Слова, что острее шпаг

1826 год, Англия, Виндзорский замок В детстве Эндрю не знал, что такое одиночество. Он просто жил в нём, как рыба живёт в воде — не замечая, потому что не знала другой. Его мир состоял из длинных, бесконечных коридоров, где эхо шагов гулко разносилось под высокими сводами, и из окон, из которых были видны только другие окна — такие же высокие, с такими же тяжёлыми шторами. Виндзорский замок был величественной, холодной тюрьмой, и Эндрю знал здесь каждый закоулок, каждую трещину в старых каменных плитах. Он стоял сейчас у окна в северной башне, прижавшись лбом к холодному стеклу. Ему было девять лет. Через три дня — десять. Но дни рождения в его мире были просто ещё одним днём, когда нужно было выдержать парадный обед, выслушать дежурные поздравления и не разбить ничего из фарфора, иначе мать будет недовольна. Король-отец умер, когда Эндрю было четыре. Он не помнил его лица, только тень, которая падала на ковёр в тронном зале. Теперь Англией правила королева Тильда — регентша при малолетних наследниках, женщина, для которой государственные дела всегда были важнее собственных детей. Эндрю видел её за завтраком, на официальных приёмах и иногда — в длинных коридорах, когда она проходила мимо, не замедляя шага. — Ваше Высочество, — раздался голос за спиной. — Вам пора к урокам. Миссис Добсон ждёт. Эндрю обернулся. Лакей — молодой, с бледным лицом и бегающими глазами — стоял в дверях, нервно перебирая пальцами край ливреи. Эндрю заметил, как тот сжался, когда их взгляды встретились. — Я знаю расписание, — ответил Эндрю. — Я приду, когда буду готов. — Но, милорд... — лакей сделал шаг вперёд, протягивая руку, словно хотел взять Эндрю за плечо. Эндрю отшатнулся. Резко, как от удара. Лакей замер, и на его лице мелькнуло что-то — то ли испуг, то ли обида. Эндрю не разбирал. Он не смотрел. Он уже отвернулся к окну, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. — Я сказал — приду, — повторил он холодно. — Уйди. Лакей ушёл. Эндрю остался один. Он снова прижался лбом к стеклу. Он не любил, когда к нему прикасались. Это началось не сразу. Раньше, совсем маленьким, он позволял нянькам обнимать себя на ночь, позволял матери целовать его в лоб, позволял брату хватать его за руку, когда они бежали по коридору. А потом случилось то, что случалось со многими детьми, о которых никто не хотел знать. Он не помнил, когда это началось. Может быть, в пять. Или в шесть. Он помнил только руки — тяжёлые, грубые, пахнущие табаком и чем-то кислым. Помнил, как его прижимали к стене, когда он слишком громко плакал, как зажимали рот, чтобы никто не услышал. Помнил, как потом он перестал плакать. Как научился терпеть. Как научился замирать и не дышать, когда эти руки приближались. Он не жаловался. Никто бы не поверил. Прислугу меняли часто — одних увольняли, другие уходили сами, а на их место приходили новые. Эндрю научился смотреть на их лица и сразу понять, кто из них опасен. Он научился избегать, уворачиваться, держать дистанцию. Никто не знал. Никто не спрашивал. Мать была слишком занята. Аарон был слишком мал. Эндрю был один.

