Слова, что острее шпаг

1832 год, Франция, дворец Тюильри Запах ладана и воска. Так пахнут все коронации. Утром Тюильри был залит солнцем, пробивающимся сквозь высокие стрельчатые окна. Сто двадцать семь ступеней от входа до тронного зала, выложенных серым гранитом, на котором торжественно цокали каблуки сотен гостей. Восемь хрустальных люстр, в каждой по тридцать свечей, отбрасывали дрожащий свет на лепные потолки и фрески с изображением античных богов. Одиннадцать французских министров в расшитых золотом камзолах — и все, кажется, пахнут ладаном и собственной важностью. Натаниэль стоял у окна в своих покоях и смотрел, как площадь перед дворцом заполняется народом. Внизу, на мостовой, толпились простолюдины — они пришли поглазеть на коронацию, помахать королю, может быть, даже бросить цветок. Или камень. В последнее время Натаниэль не был уверен. — Ваше Высочество, пора, — сказал камердинер, появляясь на пороге. — Король ждёт. Натаниэль кивнул и позволил накинуть на плечи тяжёлую мантию — изумрудный бархат, расшитый золотыми лилиями, подбитый горностаем. Мантия была слишком длинной, слишком тяжёлой, слишком пафосной. Но Жан настоял: «Ты — принц Франции. Ты должен выглядеть как принц». Как будто это что-то меняет, — подумал Натаниэль. Он спустился в большой зал, где уже собрались все придворные. Жан стоял у алтаря, бледный, но прямой, как копьё. Восемнадцать лет — всего на четыре года старше Натаниэля, — высокий — под метр девяносто, — с тёмными, почти чёрными волосами, зачёсанными назад. В серых глазах застыла усталость, которой не скрыть даже парадной мантией. Архиепископ Реймсский держал в руках корону — ту самую, золотую, с сапфирами, которую носил ещё Наполеон, а до него — Бурбоны. Церемония была долгой и утомительной. Жан произносил клятву на Евангелии, его голос звучал твёрдо, но Натаниэль заметил, как дрожат его пальцы, когда архиепископ возлагал ему на голову корону. Потом были скипетр, «рука правосудия», поклоны пэров, музыка, колокола. Натаниэль смотрел на брата и думал: теперь ты король. Теперь ты отвечаешь за всех. За меня — тоже. Справляйся. А потом начался банкет. Эндрю стоял в тени массивной колонны из полированного мрамора — холодного, гладкого, приятного на ощупь, — где его никто не искал. Пятнадцать лет, а держится так, будто ему пятьдесят. Свой чёрный камзол, расшитый серебром, он выбрал специально. Не оранжевый же в конце концов, не английский, а просто незаметный. Короткий, плотного сложения — фигура пловца или борца, хотя под мешковатой одеждой это было не сразу заметно. Светлые волосы, зачёсанные назад, открывали лоб и ореховые глаза за тонкой оправой очков. Время от времени он ловил на себе взгляд матери. Королева Тильда стояла в окружении английских вельмож — бледная, худая, с лихорадочным блеском в глазах. Она смотрела на сына отстранённо, будто проверяла, всё ли с ним в порядке, и сразу отводила взгляд. Эндрю не подходил к ней. Она не подходила к нему. Так было проще. — Милорд принц Уэльский, — лакей, назойливый, с потным лицом, склонился в поклоне. Его ливрея была расшита серебряным узором — слишком богато для слуги, слишком дешёво для вельможи. — Не желаете ли вина? — Нет. — Но, милорд... — Я сказал «нет». — Эндрю даже не повернул головы. — Оставьте меня. Лакей боится. Страх — это уважение. А уважение — это тишина. Лакей исчез, растворился в толпе, как тень. Эндрю остался один. Он любил одиночество. В одиночестве никто не