — он почти не замечал её. Конхо ждал на четвёртом этапе. — Давай, — сказал он. Сонхён оттолкнулся от бортика, проплыл до середины дорожки, развернулся, коснулся. Конхо прыгнул. Им не нужно было считать — они чувствовали. Рука касалась бортика ровно в тот момент, когда другой уже отрывался от тумбы. Как будто они были одним механизмом. Они сделали это три раза. Потом вылезли. — Ноль одна, — сказал Конхо, вытирая лицо полотенцем. — Идеально. — Идеально, — повторил Сонхён. Они сели на скамейку. Вокруг бегали люди, тренеры кричали, кто-то смеялся. А они сидели и молчали. И это молчание было не пустым. Сонхён чувствовал локоть Конхо почти касающимся своего. И не отодвинулся. — Знаешь, — сказал Конхо, глядя на воду, — я вчера всю ночь не мог уснуть. Всё думал о пятнице. — О чём именно? — спросил Сонхён. — О том, как ты влез. Как ударил Сокджина. Ты тогда выглядел… не знаю. Страшно. Не для него — для меня. Я испугался, что тебя покалечат. — Не покалечили же, — сказал Сонхён. — Повезло. — Не повезло. Я просто быстрее. Конхо усмехнулся. Повернул голову, посмотрел на Сонхёна. — Ты всегда так уверен в себе? — Нет. Но в том, что касается драки — да. Конхо хотел сказать что-то ещё, но замолчал. Потому что тренер Пак подошёл и сказал: — Через десять минут старт. Готовьтесь. Они встали, разошлись по этапам. Эстафета началась ровно в десять. Сонхён стоял на четвёртом этапе, согнувшись, пальцы сжимали край тумбы. Он смотрел на спину Конхо — широкие плечи, напряжённые мышцы, тёмная ткань гидрофутболки. Он знал эту спину лучше своей. Сотни часов тренировок, соревнований, сборов. Она была для него ориентиром. Границей, за которой начиналась его работа. Первый этап — брасс. Джихун отплыл ровно, но пришёл вторым, проиграв три десятых. Сонхён видел, как Джихун вылез и, не глядя ни на кого, пошёл к лавочке. Он всегда так делал — замыкался, если что-то шло не по плану. Сонхён понимал его. Сам иногда чувствовал то же самое. Второй этап — кроль. Чанхо выложился по полной, сократил отставание до одной десятой. Конхо встал на тумбу. Судья поднял руку. — На старт! Конхо согнулся. — Внимание! Свисток. Сонхён не смотрел на воду — он слушал. Гребки — ровные, мощные. Дыхание — глубокое. На восьмидесяти метрах тренер свистнул — ускорение. Конхо прибавил. Сонхён подался вперёд. Касание. Он почувствовал его кончиками пальцев — короткий, чёткий удар о бортик. И прыгнул. Вода обожгла лицо. Он вынырнул, сделал первый гребок левой рукой, потом правой. Правая болела, но он не думал. Гребок — вдох, гребок — вдох. Он плыл, как учили — чисто, без плеска. Лёгкие горели, ноги напряглись. На стометровке он поравнялся с соперником. На ста двадцати — ушёл вперёд. На последних двадцати включил спурт — всё, что осталось. Коснулся бортика. Первым. Победа. Он вылез из воды, тяжело дыша, прижимая правую руку к груди. Вокруг закричали. Кто-то хлопнул его по здоровому плечу, кто-то заорал: «Сонхён, ты красавчик!» Он не слышал. Он смотрел на Конхо. Тот стоял у бортика, мокрый, улыбался. Показал большой палец. Сонхён кивнул. Он пошёл к скамейке. Надо было взять телефон. Мама должна была позвонить, сказать, что едет домой. Он взял телефон. Экран горел. Два пропущенных. С незнакомого номера. И голосовое сообщение. Сонхён нажал «прослушать». — Ом Сонхён? Это отделение онкологии больницы Святой Марии. У вашей мамы резкое ухудшение. Пожалуйста, приезжайте немедленно. Он смотрел на