_______

— Ты опоздал, — сказала Бетси Добсон, когда он вошёл в классную комнату. Эндрю не ответил. Он просто сел на своё место — у окна, откуда был виден внутренний двор, — и положил руки на стол. Бетси была единственной, кого он слушал. Не потому, что она была гувернанткой, а потому, что она никогда не пыталась его трогать. Она не брала его за подбородок, чтобы проверить, выучил ли он урок, не поправляла его воротник, не гладила по голове. Она разговаривала с ним как со взрослым, и за это Эндрю был ей благодарен. Она была невысокой, слегка пышной женщиной с тёмно-каштановыми волосами, уложенными в простую причёску, и добрыми, но внимательными карими глазами за тонкой оправой очков. В её облике не было той холодной отстранённости, которой отличались остальные придворные. Она смотрела на Эндрю не как на принца, а как на ребёнка, которому нужна помощь. — Ты сегодня бледнее обычного, — заметила она, садясь напротив. Эндрю промолчал. Бетси ждала. Она умела ждать. — Лакей пытался до меня дотронуться, — наконец сказал Эндрю. — Я поговорю с королевой. — Не надо. Она не послушает. Бетси вздохнула. Она была единственной, кто знал, что происходит за закрытыми дверями замка. Эндрю рассказал ей не всё — он никогда не рассказывал всего, — но она умела читать между строк. — Ты не обязан терпеть прикосновения, к которым не готов, — сказала она. — Ты имеешь право говорить «нет». — Я говорю. Они не слушают. — Тогда говори громче. Эндрю посмотрел на неё долгим взглядом. — Вы знаете, что будет, если я накричу на прислугу? — спросил он. — Мать скажет, что я неуравновешенный. Что со мной что-то не так. Она позовёт докторов, и они будут меня осматривать, трогать, задавать вопросы... Он замолчал, сглотнув. Бетси не отвела взгляд. Она не сказала «всё будет хорошо». Эндрю ценил это. — Тогда будем делать так, — сказала она. — Я распоряжусь, чтобы в твои покои входили только после стука. И чтобы никто не прикасался к тебе без твоего разрешения. Это не решит всех проблем, но поможет. — Королева не одобрит. — Королева не узнает. Эндрю хотел спросить, почему она это делает. Почему рискует своим местом, своими отношениями с матерью, своей карьерой — ради него. Но он уже знал ответ. Он видел его в её глазах каждый раз, когда она смотрела на него. Потому что никто другой не смотрел.

_______

После уроков к нему пришёл Аарон. Брат был младше на несколько минут, но это ничего не значило. В их мире минуты не имели значения. Имело значение только то, кого замечали. Аарона замечали. — Мать зовёт обедать, — сказал Аарон, вваливаясь в комнату без стука. — Ты что, опять сидишь в темноте? Эндрю сидел на подоконнике, поджав колени к груди. Он не смотрел на брата. — Зажги свечи, — сказал Аарон, щёлкая пальцами. — Ты как сыч. — Я вижу и так. — А я нет. Идиот. Аарон подошёл к столу и зажёг канделябр. В комнате стало светлее. Эндрю поморщился. — Зря, — сказал он. — Мне всё равно. — Аарон повернулся к нему. — Ты идёшь обедать или как? — Скажи, что я заболел. — Она не поверит. Ты всегда «заболеваешь», когда не хочешь никого видеть. — Потому что я всегда не хочу никого видеть. Аарон фыркнул. Он был более открытым, более живым, более... нормальным. Мать любила его. Все любили его. Эндрю не завидовал. Он просто не понимал, как это — когда на тебя смотрят с теплом. — Ты странный, — сказал Аарон. — Мать говорит, что тебя надо показать докторам. — Пусть показывает. — Она не шутит. — Я тоже. Аарон нахмурился. Он сделал шаг к Эндрю, протянул руку — может быть, хотел дотронуться до плеча. Эндрю отодвинулся. — Не трогай меня. — Ты вечно с этим своим «не трогай»! — взорвался Аарон. — Что с тобой не так? Почему ты не можешь быть нормальным? — Определи «нормального», — холодно ответил Эндрю. Аарон дёрнул плечом. — Нормальный — это когда тебя можно обнять без скандала. Когда ты улыбаешься на праздниках. Когда ты не смотришь на всех так, будто они враги. — Может быть, они и есть враги. — Мать не враг. — Матери всё равно. — Ей не всё равно! Эндрю промолчал. Аарон отвернулся. — Ты просто не умеешь любить, — сказал он тихо, почти шёпотом. — И никогда не умел. Эндрю смотрел на него и не отвечал. Потому что Аарон был прав. Эндрю не умел любить. Он не знал, как это делается. Он не помнил, чтобы его когда-нибудь любили просто так, без причины. Аарон вздохнул. — Мне надо написать ответное письмо Ники, — сказал он. — Он спросил «как у вас дела?», я напишу, что ты всё такой же. — Пиши. — Ты хотя бы привет ему передай? — Нет. — Упрямый осёл. Аарон вышел, хлопнув дверью. Эндрю остался один в полумраке, глядя на пляшущие свечи. Он не хотел, чтобы его любили. Он хотел, чтобы его оставили в покое. Но иногда, по ночам, когда замок затихал, а ветер выл в каминных трубах, он представлял, что есть кто-то, кто смотрит на него не как на проблему, не как на «странного принца», не как на «бедного мальчика, у которого что-то с головой». Просто смотрит. И не отводит взгляд. Эндрю никогда не говорил об этом вслух. Даже Бетси.