прикасался. Никто не задавал вопросов. Никто не ждал ответов, которых у него не было. Но сегодня одиночества не получилось. _________________________________ Огненно-каштановые волосы мелькнули в толпе — яркий факел среди блеклых париков и припудренных голов. Эндрю узнал их мгновенно. Фотографическая память не знала пощады. Натаниэль Абрам Веснински. Младший принц Франции. Четырнадцать лет. Рост — сто шестьдесят сантиметров, на восемь выше Эндрю. Худощавый, подтянутый, с длинными тонкими пальцами музыканта или фехтовальщика. Его изумрудный бархатный камзол был расшит золотыми лилиями и фамильным гербом — слишком ярко, слишком дерзко для того, кто никогда не унаследует трон. Кружевное жабо, белое как снег, казалось, вот-вот задушит его, но он носил его с такой небрежной грацией, словно это был самый обычный шейный платок. Белые бриджи облегали стройные ноги, туфли с золотыми пряжками поблёскивали при каждом шаге. Вылитый павлин. Только перья пообщипать. Натаниэль пробирался к столам с закусками, ловко лавируя между гостями. Французские придворные отворачивались, стоило ему приблизиться. Слишком дерзок. Слишком остёр на язык. — Милорд принц Уэльский, — снова лакей. — Ваша матушка велела передать, чтобы вы не стояли весь вечер у колонны. — Передайте моей матушке, — Эндрю даже не повернул головы, — что я стою там, где мне удобно. Мать не передавала. Лакей врёт. Или боится, что Эндрю умрёт от скуки. Скука не убивает. Скука — это отдых. Лакей исчез. Эндрю остался. Но взгляд его уже скользнул к столам. Натаниэль взял пирожное, откусил, скривился — но доел. Взял второе. Ел механически, не чувствуя вкуса, просто потому, что мог. Голубые глаза нашли его мгновенно. Натаниэль улыбнулся — не приветственно, вызывающе, уголками губ, так, что у Эндрю непроизвольно сжались кулаки. Эндрю не улыбнулся в ответ. Он поднял бровь. Один миллиметр — этого достаточно. Натаниэль, не прекращая жевать, медленно, очень медленно, провёл указательным пальцем по горлу — жест, означающий «ты покойник». Потом взял с подноса бокал с красным вином, поднёс к губам, но пить не стал. Вместо этого он слегка наклонил бокал, так, чтобы вино плеснулось через край, и, глядя прямо на Эндрю, вылил его на пол. Капли упали на мраморный пол, растекаясь кровавыми лужицами. Затем он поднёс пустой бокал к губам и, не отрывая взгляда от Эндрю, провёл языком по краю — медленно, демонстративно. Четырнадцать лет, принц Франции, и такие фокусы. Идиот. Эндрю медленно, очень медленно снял очки, протёр стёкла и надел обратно. Картинка не изменилась. Он всё ещё там. Всё ещё улыбается. Всё ещё пытается вывести из себя. Эндрю отвернулся и сделал вид, что рассматривает портрет какого-то давно умершего короля на стене. _________________________________ — Ты похож на нахохлившегося воробья, — раздался голос справа. На немецком. С лёгким саксонским акцентом. Николас Хэммик, его кузен, прислонился к колонне рядом. Высокий, с тёмными вьющимися волосами и вечно улыбающимся лицом. Его салатовый камзол был расшит серебряными дубовыми листьями — символ Ганзейского союза, который он представлял здесь. Официально — как торговый атташе из Гамбурга. Неофициально — как вечный источник неприятностей для Эндрю. — Я похож на человека, который хочет, чтобы его оставили в покое, — ответил Эндрю по-немецки. — О, это я заметил. — Ники проследил за его взглядом. — А это кто? Твой новый враг? — Старый. — Они все старые. Ты копишь обиды, как