экран. Слова не складывались в смысл. «Резкое ухудшение» — что значит «резкое»? Вчера она звонила, говорила: «Всё хорошо». Сегодня утром он думал о тостах с корицей. А теперь — «резкое ухудшение». Он сунул телефон в карман, схватил сумку, рюкзак и пошёл к выходу. Не бегом — иначе упал бы. Быстрым, тяжёлым шагом, как сквозь воду. — Сонхён! — крикнул Конхо откуда-то сбоку. — Ты куда? Сейчас награждение! Сонхён не обернулся. Не мог. Если бы он обернулся, то увидел бы лицо Конхо — растерянное, встревоженное. И тогда он, возможно, не ушёл бы. А он должен был уйти. На улице он вызвал такси. Пальцы дрожали — он промахнулся мимо кнопки, нажал снова, попал. Машина приехала через три минуты. Сонхён сел на заднее сиденье, сжал лямку рюкзака. — В больницу Святой Марии, — сказал он. Голос был чужим — хриплым, пустым. — Понял, — сказал водитель и тронулся. Сонхён смотрел в окно. Город плыл мимо — вывески, светофоры, люди. Он не видел их. Он видел маму. Как она сидит на больничной койке, бледная, с капельницей в руке. Как улыбается — той улыбкой, которая разрывает сердце. Как говорит: «Всё хорошо, сынок». «Ремиссия», — сказал врач год назад. «Опасность миновала», — сказал он. Он врал. Или не врал. Может, опасность действительно миновала, но потом вернулась. А Сонхён не знал. Потому что мама не говорила. Потому что она никогда не говорила. — Побыстрее, пожалуйста, — сказал он водителю. Машина рванула с места. В больнице он вбежал в приёмный покой. Запах лекарств — резкий, тошнотворный. Белый свет, серые стены, спецэффекты дешёвых фильмов, только здесь это было по-настоящему. — Ом Хёджон, — сказал он медсестре. — Третий этаж, реанимация, — ответила она, даже не подняв головы. Сонхён не стал ждать лифт — побежал по лестнице. Ступеньки мелькали перед глазами, сердце колотилось так, что он чувствовал его ритм горле. На третьем этаже он толкнул дверь, чуть не упал, но удержался на ногах. Коридор. Белые стены, пластиковые стулья, и тишина — та самая больничная тишина, которая давит на уши. Сонхён подошёл к стойке. — Ом Хёджон, — повторил он. — Ваша мама в операционной, — сказала медсестра. — Её состояние, резко ухудшилось, и мы были вынуждены начать операцию в сию же минуту. — Когда её можно увидеть? — Когда операция будет окончена. Но и не точно. После ей нужен покой. Сонхён отошёл от стойки. Сел на ближайший стул. Положил сумку на колени. Сжал её. В голове — пустота. Он смотрел на белую стену, на дверь реанимации, на часы над дверью. Секундная стрелка дёргалась — тик-так, тик-так. Время шло, а он ничего не мог сделать. Достал телефон. Три сообщения от Конхо. Первое: «Сонхён, ты куда? Награждение через двадцать минут». Второе: «Ты чего убежал? С тобой всё нормально?» Третье: «Ответь, пожалуйста. Я волнуюсь». Сонхён смотрел на экран и не мог ответить. Пальцы застыли. Он убрал телефон. --- Конхо увидел сообщение только через час. В раздевалке он проверил телефон — Сонхён не отвечал на звонки. «Абонент недоступен». Конхо набрал снова — та же запись. Выругался сквозь зубы. В голове пронеслось: «Что, если что-то серьёзное? Что, если с ним самим что-то случилось?» Минджун спросил: «Ты чего такой дерганый?» — Сонхён убежал, не сказав ничего, — ответил Конхо, натягивая джинсы. — И трубку не берёт. — Может, дело срочное? — Может. Конхо набрал номер Сонхёна в десятый раз. По-прежнему недоступен. Он перебрал в голове всех, кто мог знать, где Сонхён. Юнхо. Друг