_______

На следующий день у него был урок французского. Бетси учила его языкам — французскому, немецкому, латыни, немного испанскому. Она говорила, что принц должен знать языки, потому что языки — это ключи. Ключи к людям, к книгам, к другим мирам. — Ты быстро схватываешь, — сказала она, когда Эндрю без запинки перевёл отрывок из Вольтера. — У тебя отличная память. — Я запоминаю всё, — ответил Эндрю. — Даже то, что не хочу. — Это дар. — Это проклятие. Бетси посмотрела на него с тем странным выражением, которое Эндрю не умел расшифровывать. Но он заметил, как уголки её губ дрогнули в мягкой, почти незаметной улыбке. — Ты знаешь, почему люди говорят то, что говорят? — спросила она. — Потому что они глупы, — ответил Эндрю. — Не всегда. — Она отложила книгу. — Люди говорят то, что говорят, потому что боятся. Или хотят что-то скрыть. Или хотят, чтобы их любили. Если научиться слушать не слова, а то, что за ними стоит, ты поймёшь людей лучше, чем они сами. Эндрю подумал об этом. — А вы? — спросил он. — Вы говорите то, что думаете, или то, что от вас хотят услышать? Бетси улыбнулась. Редкая, почти незаметная улыбка. — Я говорю то, что считаю нужным. И иногда это одно и то же. Эндрю кивнул. Он запомнил этот урок. Он запомнил всё. Через несколько дней он понял, что Бетси научила его не только языкам. Она научила его смотреть. Наблюдать. Замечать, как дрожат руки, как бегают глаза, как люди сжимаются, когда он приближается. Она научила его видеть страх. И использовать его.

_______

После уроков у него была фехтовальная тренировка. Эндрю не любил её — не потому, что боялся уколов, а потому, что тренер всегда пытался поправить его стойку, касаясь плеч и рук. Но был ещё один вид занятий, который он любил. Раз в неделю к нему приезжал мастер по бартитсу — старый ирландец с седыми усами и руками, покрытыми шрамами. «Джентльменское единоборство», — называл он своё искусство. Эндрю нравилось, что там не нужно было отбиваться от чужих прикосновений — там он сам выбирал, когда и как атаковать. Мастер никогда не трогал его без разрешения, только показывал движения и отходил в сторону. — Ты быстро учишься, — сказал однажды мастер. — У тебя хорошая реакция. Эндрю не ответил. Он просто сжал кулаки и ударил по мешку.

_______

В тот вечер, когда Эндрю уже ложился спать, в дверь постучали. Не спросив, кто там, Эндрю крикнул: — Войдите. Дверь открылась, и в комнату вошла Бетси. Она держала в руке небольшой свёрток. — Я принесла тебе кое-что, — сказала она, садясь на край его кровати. — Это не подарок. Это инструмент. Эндрю взял свёрток и развернул. Внутри оказалась книга — старая, потрёпанная, с выцветшей обложкой. — «О страстях», — прочитал он название. — Рене Декарт, — сказала Бетси. — Он писал о том, что движет людьми. О том, почему они любят, ненавидят, боятся. Это поможет тебе понимать их лучше. Эндрю провёл пальцем по корешку. — Почему вы даёте это мне? — Потому что ты хочешь знать. — Она посмотрела на него долгим, серьёзным взглядом. — И потому, что я верю: ты способен на большее, чем просто быть принцем. Эндрю не знал, что ответить. Он просто сжал книгу в руках и кивнул. — Спасибо, — сказал он. Бетси встала. — Не за что. — Она направилась к двери, но на пороге остановилась. — Эндрю. — Да? — Ты не обязан любить их. Но постарайся не ненавидеть. Ненависть сжигает изнутри. Она вышла. Эндрю остался один с книгой в руках. Он открыл её на первой странице и начал читать. В ту ночь он не спал до самого утра. Он читал о страстях, о человеческой душе, о том, что движет людьми. И постепенно мир вокруг него начал складываться в понятную картину. Страх. Гнев. Желание. Вот что управляло людьми. Эндрю запоминал каждое слово.