белка орехи. — Ники взял с подноса бокал, отпил. — Хорошее вино. Французское, конечно. Они умеют, ничего не скажешь. Эндрю промолчал. — Кстати, — Ники понизил голос, хотя вокруг никто не понимал немецкий, — от Аарона весточка. Жив-здоров, передаёт привет. Говорит, в Баварии ему лучше, чем здесь. Домик небольшой, но уютный. Кейтлин в восторге от сада, но жалуется, что розы мерзнут. Ну, ты знаешь этих англичанок — им вечно то холодно, то жарко. Эндрю молча кивнул. Аарон, его брат-близнец, сбежал из Англии два года назад. Для всех он был «пропавшим без вести» — официально считалось, что принц Аарон Миньярд утонул во время шторма у берегов Нормандии. На самом деле он жил в небольшом доме в Баварии с Кейтлин, дочерью обедневшего барона, которую любил и на которой не мог бы жениться в Англии. Только Ники поддерживал с ним связь. — Так кто это? — не отставал Ники. — Я видел, как он вылил вино на пол. Дорогое вино, между прочим. Я бы на твоём месте обиделся. — Натаниэль Веснински. Младший принц. — А, тот самый? — Ники присвистнул. — Тот, с которым вы разбили японскую вазу в Лондоне? Говорят, она была из дома Морияма. Дорогущая. — Он разбил. — А ты стоял и смотрел. — Я стоял и смотрел, как он пытается объяснить послу, что это была случайность. Его брат тогда три часа разбирался с дипломатическим скандалом. — А в прошлом году вы перевернули цветок в Версале? — Он споткнулся о мою ногу. — Ты специально подставил ногу? — Он специально на неё наступил. Ники рассмеялся — громко, привлекая внимание гостей. — Вы как кошка с собакой! Боже, Эндрю, ты должен чаще делиться такими историями. — Не должен. — У тебя нет чувства юмора. — Есть. Оно просто чёрное, как душа твоего саксонского короля. Ники сделал вид, что оскорблён, но тут же снова улыбнулся. — Ладно, оставим. Но смотри, — он кивнул в сторону Натаниэля, — он опять на тебя смотрит. Эндрю не обернулся. Он знал. _________________________________ Натаниэль стоял у окна, делая вид, что слушает болтовню Элисон де Рейнолдс. Она говорила о чём-то неважном — о платьях, о погоде, о том, как скучны английские лорды. Натаниэль кивал, улыбался, но мысли его были далеко. Он следил за Эндрю краем глаза. Этот коротышка в чёрном стоял у колонны и смотрел на всех с таким видом, будто мир был огромной помойкой, а он — единственным человеком, который это понимает. Надо же, какой пафосный, — подумал Натаниэль. — Стоит как гвоздь, который забыли забить. Очки поправляет — будто корону. Интересно, он когда-нибудь улыбается? Или у него лицо треснет? Он вспомнил их прошлые встречи. Как в Лондоне Эндрю назвал его «павлином» на немецком, а он не понял и обиделся. Как потом, через год, они случайно столкнулись в Версале, и Натаниэль, разозлившись, упал на огромный горшок. Императорский цветок рухнул на пол, земля рассыпалась, а Эндрю стоял рядом и даже не пошевелился. Просто смотрел. И ухмылялся — в своей холодной, ледяной манере. Ненавижу его, — фыркнул Натаниэль про себя. — Ненавижу эту его манеру смотреть свысока, хотя он ниже меня. Элисон коснулась его плеча, и он с трудом подавил желание отстраниться. — Вы меня слушаете, Ваше Высочество? — спросила она с лёгкой обидой. — Конечно, ma chérie. Вы сказали, что английские лорды скучны. Я с вами совершенно согласен. — Он улыбнулся самой очаровательной улыбкой. — Но есть среди них один... исключение. — О? — Элисон проследила за его взглядом. — Этот маленький? Принц Уэльский? Говорят, он совершенно