детства. Конхо нашёл его контакт в телефоне — они обменялись номерами на сборах в Чхунджу. Набрал. — Алло? — голос Юнхо был сонным. — Юнхо, это Конхо. Сонхён пропал. Вернее, не пропал, но убежал с эстафеты, ничего не сказав, и не отвечает. Ты знаешь, что случилось? — Что? Нет, я ничего... — Юнхо замолчал. — А его мама? Она в больнице. Может, с ней что-то? Конхо внутренне похолодел. — Ты знаешь, в какой больнице она лежит? — Знаю. Больница Святой Марии, онкологическое отделение. Я туда звонил на днях, справлялся. Сонхён просил меня иногда созваниваться, если сам не может. Конхо записал адрес. На мгновение мелькнула мысль: «Я даже не знал, в какой больнице лежит его мама. Мы так много говорили о разном, но не об этом». Он отогнал её. Не до того. — Спасибо, Юнхо. Я еду. А ты? — Я тоже. Встретимся там. Конхо выскочил из раздевалки, поймал такси. Всю дорогу сжимал телефон, смотрел на карту. Машина ползла в пробках. Конхо казалось, что время остановилось. Он приехал первым. Забежал в больницу, нашёл третий этаж. Коридор был длинным, белым, бесконечным. В конце, на пластиковом стуле, сидел Сонхён. Один. Бледный. Неподвижный. Конхо подошёл. Остановился в двух шагах. — Сонхён. Тот поднял голову. Глаза красные — не от слёз, от бессонницы и ужаса. — Что случилось? — спросил Конхо. — Операция, — голос Сонхёна был безжизненным. — Мама в операционной. Сказали, состояние резко ухудшилось. Конхо сел рядом. Не спрашивал больше. Просто сидел. Сонхён смотрел на белую дверь. Конхо смотрел на Сонхёна. Через двадцать минут прибежал Юнхо — запыхавшийся, растрепанный. — Сонхён! — он подскочил, схватил его за плечи. — Ты как? — Нормально, — ответил Сонхён. — Не ври, — сказал Конхо и Юнхо одновременно. Они переглянулись. Юнхо сел с другой стороны от Сонхёна. Теперь они сидели втроём — Сонхён в центре, два молчаливых охранника по бокам. Конхо и Юнхо не разговаривали друг с другом. Ждали. Операция длилась четыре часа. Врач вышел уставший, в синей шапочке, с маской на шее. Сказал: «Операция прошла успешно. Состояние стабильное. Маму перевели в реанимацию. Сейчас она спит. Вы можете по одному заходить». Сонхён встал, пошёл к двери. Конхо хотел пойти с ним, но Сонхён покачал головой: — Я один. Потом. Сонхён зашёл, постоял у койки. Смотрел на её лицо — морщины вокруг глаз, синие вены на веках, дыхание ровное, слабое. Он дотронулся до её руки — холодная, худая. Подержал несколько секунд, потом убрал. — Я завтра приду, мам, — сказал тихо. — Ты только... не умирай. Он не знал, почему сказал это вслух. Может, чтобы услышать свои слова и поверить в них. --- В коридоре его ждали Конхо и Юнхо. Сидели на тех же пластиковых стульях, пили воду из автомата. — Ну как? — спросил Юнхо. — Спит, — сказал Сонхён. — Операция прошла нормально. Дальше посмотрим. — Ты домой? — спросил Конхо. — Да. — Я провожу. Юнхо хотел возразить — или предложить себя, — но посмотрел на Конхо, потом на Сонхёна и промолчал. Только кивнул. — Звони, если что, — сказал он, обнял Сонхёна на прощание и ушёл. Такси отъехало от больницы в тот момент, когда Сонхён перестал чувствовать свои пальцы. Они лежали на коленях — холодные, чужие, будто не его вовсе. Он не сжимал их в кулаки, не теребил край толстовки. Просто держал неподвижно, глядя, как за окном проплывают деревья, фонари, редкие пешеходы. Всё сливалось в одно серое пятно, и только иногда жёлтый свет уличной лампы выхватывал из темноты