Слова, что острее шпаг

      Они встречались снова и снова. В Вене, в Мадриде, в Берлине. В Дрездене, Мюнхене, Копенгагене. Взрослые говорили о войнах и союзах, о тарифах и территориях, а они — нет. Они были детьми, тенями своих родителей, и их голоса никто не слушал. Они просто смотрели друг на друга через зал. И ненависть возрождалась — как феникс, если, конечно, верить в тех птиц, что восстают из пепла. Эндрю не верил. Но каждый раз, видя эту рыжую макушку, готов был пересмотреть своё мнение. — Опять ты, — говорил Эндрю, приподнимая бровь. Эти дерзкие голубые глаза. Снова. — Опять ты, — передразнивал Натаниэль, подходя ближе, и в его голосе всегда звучала одна и та же насмешка. — Неужели так трудно улыбнуться? У тебя лицо как у покойника. — А у тебя — как у шута. Иди развлекай других. — Я развлекаюсь здесь. Они могли перебрасываться колкостями часами. Натаниэль был язвителен и быстр на язык, его слова жалили, как осиные укусы, — он целился в больное, в то, что никто другой не замечал. Эндрю был холоден и точен, как удар кинжала. Он не тратил слов, но каждое попадало в цель. Их «беседы» неизменно привлекали внимание. Гости замирали, прислушиваясь, — кто с любопытством, кто с ужасом. — Снова эти двое, — вздыхала королева Тильда, видя, как Эндрю отходит от очередного разговора с Натаниэлем с ещё более мрачным лицом, чем обычно. — Они просто дети, — улыбался король Франции, наблюдая, как его младший сын, сверкая глазами, бросает очередную дерзость в спину удаляющемуся английскому принцу. — Перерастут. Они не переросли. Каждая встреча была маленькой войной. Каждый взгляд — вызовом. Каждое слово — ударом. Натаниэль не знал, почему его так тянет к этому холодному, неприступному мальчишке. Почему он не может пройти мимо, не сказав хоть что-нибудь. Почему внутри всё закипает при виде светлой макушки. Эндрю не знал, почему его так бесит этот рыжий павлин в слишком ярких нарядах. Почему он не может просто отвернуться и сделать вид, что не замечает. Почему сердце каждый раз делает странный, болезненный толчок, когда голубые глаза находят его в толпе. Они не знали. И не хотели знать. Они просто ненавидели.

_______

Все чаще их споры переходили в драки. В следующий раз это случилось через полгода после их знакомства — на балу в Брюсселе. Стояла душная весенняя ночь, окна были распахнуты, и тяжёлые портьеры колыхались от сквозняка, как призраки. Натаниэль устал, раздражался от жары, от скуки, от того, что отец снова смотрел на него с усталым неодобрением. Эндрю стоял у стены, один, как всегда. Натаниэль сказал что-то о матери Эндрю. Не злобно. Скорее, не подумав. Скорее, просто чтобы услышать хоть какой-то звук, кроме шелеста платьев и звона бокалов. Эндрю не ответил. Он просто сжал кулаки и набросился на него. Они покатились по полу, сшибая стулья и пугая гостей. Чей-то бокал разбился, разбрызгивая красное вино по мраморным плитам. Кто-то из дам вскрикнул. Эндрю был молчалив и страшен в своей ярости — он не кричал, не рычал, просто наносил удары, короткие, точные, болезненные. Натаниэль защищался, изворачивался, пытался ударить в ответ. Он был быстрее, но Эндрю был злее. Их растащили слуги. Обоим досталось от родителей — королева Тильда не повысила голоса, но её тон был ледяным, а король Франции, наоборот, говорил громко, так, что слышали все. На следующий день они снова обменивались колкостями, будто ничего не случилось. — Ты слабак, — сказал Натаниэль, потирая синяк под глазом. Синяк уже начал желтеть по краям, но середина оставалась тёмно-фиолетовой — напоминание о вчерашнем. — А ты болван, — ответил Эндрю. На его скуле алела свежая царапина — Натаниэль всё-таки успел задеть его в какой-то момент.

_______

Они дрались ещё несколько раз. Натаниэль был быстрее и гибче — он двигался как кошка, уворачиваясь от ударов и нанося свои, быстрые, почти неуловимые. Эндрю был сильнее — он вкладывал в каждый удар всю свою боль, всё своё отчаяние, всё, что копилось внутри годами. Их схватки всегда заканчивались вничью: оба в синяках, оба тяжело дышащие, оба злые. Но после каждой драки они чувствовали странное облегчение. Будто выпускали пар, который копился между ними, будто на мгновение становилось легче дышать. Эндрю ненавидел это чувство. Натаниэль — тоже. Они никогда не говорили об этом.