невыносим. — Говорят правду, — ответил Натаниэль. — Именно поэтому он интересен. Он взял с подноса нож для фруктов — длинный, узкий, с перламутровой рукояткой — и, глядя прямо на Эндрю, медленно провёл пальцем по лезвию. Не порезался. Жаль. — Ваше Высочество, — Элисон нахмурилась, — вы меня пугаете. — Это комплимент, — ответил Натаниэль, не отрывая взгляда от Эндрю. Однако этот разговор ему наскучил. Он перевёл взгляд на группу мужчин у камина и, извинившись перед Элисон, направился туда. В центре стоял высокий брюнет в тёмно-синем камзоле, расшитом золотыми пчёлами. Кевин Дэй. Двадцать один год. Сын французской графини и английского барона, воспитанный при французском дворе. Один из ближайших советников Жана, человек, которому новый король доверял как брату. Его левая рука была слегка скована — старая травма, полученная на охоте, но держался он с грацией профессионального дипломата и воина одновременно. — Ты сегодня сам не свой, — заметил Кевин, когда Натаниэль подошёл. — Кого высматриваешь? — Английского карлика, — ответил Натаниэль, беря бокал с подноса. — Того самого? С которым вы устроили пожар? — Не напоминай. Кевин усмехнулся. — Он смотрит на тебя. — Знаю. — И ты смотришь на него. — Наблюдаю. Есть разница. Кевин покачал головой. — Ты не можешь отвести от него глаз. — Потому что он бесит меня. — Ну если ты так говоришь. — А как ещё? Кевин пожал плечами и ничего не ответил. Просто взял бокал и отошёл к другим гостям, оставив Натаниэля одного с его мыслями. _________________________________ Эндрю перевёл взгляд на высокого брюнета в тёмно-синем камзоле, расшитом золотыми пчёлами. Тот держался с той особой грацией, которая бывает либо у потомственных военных, либо у людей, с детства привыкших к власти. — Кто это? — спросил Ники, заметивший обмен взглядами. — Кевин Дэй. Советник короля. — Он на тебя смотрит как на букашку под микроскопом. — Я и есть букашка. Для них. — Обидно. — Нет. Просто факт. Младший принц, медленно, не спеша, направился в сторону Эндрю. Не напрямую — делая крюк, останавливаясь у других гостей, обмениваясь парой фраз, смеясь, кивая. Но Эндрю видел: траектория ведёт сюда. — Он идёт, — сказал Ники. — Я заметил. — Хочешь, я останусь? — Нет. — Ты уверен? — Ники. — Ладно, ладно. — Ники поднял руки в примирительном жесте. — Я буду у стола с русскими. Они пьют за здоровье всех подряд, и у них есть водка. Если что — кричи. Он исчез, растворился в толпе. Эндрю остался один. Натаниэль подошёл. Остановился на расстоянии вытянутой руки. В голубых глазах плясали чёртики. — Принц Миньярд, — голос насмешливый, с лёгкой хрипотцой. — Вы всё так же компактны. И всё так же стоите в тени. Боитесь, что кто-то заметит, какой вы маленький? Эндрю посмотрел на него сверху вниз. Буквально. — Принц Веснински, — ответил он так же холодно. — А вы всё так же пытаетесь компенсировать низкий рост крикливой одеждой. Не помогает. Глаза Натаниэля сверкнули. — У вас острый язык, милорд. — У вас — безвкусный гардероб. — Tu es toujours aussi charmant, — бросил Натаниэль по-французски. Эндрю понял. И ответил по-немецки: — Du auch. Wie ein nasser Kater. Натаниэль замер. Глаза расширились. — Ты понимаешь по-французски? — спросил он на английском. — Я понимаю много языков. Французский не в их числе, считаю его слишком переоцененным. — Эндрю сделал паузу. — Я просто угадал. — Врёшь. — Проверь. Натаниэль шагнул ближе. Запах розового масла и корицы стал сильнее. — Je te