_______

На следующий день, когда Аарон снова пришёл звать его обедать, Эндрю уже ждал у двери. — Ты чего? — удивился Аарон. — Иду. — Вот так просто? Без скандала? — Без скандала. Аарон подозрительно сощурился. — Ты заболел? — Нет. — Тогда что с тобой? Эндрю посмотрел на брата. Он видел, как тот нервничает, как пытается понять, в чём подвох. Он видел страх — не перед ним, а за него. И это было странно. — Я просто решил, что обедать с семьёй — не самое страшное, что может случиться, — сказал Эндрю. — Идём. Он пошёл по коридору, не оглядываясь. Аарон догнал его через несколько шагов. — Ты правда странный, — сказал он, но в его голосе не было злости. Эндрю не ответил. Он думал о книге. О страстях. О том, что даже Аароном движет страх — потерять брата, которого он никогда не понимал. Эндрю не знал, что делать с этим знанием. Но он решил, что когда-нибудь оно ему пригодится. А пока он просто шёл по длинному коридору, и эхо его шагов разносилось под высокими сводами Виндзорского замка. За сотни миль от Англии, в другом таком же холодном дворце, по коридору бежал мальчик.

_________________________________

1826 год, Франция, дворец Фонтенбло Натаниэль опаздывал. Он всегда опаздывал — то ли потому, что не мог проснуться вовремя, то ли потому, что подсознательно тянул время, лишь бы не идти на уроки, где его никто не понимал. Мадам Лоран, гувернантка с вечно поджатыми губами, терпеть его не могла, и он отвечал ей взаимностью. Она называла его «невыносимым». Он считал её «скучной». Он бежал по коридору так быстро, что белые чулки сползли, а туфли скользили по натёртому паркету, но он не сбавлял скорости. Впереди показался поворот, и Натаниэль, не глядя, нырнул за угол — и тут же врезался во что-то твёрдое и живое. — Ты как ураган, Натаниэль, — раздался знакомый голос, и сильные руки поймали его за плечи. Жан. Старший брат — высокий, темноволосый, с серыми глазами, в которых сейчас плясали искорки смеха. Ему было двенадцать, он уже готовился стать наследником, но никогда не отказывался поймать младшего брата, когда тот нёсся сломя голову. — Ты просто медленный, — выпалил Натаниэль, вырываясь. — Я бегу, а ты стоишь на месте. — Я иду по коридору с книгой в руке, — терпеливо ответил Жан. — А ты несёшься как ошпаренный, потому что снова опоздал к мадам Лоран. — Она меня ненавидит. — Она тебя не ненавидит. Она просто хочет, чтобы ты выучил урок. — Скучные уроки, — фыркнул Натаниэль, поправляя кружевное жабо. — Зачем мне знать, кто правил в шестнадцатом веке? Это ты будешь королём. Мне не нужно это знать. Жан вздохнул, но спорить не стал. Он вообще редко спорил с Натаниэлем — только когда тот переходил границы. — Беги, — сказал он. — Но в следующий раз смотри по сторонам. Натаниэль уже бежал дальше, бросив на ходу: «Ты просто медленный!» — и не видя, как Жан покачал головой с грустной усмешкой.