чью-то фигуру — женщину с сумками, мужчину с собакой, подростка на самокате. Конхо сидел рядом. У другой двери. Не касался, но Сонхён чувствовал его присутствие — как тепло от батареи зимой, когда до неё ещё не дотронулся, но она уже греет. Конхо молчал. Не потому, что не о чем было говорить, а потому, что слова сейчас только сломали бы ту хрупкую тишину, в которой Сонхён пытался собрать себя заново. Водитель не включал радио. Только дворники изредка проводили по стеклу — сухо, без дождя, просто от осевшей пыли. Шины шуршали по мокрому асфальту — дождь прошёл ещё днём, но лужи остались, и каждая машина оставляла за собой влажный след, который тут же исчезал в темноте. Сонхён смотрел на свои руки. Они лежали на коленях, неподвижные, как чужие. Он вспоминал мамину руку — худую, с синими прожилками вен, которая сжимала его пальцы, пока он сидел у её койки. Она сказала: «Сынок, завтра придёшь?» Он кивнул. Сказать ничего не мог — комок стоял в горле, и если бы он открыл рот, то, возможно, разрыдался бы прямо там, в палате, при медсестре, которая меняла капельницу. — Ты здесь? — спросил Конхо. Голос тихий, осторожный. Конхо не спрашивал «как ты» — он знал, что ответ будет ложью. Он спросил «ты здесь?», потому что Сонхён мог провалиться в себя и не вынырнуть. — Здесь, — ответил Сонхён. Не поворачивая головы. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Он слышал его краем уха и не узнавал. Конхо кивнул. И снова тишина. Автомобиль перестраивался из ряда в ряд, пропускал редкие машины, останавливался на светофорах. Сонхён считал про себя: красный — жёлтый — зелёный. Красный — жёлтый — зелёный. Это помогало не думать. Не думать о том, что мама осталась в той палате, одна, с капельницей в руке и с трубкой в носу. Не думать о том, что операция прошла успешно, но врач сказал «посмотрим завтра». «Посмотрим завтра» — эти слова были страшнее любого диагноза. Потому что означали: ничего не закончилось. Это продолжается. И никто не знает, сколько. — Ты бледный, — сказал Конхо. Не вопрос. Констатация. — Я всегда бледный, — ответил Сонхён. — Не всегда, — сказал Конхо. И голос его дрогнул — чуть-чуть, на самую малость. Сонхён услышал эту дрожь и вдруг понял: Конхо тоже боится. Не за маму — за него. За то, что Сонхён сломается. За то, что он не сможет собрать его обратно. Сонхён не нашёлся, что ответить. Потому что Конхо был прав. Не всегда. Раньше, когда мама была здорова, он был нормальным. Или когда они только начали тренироваться вместе и ненавидели друг друга — тогда он тоже был нормальным. Ненависть грела. А сейчас — только пустота. Конхо больше ничего не сказал. Сонхён чувствовал его взгляд — не на лице, на плече, на руке. Конхо смотрел и ждал. Не вопроса — знака. Хоть какого-то знака, что Сонхён не провалился в ту самую чёрную дыру, где не слышно ничего, кроме стука собственного сердца. Сонхён медленно повернул голову. Их взгляды встретились. Конхо сидел прямой, собранный, но под этой собранностью Сонхён видел усталость. И ещё что-то. Что-то, что появлялось только когда Конхо думал, что на него не смотрят. — Спасибо, — сказал Сонхён. — Что приехал в больницу. Что сел в такси. Что сидишь здесь. — Тебе не за что меня благодарить, — ответил Конхо. Голос глухой, ровный. — Есть за что. Конхо пожал плечами — едва заметно. Как будто это было неважно. Как будто он просто делал то, что должен был. Но Сонхён знал: Конхо ничего ему не