_______

Когда им исполнилось одиннадцать, их родители решили, что неплохо бы направить эту энергию в мирное русло. — Они всё равно постоянно дерутся, — сказал король Франции, почёсывая подбородок. — Пусть делают это на шпагах. Под присмотром. — Согласна, — кивнула королева Тильда. — Хоть какая-то польза. Так начались спарринги. Их устраивали во время дипломатических встреч — когда короли обсуждали торговые договоры и брачные союзы, наследников отправляли в тренировочный зал. Просторное помещение с высокими потолками и каменными стенами, где пахло железом и потом. Натаниэль и Эндрю надевали защитные костюмы — кожаные куртки, перчатки, маски с металлическими сетками, — брали рапиры и выходили друг против друга. Судья — старый фехтовальщик со спокойными глазами — поднимал руку, и они начинали. Натаниэль был гибким и выносливым. Он двигался как вода — плавно, неуловимо, заставляя Эндрю промахиваться снова и снова. Его стиль был быстрым, почти танцевальным, и он всегда улыбался — той самой дерзкой улыбкой, которая сводила Эндрю с ума. Эндрю был сильным и ловким. Его удары были точными и тяжёлыми, он не тратил силы на лишние движения. Он не улыбался. Он просто делал свою работу. Его рапира пела в воздухе, и каждый выпад был продуман до миллиметра. — Ты медленный, — говорил Натаниэль, уворачиваясь от очередного выпада, и его дыхание было ровным, почти спокойным. — А ты слабый, — отвечал Эндрю, парируя его удар, и его голос звучал глухо из-под маски. Их спарринги всегда привлекали зрителей. Родители смотрели с балконов, обсуждая прогресс своих сыновей и параллельно подписывая новые договоры. Слуги замирали в дверях, забыв о своих обязанностях. Даже другие дети иногда приходили посмотреть — на двух принцев, которые не могли быть рядом без того, чтобы не схватиться за оружие. — У Натаниэля отличная реакция, — говорила королева Англии, поправляя кружевной воротник. — У Эндрю — сила и выдержка, — отвечал король Франции, кивая с удовлетворением. Каждый спарринг заканчился вничью — оба выдохшиеся, оба в поту, оба с одинаковым количеством уколов. — Ты невыносим, — говорил Эндрю, снимая маску, и его светлые волосы, мокрые от пота, прилипали ко лбу. — Ты тоже, — отвечал Натаниэль, и его огненно-рыжие кудри торчали во все стороны, делая его похожим на одуванчик. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, и в их глазах плясали злые огоньки. Но внутри, где-то глубоко, зарождалось что-то ещё. Что-то, чему они не давали названия. Эндрю снимал перчатки и отворачивался первым. Натаниэль смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри всё сжимается. Они никогда не жали друг другу руки после спаррингов. Никогда.

_______

Но время шло. К двенадцати годам Эндрю стал заметно сильнее. Его тренировки по бартитсу — тому самому «джентльменскому единоборству», которому его обучал старый ирландец, — давали о себе знать. Он больше не полагался только на реакцию и злость; он научился рассчитывать силу, предугадывать движения, использовать вес противника против него самого. Его удары стали тяжелее, а защита — непробиваемой. Натаниэль оставался быстрым — очень быстрым. Он мог обогнать любого из своих сверстников, и Эндрю не был исключением. На прогулке, на охоте, в коридорах дворца — он всегда был первым. Но в ближнем бою, когда скорость уже не спасала, он начал проигрывать. Впервые это случилось на спарринге в Марселе. Эндрю сделал выпад — почти незаметный, и его рапира коснулась груди Натаниэля. Раз. Потом второй раз. Потом третий. Натаниэль не мог ничего сделать. Он уворачивался, парировал, пытался контратаковать — но Эндрю был везде. Он был как стена, как скала, как холодная, непроницаемая броня. — Ты стал слабее, — сказал Эндрю после спарринга, снимая маску. Его лицо было спокойным, почти скучающим. Он даже не запыхался. — А ты стал тяжелее, — огрызнулся Натаниэль, отталкивая его шпагу. Руки дрожали от усталости, а на лбу выступила испарина. — Это называется сила. — Это называется «ты больше не можешь двигаться». — Натаниэль усмехнулся, пытаясь скрыть досаду. — Ты как медведь. Сильный, но неповоротливый. — Я могу двигаться. — Эндрю сделал шаг вперёд — быстрый, неуловимый — и оказался вплотную к Натаниэлю, повернув голову по-птичьи. — Просто не хочу тратить силы на лишнее. Натаниэль замер. Он чувствовал тепло чужого тела, слышал чужое дыхание — ровное, спокойное. Эндрю смотрел на него снизу вверх, но создавалось ощущение, что это Натаниэль из них двоих выглядит как мелкая сошка. В глазах Эндрю не было насмешки. Там было что-то другое. Что-то, от чего у Натаниэля перехватило дыхание. — В следующий раз я выиграю, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Не выиграешь, — ответил Эндрю и отвернулся. Он ушёл, не оглядываясь, и Натаниэль остался стоять посреди пустого тренировочного зала, сжимая рапиру так, что побелели костяшки. Он не знал, почему внутри так больно. Почему слова Эндрю ранили сильнее, чем его удары. Почему он хотел догнать его, схватить за плечо, заставить посмотреть на себя. Он не догнал. Он просто стоял и смотрел, как дверь закрывается за спиной английского принца. Внутри что-то оборвалось. Что-то, чему у него не было названия.