_______

Уроки тянулись бесконечно. Мадам Лоран что-то рассказывала о династиях и войнах, но Натаниэль не слушал. Он смотрел в окно, на сад Фонтенбло, и думал о том, что вечером будет приём. А на приёмах всегда было много людей. А люди всегда шептались. Он знал, что о нём говорят. Служанки, перетирая пыль в дальних коридорах, пересказывали друг другу сплетни, когда думали, что он не слышит. «Сын служанки», — шипели они. «Король сжалился, вот и взял во дворец. А мать умерла от стыда, что породила такого черта». Натаниэль делал вид, что не слышит. Он давно научился не показывать, что внутри больно. Вместо этого он становился громче. Дерзче. Он заставлял их бояться его, чтобы они хотя бы замолкали, когда он проходил мимо.

_______

Вечером, перед ужином, король принимал английского посла. Натаниэль должен был стоять в углу и молчать. Он знал это. Ему сто раз говорили. Но он видел, как посол смотрит на него — с этим противным, снисходительным любопытством, которое Натаниэль ненавидел больше всего. «А, это тот самый», — говорил этот взгляд. Натаниэль выдержал минуту. Потом другую. Жан стоял рядом. Он чувствовал, что брат напряжён, и тихо сказал: — Не делай глупостей. Натаниэль не ответил. Посол поднёс бокал к губам. И в этот момент Натаниэль, сделав вид, что хочет пройти мимо, шагнул вперёд — резко, неловко, по-детски. Его плечо задело локоть посла. Бокал дрогнул, вино плеснулось через край, залив манжету посла и край скатерти. — Ваше Высочество! — воскликнул посол, отшатываясь. Жан дёрнулся, пытаясь перехватить Натаниэля за руку, но не успел. — Осторожнее, — невинно сказал Натаниэль, глядя на посла снизу вверх. — Вы так неловко поднесли бокал. Посол побагровел. Король, сидевший в кресле, медленно поставил свой бокал. — Натаниэль, — сказал он тихо, но так, что в зале стало тихо. — В мои покои. Сейчас же. Натаниэль не стал спорить. Он развернулся и пошёл, чувствуя на спине взгляды. Он знал, что будет. И всё равно не жалел.

_______

В кабинете короля было тихо. На столе лежала тонкая трость — Натаниэль видел её и раньше. Король сидел в кресле, глядя на сына устало, почти печально. — Ты знаешь, зачем я тебя позвал, — сказал он. — Я случайно задел посла, — ответил Натаниэль, глядя в пол. — Ты не случайно. Ты сделал это намеренно. Натаниэль промолчал. — Я не знаю, что с тобой делать, — сказал король. — Ты умён, ты талантлив, но ты портишь всё своей дерзостью. Люди не уважают того, кто ведёт себя как шут. — Они и так меня не уважают, — тихо сказал Натаниэль. — Они шепчутся за моей спиной. — И ты решил доказать им, что они правы? Натаниэль поднял глаза. В горле стоял ком, но он не плакал. Никогда. — Завтра ты извинишься перед послом, — сказал король. — А сейчас иди. И не смей пропускать уроки фехтования. Натаниэль ждал ударов. Но король лишь покачал головой. — Не сегодня. Сегодня ты наказан уже тем, что опозорил себя перед всем двором. Натаниэль вышел, не понимая, обижен он или облегчён. Но почему-то на душе было пусто.

_______

Ночью он лежал на спине и смотрел в потолок. Ран не было — король не наказал его физически, — но старые, тонкие полоски на спине всё равно напоминали о себе. Они были от прошлых раз. Когда он разбил вазу. Когда он нагрубил министру. Когда он сбежал с урока. Каждый раз он делал это, чтобы его заметили. Чтобы доказать, что он существует. Что он не просто «сын служанки», не просто тень, которую можно игнорировать. Но король смотрел на него устало. Жан — с тревогой. А слуги — с презрением. Натаниэль достал из-под подушки уголёк и лист бумаги. И начал рисовать. Машину, которая летает. Большие крылья, как у птицы, и мотор, который крутит пропеллер. Он видел её во сне — серебристую, стремительную, несущую его над дворцом, над Парижем, над всей Францией. Туда, где никто не шепчется за спиной. Он спрятал рисунок в старый сундук с игрушками — под плюшевого медведя, которого подарил Жан, и деревянную лошадку, у которой уже отвалился хвост. Сундук был полон таких рисунков. Никто о них не знал. Это было его тайное убежище.