должен. Такси свернуло в их район. Дома стали ниже, фонари — тусклее. Улицы пустыми, только кошки перебегали дорогу. Сонхён узнавал эти места: магазин, где они с мамой покупали хлеб, когда он был маленьким; скамейка, где она любила сидеть по вечерам, читая книгу, пока он играл в футбол с мальчишками из соседнего двора; дерево, под которым он ждал её, когда она задерживалась на работе. Всё знакомое. Всё чужое теперь. Как будто он смотрел на чужую жизнь. Машина остановилась у подъезда. Конхо протянул водителю купюру, не глядя на сдачу. Вышел первым, придержал дверцу. Сонхён вылез, зацепился ногой за порог, но удержался. Конхо ничего не сказал. Не подхватил. Только замедлил шаг, чтобы Сонхён поравнялся. У подъезда было темно. Лампочка на крыльце не горела — кто-то выкрутил или перегорела. Сонхён толкнул дверь, вошёл. Конхо — за ним. В подъезде пахло сыростью и кошками. Свет на первом этаже моргал — то загорался, то гас, отбрасывая жёлтые блики на стены с облупившейся краской. Кто-то нарисовал на одной из стен сердечко, и оно светилось в темноте, как пятно. Сонхён никогда не замечал его раньше. Лифт не работал. Табличка «сломан» висела криво, приклеенная скотчем. Сонхён начал подниматься первым. Медленно, тяжело переставляя ноги. Каждая ступенька давалась с трудом — не потому, что он устал физически, а потому, что тело отказывалось подчиняться. Конхо шёл сзади — на полступеньки ниже, и этот разрыв Сонхён чувствовал лопатками. Конхо не обгонял, не поддерживал. Просто шёл рядом, и его присутствие было единственным, что удерживало Сонхёна в вертикальном положении. На площадке третьего этажа Сонхён остановился, прислонился к стене. Стена была холодной, шершавой. Он постоял так несколько секунд, собираясь с силами. Потом достал ключи. Долго искал нужный — пальцы скользили по холодному металлу, не попадали в связку. Конхо стоял в двух шагах, не приближаясь. Не предлагал помочь. Ждал. Наконец ключ нашёлся, замок щёлкнул — глухо, знакомо. Сонхён открыл дверь. В коридоре было темно. Только свет пробивался только из кухни, где всю ночь горел ночник — маленькая лампа в виде шара, которую мама купила на рынке много лет назад. Сонхён зашёл, прислонился плечом к косяку. Конхо остался на пороге. — Заходи, — сказал Сонхён. Голос хриплый, чужой. — Я, наверное, поеду, — ответил Конхо. Голос глухой, уставший. Сонхён услышал в нём сомнение. — Заходи, — повторил Сонхён. Твёрже. Конхо переступил порог. Закрыл дверь. В прихожей стало совсем темно — только свет из кухни падал узкой полосой на пол. Сонхён прошёл на кухню. Достал чайник, налил воды из-под крана, включил. Чайник был старый, шумный — он пыхтел и фыркал, как рассерженный кот. За этим шумом Сонхён не слышал, как Конхо прошёл за ним и остановился в дверях. Сонхён достал две кружки — одинаковые, белые, с трещинкой на дне одной из них. Поставил на стол. Открыл жестяную банку, насыпал заварку в заварочный чайник. Руки почти не дрожали — только чуть-чуть, когда он отмерял ложки. Половина просыпалась на стол, рассыпалась серо-коричневой пылью. Сонхён не стал её убирать. Чайник закипел, выключился. Сонхён подождал полминуты, чтобы остыл, потом залил кипяток. Заварка закрутилась в воде, поднимаясь вверх тёмными облаками. Он накрыл чайник полотенцем, подождал минуту. Разлил по кружкам. — На, — сказал он, протягивая одну Конхо. — Я вообще-то собирался уйти, — сказал Конхо, но взял кружку. — Я