hais, — прошептал он. — Ich hasse dich auch, — ответил Эндрю. Они смотрели друг на друга. Натаниэль был выше — эти восемь сантиметров раздражали. Но Эндрю был плотнее, и он знал, что в драке победит. Натаниэль это тоже знал — потому и не лез в драку. — Ты странный, — сказал Натаниэль. — Ты тоже. — Я не странный. Я эксцентричный. — Это одно и то же. Натаниэль фыркнул. — Tu es impossible. — Du auch. Их разговор прервал Жан — король Франции, усталый, с мешками под глазами, в тяжёлой мантии, расшитой золотыми узорами лилий и фамильного герба. Рядом с ним стоял Кевин Дэй, внимательный и настороженный. — Натаниэль, — мягко, но твёрдо. — Я же просил тебя не дразнить гостей. — Я не дразню, — Натаниэль изобразил невинность. — Мы беседуем. — О чём? — О немецкой литературе, — в один голос ответили Эндрю и Натаниэль. Жан перевёл взгляд с одного на другого. Вздохнул. — Помнится, ваша прошлая беседа закончилась... неприятностями. — Это была случайность, — Натаниэль пожал плечами. — Портрет упал. — Ты сбросил его, — поправил Эндрю. — Случайно. — Намеренно. — Докажи. — Я всё помню. Это проклятие. Кевин усмехнулся — коротко, сдержанно, но Эндрю заметил. — Ваше Величество, — сказал Кевин Жану, — может, оставить их? Детям нужно иногда выпускать пар. — Кевин, ты не помогаешь, — устало ответил Жан. — Я просто наблюдаю. — Не помогаешь, — повторил Жан. — Натаниэль, идём. Он ушёл, уводя брата. Натаниэль обернулся на ходу — и приложил два пальца к губам и послал Эндрю воздушный поцелуй. Насмешливый. Оскорбительный. Эндрю закатил глаза. — Он это сделал, — сказал подошедший Ники. — Я видел. Это уже слишком. — Я заметил. — И ты не ударил его? — Здесь слишком много свидетелей. — Ах да, дипломатия. — Ники вздохнул. — Скучно. — Дипломатия — это искусство говорить «иди к чёрту» так, чтобы собеседник сказал «спасибо за приглашение». Ники рассмеялся. — Это цитата? — Моя. — Ты слишком умён для этой жизни, Эндрю. — А ты слишком глуп. Идём. Надо сделать вид, что нам интересно. _________________________________ Коронация закончилась. Натаниэль стоял у окна и смотрел, как гости покидают дворец. Кареты одна за другой отъезжали от крыльца, увозя послов, министров, герцогов. Он увидел Эндрю на ступенях. Тот поправлял манжеты — спокойный, невозмутимый, будто вокруг него не было сотен людей. Будто он был один. Ненавижу, — подумал Натаниэль. — Ненавижу эту его манеру быть везде и нигде одновременно. Эндрю сел в карету. Натаниэль проводил его взглядом. — Au revoir, mon petit, — прошептал он. Карета тронулась. Натаниэль остался стоять у окна, пока она не скрылась из виду. _________________________________ Кареты ждали у входа. Эндрю стоял на ступенях, поправляя манжеты. Холодный ветер трепал светлые волосы, и он пожалел, что не надел шарф. Натаниэль не вышел провожать. Эндрю знал это — но всё равно на мгновение задержал взгляд на окнах дворца. Пусто. — Милорд, — подошёл лакей. — Ваша карета готова. Эндрю кивнул. Развернулся, подошёл к Жану, стоявшему в окружении свиты. Кевин Дэй был рядом — оценивающий взгляд, лёгкий кивок. Эндрю сделал идеальный поклон — не слишком глубокий, но достаточно уважительный. — Благодарю за гостеприимство, Ваше Величество. — Берегите себя, принц Миньярд. — Жан улыбнулся устало. Эндрю сел в карету. Колёса застучали по брусчатке. Он выглянул в окно. На верхней ступени никого не было. Эндрю отвернулся. Закрыл глаза. Я ненавижу тебя, Натаниэль Веснински. Он ненавидел Натаниэля. Правда.