_______

Утром мадам Лоран снова тянула его за ухо. — Вы невыносимы, Ваше Высочество! — Знаю, — крикнул Натаниэль, вырываясь и натягивая на ходу чулки. — Это комплимент! Он выбежал в коридор и помчался на фехтование. Король наблюдал с балкона, скрестив руки на груди. Натаниэль старался изо всех сил — пальцы коченели на рукояти рапиры, удары сыпались один за другим. Он вкладывал в каждый выпад всю свою злость — на посла, на слуг, на тех, кто шептался за спиной. Рапира пела в руке, удары сыпались градом, и на мгновение ему показалось, что он может всё. Он ненавидел фехтование, но знал: должен быть лучшим. Должен доказать, что достоин хотя бы этого — права стоять рядом с ними. — Хорошо, — сказал король, когда Натаниэль сделал последний выпад. — Но не расслабляйся. В следующий раз твой противник будет сильнее. Натаниэль кивнул, тяжело дыша, окутывая себя облаком пара изо рта. Он не улыбнулся. Одобрение отца не согревало — оно было как холодный компресс на свежую рану. Но это было хоть что-то. Он вышел с плаца, всё ещё сжимая рапиру. Руки дрожали от усталости, но внутри клокотала злость — на посла, на слуг, на самого себя. Он не знал, куда идти, но ноги сами принесли его в музыкальное крыло дворца. Жан стоял у двери, прислонившись к косяку, и ждал. — Я знал, что ты придёшь, — сказал он. — Я не специально, — буркнул Натаниэль. — Знаю. — Жан кивнул в сторону комнаты. — Заходи.

_______

— Садись, — сказал он, указывая на клавесин. — Не хочу, — буркнул Натаниэль, но сел. — Я знаю, что не хочешь, — Жан сел рядом. Натаниэль непонимающе уставился на него. Жан усмехнулся. — Ты злишься. Я вижу. Когда ты злишься, ты играешь лучше. Играй. Натаниэль положил пальцы на клавиши. Поначалу музыка выходила злой, сбивчивой — пальцы ударяли по клавишам слишком сильно, будто он хотел их сломать. Клавесин стонал. — Не так быстро, — сказал Жан, накрывая его ладонь своей. — Мэри играла медленно. Она говорила, что музыка — это дыхание. Если не дышать, ничего не получится. Натаниэль сбавил темп. — Она была служанкой, — тихо сказал он, не глядя на брата. — Она была твоей матерью, — поправил Жан. — Не важно, кем она работала. Важно, кем она была. — А кем она была? Жан замолчал. Потом сказал: — Она была доброй. И очень красивой. Отец говорил, что она улыбалась даже тогда, когда ей было больно. Я помню её улыбку. И руки. Тёплые, мягкие. Она гладила меня по голове перед сном, когда я был маленьким. Натаниэль никогда не знал своей матери. Она умерла, когда он родился. Но когда Жан говорил о ней, Натаниэлю казалось, что он её помнит. Или хотел помнить. — Она хотела, чтобы ты родился, — сказал Жан. — Она знала, что умрёт. И всё равно не жалела. Натаниэль сжал зубы. — Глупая, — сказал он. — Может быть. — Играй. Натаниэль заиграл снова. Медленнее. Тише. И внутри, где-то глубоко, стало теплее. Жан не смотрел на него свысока. Жан не шептался за спиной. Жан просто был рядом.

_______

Ночью Натаниэль снова рисовал. Подводную лодку. Большую, железную, с иллюминаторами и винтом на корме. Он видел, как она плывёт под водой, как рыбы проплывают мимо, как солнечный свет пробивается сквозь толщу воды. Ещё один рисунок в сундук. Ещё одна мечта о побеге. За окном шумел сад Фонтенбло. Где-то там, за сотни миль, в Англии, спал мальчик, которого Натаниэль никогда не видел. Он не знал, что через несколько дней их дороги пересекутся. Что поводом станет день рождения — первый юбилей принцев Уэльских, на который съедутся все дружественные дворы Европы. И что это изменит всё.