_______

После того дня их встречи стали реже,  а приёмы — скучнее. Взрослые говорили о серьёзных вещах, и их голоса звучали всё более устало. Дети превращались в юношей. У Натаниэля ломался голос, и он злился на это, потому что теперь его колкости звучали не так дерзко, как раньше. Эндрю становился выше, шире в плечах, и его молчание стало ещё тяжелее. Эндрю всё чаще оставался в Англии, помогая матери с делами. Королева Тильда говорила, что принц должен учиться управлять страной, и Эндрю проводил часы в кабинетах, разбирая бумаги и слушая доклады министров. Натаниэль — во Франции, осваивая науку управления гвардией под руководством генералов и гувернанток. Ему не нравилось сидеть на месте. Ему нравилось двигаться, бежать, лететь, а не учить военную историю. Они виделись раз в полгода. Потом раз в год. Колкости стали короче. Драки — реже. Спарринги — формальностью. Они стали чужими. Или, может быть, всегда были чужими. Но каждый раз, когда их глаза встречались через зал, Эндрю чувствовал тот же холод в груди. А Натаниэль — ту же странную, щемящую ненависть. Они не говорили об этом. Никогда. И, наверное, никогда бы не заговорили, если бы не тот вечер.

_______

1830 год, Англия, Виндзорский замок. В зале было душно. Сотни свечей отражались в зеркалах, и от этого света у Натаниэля начинала болеть голова. Чёрные ленты, которыми были обвязаны колонны, колыхались от сквозняка, и казалось, что траур проник повсюду — в воздух, в музыку, в шёпот гостей. Официальный траур по принцу Аарону Миньярду, который «утонул во время шторма у берегов Нормандии». Натаниэль знал правду. Он видел Аарона в Баварии месяц назад — живым, здоровым, счастливым. С какой-то девушкой с рыжими волосами и мягкой улыбкой. Аарон не был похож на мертвеца. Он был похож на человека, который наконец-то сбежал из клетки. Натаниэль завидовал ему. Он стоял у окна в дальнем конце зала, делая вид, что рассматривает сад. В саду было темно, и он видел только собственное отражение в стекле — бледное, усталое, с красными глазами от недосыпа. Жан был где-то в толпе — он чувствовал его взгляд на своей спине. Жан не хотел, чтобы он подходил к английскому принцу. Жан считал, что это плохая идея. Но Натаниэль не слушал Жана. Он вообще никого не слушал. Эндрю стоял у противоположного окна, и Натаниэль заметил его сразу, как только вошёл в зал. Светлые волосы, тёмный сюртук. Он стоял один, как всегда, и смотрел в темноту. Он не изменился. Или изменился, но Натаниэль не хотел этого замечать. — Ты здесь, — сказал Натаниэль, подходя ближе. Он старался, чтобы голос звучал равнодушно, но внутри всё дрожало. — А ты что здесь делаешь? — спросил Эндрю, не оборачиваясь. — Отец сказал, что нужно быть. Дипломатия. — Натаниэль подошёл ближе и встал рядом, почти вплотную. Он чувствовал холод, исходящий от стекла, и странное тепло, исходящее от Эндрю. — Сочувствую. Насчёт брата. — Не нужно. — Я знаю, что он не умер. Эндрю повернул голову. В его глазах мелькнуло что-то — не удивление, не страх. Настороженность. — Откуда? — Видел его в Баварии. Месяц назад. Живой и здоровый, с какой-то девушкой. — И ты решил, что это моё дело? — А разве нет? — Натаниэль помолчал. Он смотрел на профиль Эндрю — острый, холодный, как лезвие. — Я думал, тебе будет не всё равно. Что ты хоть кого-то любишь. — Ошибался. — Как всегда, — голос Натаниэля стал громче, в нём зазвенело раздражение. — Знаешь, сколько мы знаем друг друга? Четыре года. Четыре года я пытаюсь до тебя достучаться. А ты — лёд. Холодный, непробиваемый лёд. — Я не просил тебя до меня достукиваться. — А кто ещё? — Натаниэль повысил голос. Он чувствовал, как взгляды гостей