Пера тяжелее

      Статный омега в возрасте худощавого телосложения задумчиво нарезал уже который круг, осматривая новоприбывших рабов. Все его профессиональному взгляду кажутся неказистыми для службы во дворце фараона. Кто-то лицом не вышел, кто-то – телом. Хмурит густые брови, почесывая большим и указательным пальцем подбородок, жестом даёт понять слугам, чтобы привели следующий десяток.              В отличие от других рабов, что осматривают в восхищении облагороженную территорию дворца, Чонгук взволнованно оглядывается, страшась лицом к лицу столкнуться с бывшими сторонниками отца и фараоном. Неб идёт чуть впереди и как будто спиной чувствует состояние друга, время от времени нащупывает ручку, чтобы по-отечески заботливо сжать. Чонгук, чувствуя поддержку, успокаивается, но надолго этого не хватает, потому что буря переживаний вновь терзает безжалостно.              – Ох, Исфет! Чонгук, не доставляй проблем, а то всем тумаков наваляют. – Один из рабов с именем Нефру не выдержал неловких движений омеги, щипая за мягкий бок.              Чонгук от неожиданности взвизгивает, поспешно прикрывая рот ладонью, в надежде, что этого никто из дворцовых не замечает. Он поднимает шкодливый взор на стоящего в паре метрах мужчину в черных одеждах, что вершит чужие судьбы. Тот ожидаемо отвлекается от осмотра первого десятка и придирчиво сканирует шумного красноволосого.              – В гарем, – безэмоционально произносит работник дворца, переводя взгляд с Чонгука на других омег в их десятке.              Как это в гарем? Он же не подходит…              Тело вмиг напрягается, кровь отливает от лица. Верхушки молодых персиковых деревьев, окружающие их, пустились в пляс. Весёлое щебетание местных птиц кануло в глубину нарастающей паники. Парень затылком чувствовал презрительный взгляд, которым не стесняясь облизывал его Нефру.              Вернул душу в тело мягкий шепот и счастливая улыбка драгоценного друга:              – Милый, я так рад за тебя!              – Да чему радоваться? Ты же знаешь, что я не хотел…              – Чонгук, ублажать фараона тебя не заставят, ты будешь просто прислуживать другим наложникам, – Неб тихонечко хихикает, щелкая омегу по носу, – Работа не пыльная, ничего тяжелее шёлка и кисти для макияжа тебе брать в руку не придётся. Чем не повод лишний разок улыбнуться?              Младший не разделял радости старшего, чувствуя сомнение. Дело вовсе не в тяготах дворцовой службы, а в том, что риск преждевременной встречи с фараоном возрос. А если он на ком-то из наложников оставит феромон? Думать страшно о последствиях. Хотя, быть может, кочевник забыл о преступлении, совершенном два года назад. Ничего, Чонгук напомнит, когда отправит чужое сердце на взвешивание.              Неба привлекли к службе на кухне. С того дня Чонгук лишился островка нежности и спокойствия в океане безумия и жестокости.              