помню. Они сели за стол друг напротив друга. Конхо подул на чай, отпил. Сонхён смотрел в свою кружку — на тёмно-коричневую поверхность, в которой отражалась тусклая лампа над столом. Чай был горьким — он положил мало заварки, или заварка была старая. Он не помнил. Он вообще ничего не помнил из того, что происходило до сегодняшнего вечера. Эстафета — победа — звонок — больница — коридор — пластиковые стулья — лицо мамы — капельница — слова врачей «операция прошла успешно» — такси — Конхо. Всё смешалось в один длинный, бесконечный день, который никак не заканчивался. Они допили молча. Сонхён сидел, сжимая кружку в холодных пальцах. Конхо — не двигался. Тишина не давила — она была какой-то полной. Как будто в ней помещалось всё, что не удавалось сказать. — Конхо, — позвал Сонхён. — М? — Ты думаешь, она поправится? Конхо посмотрел на него. Долго. Внимательно. — Думаю, да, — сказал он. — Она сильная. И ты сильный. — Я не про себя. — А я про вас обоих. Сонхён кивнул. Он знал, что Конхо не может знать наверняка. Никто не может. Но верить хотелось. И слова Конхо — они были как перила, за которые можно держаться, когда шатает. Допив чай, Сонхён поставил кружку. Конхо тоже допил. Встал, отнёс кружку в раковину. Сонхён остался сидеть. — Тебе надо отдохнуть, — сказал Конхо, возвращаясь. — Не могу. — Потому что не пытаешься. — Потому что мама в больнице. Конхо замолчал. Они вышли в прихожую. Конхо начал обуваться — медленно, тщательно. Завязал шнурки, поправил воротник толстовки. — Если что — звони, — сказал Конхо. — В любое время. — Хорошо. Конхо выпрямился. Секунду смотрел на Сонхёна. Потом открыл дверь и вышел. Дверь закрылась. Шаги на лестнице — сначала громкие, потом тише. Хлопок подъездной двери. Тишина. Сонхён остался один. Он запер дверь на замок. Повернул ключ два раза, хотя обычно поворачивал один — на всякий случай. Прошёл в свою комнату, не зажигая свет. Сел на кровать, снял толстовку, повесил на спинку стула. Остался в футболке. В комнате было темно. Только свет из окна — тусклый, жёлтый — от уличного фонаря. Он падал на пол полосами, и эти полосы лежали неподвижно, как застывшие лужи. Сонхён лёг на спину, уставился в потолок. Он смотрел на него и думал о том, что если мама умрёт, он останется один. Совсем один. Папа ушёл семь лет назад — просто перестал возвращаться домой. Мама сказала: «Имей гордость, не звони». Сонхён не звонил. Папа не звонил тоже. Иногда, по ночам, Сонхён думал о нём — о том, как они ходили в бассейн, как отец учил его плавать. «Вода держит, если ты ей доверяешь». А потом вода отпустила. И отец ушёл. Сонхён повернулся на бок, подтянул колени к груди. Подушка пахла маминым шампунем — она иногда ложилась к нему, когда была дома, если смотрела дорамный ужастик допоздна и боялась идти в свою комнату. Сейчас её не было. И шампунь выветривался с каждым днём. Скоро останется только запах пыли. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором возникла мама — не сегодняшняя, бледная и слабая, а та, из детства. Она ведёт его в школу, поправляет воротник. Она смеётся, когда он приносит двойку по математике. Она гладит его по голове, когда ему грустно. А потом — она на больничной койке, и врач говорит: «Ремиссия». А потом — снова на больничной койке, и врач говорит: «Рецидив». А потом — операционная, и дверь закрыта, и он сидит в коридоре на пластиковом стуле и считает минуты. Сонхён открыл глаза. Сердце