начинают скользить в их сторону, но ему было всё равно. — Ты никого не подпускаешь. Ни брата, ни мать, ни слуг. Даже меня, а я, между прочим, единственный, кто тебя терпит. — Мне не нужно твое сочувствие и терпение. — А надо было! Их голоса разнеслись по залу. Гости замолкали, оборачивались. Кто-то удивлённо поднял бровь, кто-то осуждающе покачал головой. Дамы замерли с бокалами в руках, лорды перестали обсуждать свои скучные дела. В углу зала Жан прожигал в брате дыру своим взглядом. Он не сказал ни слова, но Натаниэль почувствовал этот взгляд спиной. Жан стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и в его серых глазах застыла тревога. Он сделал шаг вперёд, но остановился. Вмешиваться не будет. Пока не станет совсем плохо. Натаниэль знал это. И любил Жана за это. За то, что он всегда рядом и никогда не вмешивается. — Ты привлекаешь внимание, — прошипел Эндрю, даже не повышая тона. — Как всегда. Кричишь, требуешь, обижаешься. А когда не получаешь — закатываешь истерику. — У меня нет истерики! — У тебя вся жизнь — истерика. Эти слова ударили больнее, чем любой удар рапиры. Натаниэль почувствовал, как внутри всё закипает — злость, обида, унижение. Он хотел ударить. Один удар — прямо в это холодное, насмешливое лицо. Но он не мог. Он знал — проиграет. Эндрю был сильнее. Он уже пробовал побеждать и каждый раз оказывался на полу, смотря в потолок и чувствуя, как внутри поднимается тошнота. — Ударь, — тихо сказал Эндрю, будто прочитал его мысли. — Попробуй. Ударь меня, и я сверну тебе руку. Как в первый раз. Натаниэль вспомнил. Тот коридор в Виндзоре. Разбитый горшок. Сильные пальцы, выворачивающие запястье. Боль. И холодный, равнодушный взгляд сверху. Он не ударил. Вместо этого он отступил на шаг. Усмехнулся — криво, зло, с ненавистью. — Ты даже не стоишь того, чтобы пачкать руки, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Жалкий, пустой человек. Он развернулся и пошёл прочь. Спина прямая, шаги твёрдые — будто он не проиграл, а выиграл. Будто это он ушёл победителем. Но внутри всё горело. И ненависть к этому принцу стала только острее, будто льдина из ледяных вод Ла-Манш вошла в грудь и пробила лёгкие. Он прошёл мимо Жана, не поднимая глаз. Жан не сказал ни слова — только смотрел, как брат исчезает в толпе. Натаниэль не обернулся. Он не хотел видеть ни брата, ни этого проклятого англичанина, ни чёрные траурные ленты, которые напоминали ему, что он снова проиграл. Ты не проиграл, — шептал внутренний голос. Ты ушёл сам. Ты выбрал уйти. Это только он остается позади. Но это была ложь. И Натаниэль знал это. Эндрю остался у окна. Он смотрел вслед удаляющейся фигуре — огненные волосы, гордая походка, — и чувствовал, как внутри что-то царапается. Что-то, чему он не давал названия. — Narr, — сказал он тихо. Слово повисло в воздухе, адресованное и Натаниэлю, и самому себе. Он не знал, почему в груди не пусто. Почему каждый раз, когда этот рыжий лис уходит, он чувствует странное, тянущееся раздражение. Почему он хочет остановить его, схватить за плечо, заставить остаться. Он не остановил. Он просто стоял у окна и смотрел, как дверь закрывается за его спиной. В зале снова заиграла музыка. Гости отвернулись, зашептались, задвигались — будто ничего не случилось. Будто скандала и не было. Жан стоял у колонны, сжав челюсти. Он смотрел на Эндрю долгим, тяжёлым взглядом, а потом развернулся и пошёл искать брата. Эндрю остался один. Как всегда. Он не знал, что через два года они встретятся снова. На коронации Жана. И что та встреча станет началом конца их странной, колючей «дружбы». Но сейчас он просто стоял у окна и смотрел на сад. Пустой сад.