***

             Покои главного наложника ласкали игривые тени от танцующих огоньков масляных ламп. Беспощадное солнце только готовилось одарить своим жаром Та-Кемет, окрашивая небо алым. Слуги, словно трудолюбивые пчёлки, суетливо бегали от туалетного столика до гардероба, выбирая образ, в котором предстанет пред фараоном его любовь.              Ореховые глаза, обрамленные черной дымкой кохеля, скрупулёзно осматривают каждый участок прекрасного лица, отраженный в бронзовом зеркале. Старенькая служанка аккуратно вплетает золотые нити в вороные вихры, обуздав их дикий нрав под дворцовые порядки. Всё в его виде скрывает горячую кровь кочевника, дабы соответствовать.              Юнги ласково ведёт пальцами по смуглому плечу, поддевает кончиками летящую льняную ткань, обнажая темные узоры. Метки принадлежности к детям, взращённым Великой пустыней. Омега гордится тем, кем является по праву рождения, и его гложет то, что он добровольно позволил запереть себя в золотой клетке во имя любви. Тэхен местами суров и холоден, но парень знает, что надёжнее партнёра судьба придумать не смогла. С рождения омеги вместе, альфа всю жизнь несёт ответственность сначала перед старшими, теперь перед богами. Бережёт от надменных взглядов местных, одаривает заботой и покоем. Юнги старается приходиться к месту, подгоняя себя под дворцовые стандарты, терзается в каждодневных метаниях между любовью и тоской по родине.              Тихий стук в дверь перенимает на себя внимание наложника. Бурая макушка осторожно показывается в проёме.              – Господин, разрешите войти? – после отстраненного кивка слуга занимает собой пространство в покоях, склонившись в поклоне, не смея поднять глаз. – Фараон пожаловал в услужение наложникам новых рабов. Их надо распределить, взглянете?              В пустыне не заведены подобные порядки, люди там вольны в действиях и желаниях. Для Юнги являлось дикостью в первый год жизни во дворце, что более сильные узурпируют слабых для удовлетворения потребностей. Так не должно быть. Боги сделали их равными, но гниль посчитала себя выше всех, сея иные порядки. Что же преследует человек, уничтожая волю брата?              Старший наложник лениво повернул голову, оглядывая, как нервно слуга играет пальцами с подолом серых одежд.              – Что ж… Красивые есть? – раб замялся, не зная, не сумев подобрать ответ, чтобы ненароком не разбудить в господине пустынного хищника.              – Ни в коем случае, – выдавил он неуверенно, – Обычные слуги, ничем не примечательные, не то, что вы…              Бета поспешно прикусил себе язык, понимая, что начинает нести лишнее. Юнги коршуном улавливает нотку беспокойства в чужой интонации. Поэтому ничего не сказав, резко отодвинул руку служанки, что собиралась придать наивного румянца непокорной красоте. Лёгкие ткани вспорхнули за телом, как крылья белой птицы, оголяя резной бронзовый кинжал, закреплённый грубым кожаным ремнём на жилистом бедре. Лучик восходящего солнца, проникший сквозь щель в шторе, скользнул по наточенному лезвию.              Общий зал, куда согнали новоприбывших, душил роскошью. Слуги мельтешили из покоев в покои, готовя цветы фараона для украшения дворца своим благородством. Даже их серые одеяния выглядели ярче на фоне жавшихся друг к другу, словно перепуганный скот, рабов. Стоило Юнги переступить порог, атмосфера вмиг изменилась. Слуги выстроились вдоль стен, склонив головы в почтении. Рабы, сообразив, потянулись за ними. Кроме одного.              Чонгук забылся в чарах старшего наложника, не в силах отвести взгляд. Таких во дворце никогда прежде не было, не похож на любимое дитя кого-то из знати. Взгляд, каждый жест и уверенная походка выдают хищную натуру. Он бы справился с проклятьем, овладевшим Та-Кемет, окропил бы каждый уголок черной земли кровью врага. Хоть и омега, но подобен необузданному ветру, гуляющему по просторам пустыни. Тепличный Чонгук ни в чём не сравнится, оказавшись подле него.              Нефру больно толкнул красноволосого локтем в бок. Тот дёрнулся и опустил голову, следуя примеру остальных, но было поздно. В который раз он привлекает к себе нежелательное внимание, будто нарывается на хорошую трёпку.       