колотилось. Дыхание сбилось. «Не сейчас, — сказал он себе. — Только не сейчас». Он сел, спустил ноги на пол. Пол был холодным — приятно. Он сжал кулаки, разжал. Встал. Прошёлся по комнате — от стены к стене, туда-обратно. Шаг — выдох, шаг — вдох. Не помогло. Комната становилась теснее, воздух — гуще. Он подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. За окном — фонари, пустая улица, мокрый асфальт. Где-то далеко лаяла собака. Сонхён смотрел на своё отражение — бледное лицо, красные глаза, взлохмаченные волосы. «Мама спит. Мама жива. Всё хорошо». Но страх не уходил. Он сидел в груди маленьким колючим комком, который пульсировал в такт сердцу. Сонхён зажмурился, пытаясь выдавить его наружу. Не получилось. Он отошёл от окна, сел на пол, прислонился спиной к кровати. Поджал колени к груди, обхватил их руками. Пальцы вцепились в предплечья — так, что костяшки побелели. Дрожь пошла по телу — сначала мелкая, потом крупная, как в лихорадке. Дышать стало трудно — каждый вдох был коротким, хриплым, как у астматика. Сонхён знал это состояние. Паническая атака. В Чхунджу, ему было так же плохо. Но тогда рядом был Конхо. Конхо взял его за руку, прижал к своей груди и сказал: «Дыши». А сейчас он один. «Не надо никому звонить, — подумал он. — Поздно. Конхо спит. Он устал. Он не обязан приезжать каждый раз, когда я не могу справиться». Но паника нарастала. Она сжимала горло, давила на рёбра, выкручивала руки. Сонхён закрыл глаза, попытался дышать, как учил Конхо. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три. Не получалось. Мысли о маме забивали всё. «А если она не проснётся? А если завтра позвонят и скажут — всё? Что тогда? Что мне делать? Где мне жить?» Сердце колотилось так сильно, что он чувствовал его удары в висках. Руки онемели. По спине побежал холодный пот. Сонхён сжался в комок, уткнулся лицом в колени. «Позвоню. Нет. Не позвоню. Позвоню». Он протянул руку к тумбочке. Пальцы дрожали — он схватил телефон, открыл чат с Конхо. Экран ослепил ярким белым светом. Сонхён зажмурился, потом открыл глаза. Написал: эй Отправил. Пальцы дрожали, и телефон полетел на пол. Сонхён закрыл лицо руками. В комнате было тихо. Только слышно, как его собственное сердце колотится в ушах. Экран засветился. Конхо: Сонхён? Конхо: Что случилось? Тебе плохо? Сонхён не отвечал, он просто не мог дотянуться пальцами до телефон. Страх сковал его полностью. Конхо, кажется понял его без слов. Раз в ту же секунду пришло ещё одно сообщение. Конхо: Я уже еду. Сонхён смотрел на экран. Слёзы потекли снова. Он не вытирал их. Конхо: Сонхён-а, я скоро буду. Ты главное дыши. Помнишь, как я тебя учил? Сонхён попытался. Вдох — раз, два, три. Не хватило. Выдох — раз, два, три. Получилось. Вдох — раз, два, три. Чуть глубже. Выдох — раз, два, три. Конхо приехал. Он встал, шатаясь. Ноги не слушались — он шёл медленно, держась за стены. В прихожей было темно, он нащупал дверную ручку. Прокрутил ключ. Открыл. Конхо стоял на пороге. В мятой толстовке, накинутой на голое тело — видна ключица. Волосы мокрые, прилипли ко лбу — то ли от дождя, то ли от быстрой ходьбы. Дышал тяжело, но глаза смотрели спокойно, твёрдо. Как на старте. Сонхён шагнул назад, пропуская его. Конхо зашёл, закрыл дверь. В прихожей было темно — только свет из кухни падал узкой полосой на пол. Конхо повернулся, посмотрел на Сонхёна. Бледное лицо, мокрые щёки, красные глаза. В одной футболке. Дрожит. Он смотрел на него, и понял, что дышать, как то объяснял ему, Сонхён не смог. Сонхён стоял, смотрел прямо на Конхо, и в его глазах читался чистый страх, тот который даже спрятать нельзя. Нельзя отвести взгляд и скрыть всё это. От этих глаз, что смотрят на него, с таким беспокойством, что хочется просто провалиться сквозь этот чёртов пол, куда подальше. Но он не мог. Этот парень, что стоял перед ним, и так смотрел на него. Приехал к нему поздно ночью, лишь по тому, что он написал простое "эй". — Идём, — сказал Конхо. Он взял Сонхёна за локоть — не за руку, за локоть. Сухо и надёжно. Повёл в комнату, посадил на кровать. Сам сел рядом — на край, лицом к Сонхёну. — Смотри на меня, — сказал Конхо. Сонхён смотрел. В темноте, при свете уличного фонаря, лицо Конхо было серьёзным. В глазах — ничего лишнего. Ни жалости, ни паники. Только какая-то твёрдая, устойчивая собранность. — Дыши, — сказал Конхо. — Давай. Вместе со мной. Он положил руку Сонхёна себе на грудь. Начал дышать — глубоко, ровно. Сонхён смотрел на его плечи, на его грудь — как они поднимались и опускались. Он чувствовал, как сердце Конхо бьётся под его ладонью, и это успокаивало. Пытался повторять. Вдох — не хватило. Выдох — получился. Вдох — чуть глубже. Выдох — ровнее. — Не спеши, — сказал Конхо. — Я никуда не уйду. Они дышали так несколько минут. Сонхён не считал. Просто смотрел на Конхо и двигался в его ритме. Паника отступала медленно, как вода из треснувшей чаши. Дрожь не уходила, но стала слабее. В груди отпускало — не до конца, но стало легче. — Всё, — сказал Конхо. — Молодец. Он убрал руку с груди. Но остался сидеть рядом. Сонхён опустил голову. Слёзы всё ещё текли — он не вытирал их, не прятал. Не было сил. — Почему ты сразу не позвонил? — спросил Конхо. Голос спокойный, без упрёка. — Не хотел тебя нагружать, — сказал Сонхён. Голос был чужим, хриплым. — Ты не нагружаешь. — Поздно ведь. Ты спал. — Не спал, — сказал Конхо. — Лежал и думал о тебе. О том, как ты там один. И о том, что я ничего не могу сделать. — Ты приехал. Ты сделал. Конхо помолчал. Сонхён услышал, как он вздохнул — глубоко, с задержкой. — Сонхён, — сказал Конхо. — М? — Я не могу вылечить твою маму. Не могу забрать твой страх. Не могу сделать так, чтобы ты не плакал. — Я знаю. — Но я могу быть здесь. Когда ты пишешь «эй» — я буду приезжать. Всегда. Сонхён поднял голову. Посмотрел на Конхо. Тот не отводил взгляд. В его глазах не было жалости. Была правда. — Ты идиот, — сказал Сонхён. — Но спасибо. — Не за что. Конхо сидел на краю кровати, Сонхён — рядом. Плечо к плечу, не касаясь. Тишина не давила — она была какой-то полной. Как будто в ней помещалось всё, что они не могли сказать друг другу словами. — Ложись, — сказал Конхо. — Я посижу. — Не надо на полу. Конхо лёг рядом — поверх одеяла. Сонхён — под одеяло. Они лежали на спине, глядя в потолок. Трещина — длинная, от люстры к углу. Сонхён смотрел на неё и думал, что она похожа на молнию. Застывшую. Ждущую. — Конхо, — позвал Сонхён. — М? — Ты не уйдёшь? — Нет. — Обещаешь? — Обещаю. Сонхён закрыл глаза. Дыхание Конхо было рядом — ровное, спокойное. Он слушал его и постепенно проваливался в сон. Тело тяжелело, мысли таяли. Оставалось только тепло чужого тела рядом. — Мама поправится, — сказал Конхо уже сквозь дрёму. Голос тихий, почти шёпот. — Откуда ты знаешь? — спросил Сонхён, не открывая глаз. — Не знаю. Но хочу верить. И ты тоже верь.