Кинжал покинул ножны беззвучно. Остриё коснулось подбородка Чонгука и медленно, почти ласково, приподняло лицо. Ореховые очи погрязли в глубине черных омутов. Чонгук испуганно сглотнул, жадно осматривая лицо кочевника, ища в правильных чертах хоть одну эмоцию, предсказывающую судьбу.              Юнги от слова совсем не понравилось то, что он видел. Среди рабов чужое великолепие так выделяется, практически кричит о том, что ему здесь не место. Желанное всей душой благородство передалось какому-то невольнику с молоком матери. Ноздри жадно тянут воздух, стремясь найти хоть какое-то несовершенство, и находят. Примесь альфьих едва уловимых феромонов щекочет рецепторы. Нотки чего-то родного заполняют лёгкие, нежный запах омеги идеально гармонирует с ними. Зеркала души наложника наливаются кровью и праведным гневом. Он понимает, что это не может быть запахом Тэхена, но держать себя в узде не получается. Чувство, будто Юнги посмел украсть чужую жизнь раздирает грудь, наполняя злом. Это его жизнь и его место, смазливая выскочка должна четко уяснить, где её.              Кинжал давит на острый подбородок, принуждая откинуть голову ещё дальше. Старая зажившая метка веселит Юнги.              – Да ты блудник… – наложник наблюдает за вспыхнувшим огоньком неприкрытой ненависти в обсидиановых глазах, что бальзамом на раненое принадлежащей другому красотой сердце ложится, – В рабах тебе самое место, фараон не из тех, кто станет доедать за кем-то.              Речами гнилыми Юнги вмиг разрушил принципы, посеянные в душе ещё на диких землях. Как оказывается, легко стало оправдать дальнейшее недостойное поведение. Красноволосого хотелось сжить со свету, чтобы местный Ра не грел в лучах, которые дарит Верхнему и Нижнему Египту. Скрыть нежность образа во имя трепетной любви, живущей в сердце. Стоящий рядом Нефру несдержанно хмыкает, перенимая внимание на себя. Юнги удостоил взглядом крысиное лицо и несуразную фигуру. Убрал кинжал в ножны и отошёл на шаг, продолжая разглядывать Чонгука сверху вниз.              – Дабы не развращать здешних омег, будешь в услужении на купальнях.              Чонгук с трудом сдерживает губы от презрительной усмешки, наблюдая за кочевником, покидающим общий зал с гордо поднятой головой под взволнованные шепотки слуг.              Ежедневный труд Чонгука отныне заключался в изнурительной физической работе. Не прав был Неб, когда пророчил беззаботную жизнь с кисточкой в руках. Он таскал тяжёлые глиняные кувшины от реки до купален, разводил огонь под медными чанами, а после выгребал остывшую золу, стоило одному из наложников пожелать понежиться в водичке. Жизнь с Ипу не прошла даром, будто карга что-то чувствовала и поэтому взращивала в нём воина. В трущобах было невыносимо, здесь тоже – всё стабильно. Из светлого за последние два года оставался Неб. Чонгук знал, что старшего определили на кухню помогать поварам, по крайней мере, так сказал надсмотрщик, когда вёл в гарем. Они не видели лиц друг друга уже две мучительных недели. Кухня располагалась на другом конце дворца, куда омегам во служении гарема запрещено ходить, дабы лишний раз не столкнуться с фараоном. Беспокойство младшего росло с каждым днём, проведённым без тепла от родных рук. Он и подумать не мог, что так прикипит к старшему. Нефру, с которым они теперь делили комнату, своим присутствием давил на больное в груди Чонгука. Доверия к такому человеку не было ни капли, поэтому, когда все засыпали, Чонгук лежал без сна, дожидаясь, пока дыхание Нефру не станет ровным и глубоким. Мало ли на что способен этот ушлый, не дай Боги задушит мешком во сне.              На фоне трудоёмкой работы тревога за старшего росла. Его также гоняют? Если да, то Неб ни на секунду не заслужил подобного. Желание мести и хроническая усталость уходят на второй план, стоит навязчивым мыслям взять борозды правления. В одну из тёмных ночей Чонгук решается на коротенькую вылазку.              Дождавшись, когда Нефру отдастся в надёжные лапы сна, Чонгук выскользнул из-под тонкого покрывала, поспешно покидая комнату. В ночи дворец пугает мраком, как и в детстве. Омега крадется маленьким зверьком вдоль стен, страшась угодить в лапы хищника, замирает при каждом шорохе. Стражники, как стервятники, кружат без продыху, стреляя взором по темным углам.              С этой частью дворца Чонгук плохо знаком, ведь раньше был здесь почётным гостем, а не бесправным рабом. Ход на кухню ему помнится смутно, поэтому ноги ведут по наитию, периодически скрывая туловище за исписанными колоннами, при приближении патрульных.              Священная луна одаривает Та-Кемет любовным светом, привнося лёгкую загадочность в сумеречные земли. Еле ощутимый ветерок качает макушки ив и персиковых деревьев, игриво завлекая проходящих мимо стражников. Стрекотание цикад дарит капельку покоя служащим на ночном посту. Негромко переговариваясь, те совершают обход, чем приводят в ужас паренька, что не успел скрыться. Рискуя быть пойманным, Чонгук шмыгает в первую попавшуюся дверь, осторожно приоткрыв сначала.              Духота от множества спящих тел захватывает воздух в комнате. Запах значительно рознится с тем, который царит в гареме. Босые ступни царапает грубая циновка, на которой спит человек. Тела один за другим штабелями уложены на пол. Среди незнакомых лиц он выискивает одно и находит в углу душного помещения.              Его драгоценный друг спит, укрывшись какой-то тряпкой, отдалённо напоминающей покрывало. Выглядит при этом так уютно, что Чонгук словно заколдованный переступает одного человека за другим, не в силах оторвать глаз от родных черт лица. Как же младший скучал. Кристальные слёзы скапливаются в уголках очей, вот она его тихая гавань. Дрожащий омега ни секунды не колеблясь, опускается на колени и скользит под тёплый бок.              Неб во сне почувствовал чужое присутствие, завозился на шершавой циновке и по привычке стащил незваного гостя в объятья. Крупный нос зарылся в огненную копну волос, вдыхая природный запах. Постепенно до Неба сквозь сон начало доходить, что нужный человек не должен быть здесь. Чонгук встревоженно замер, наблюдая, как глаза старшего в удивлении распахиваются, а рот открывается для вопроса. Младший молниеносно прижал мозолистые ладоши к блестящим от слюны губам.              Старший осоловело моргал, пытаясь понять, что происходит. К горлу Чонгука подкатывает истерический смех. Друг выглядел так комично, что улыбка во все зубы вмиг осветила пространство. Неб наконец прикинул два и два, дал кивком головы понять, что готов к разговору.              – Совсем ничего не боишься, кроха? – зашептал он, вжимая омегу в тело. Губы автоматом находят висок с коротенькими алыми волосиками, что как пух щекочут щёки, оставляя ласковый поцелуй. – Тебе не объяснили, что так делать нельзя и чревато последствиями?              – Я не мог больше жить в метаниях о твоей судьбе, – пробурчал, наслаждаясь теплом, – Я так соскучился.              Они смолкли, жадно осматривая друг друга. Неб огладил впалую скулу, задерживаясь на линии челюсти. Не в силах сдерживать внутри рвущиеся наружу чувства старший вновь одарил друга поцелуем, но уже в лоб.              – Я тоже скучал. Ты так похудел.              – Ты тоже.              – Я-то ладно, моя работа подразумевает тяжелый физический труд, а твоя…              – И моя тоже. – Чонгук поспешно закончил предложение, перебивая друга. Лицо того изменилось в неверии. Он был убежден, что младшему досталось лучшее местечко из всех возможных.       – Как же так, милый?              – Чем-то я не угодил старшему наложнику, вот и отыгрывается. Меня никто не обижает, просто работаю чуть больше остальных.              Рассказывать Небу о случившемся не хотелось. Страшно расстраивать, заставлять лишний раз нервничать за свою судьбу. Суровая реальность от этого не смилуется, а друг покоя не найдёт. Чонгук поспешно перевёл тему:              – В трущобах было хуже. Тут кормят и постель тёплая. – Неб мило хихикает, глядя на попытки младшего отвадить беспокойство от его сердца.              Чонгук такой умница, рискнул, пройдя опасный путь, дабы наконец свидеться. Поэтому не смеет омрачить сладость момента нудным ворчанием. Оба знают правду и оба молчат о ней.              – Дальше будет легче, – с уверенностью заявляет, – Я вот уже привык.              – Не вспоминаешь с горечью отчий дом?              – Как же не вспоминаю? Вспоминаю, да ещё как. Но знаешь, если бы меня не украли тогда, я бы никогда не встретил тебя, кроха. – дыханье Чонгука от этих слов взволнованно сбилось, слёзы вновь подступили. Неб освещает яркостью души, изгоняя мрак, завладевший каморкой. – Судьба у меня такая, я для чего-то здесь нужен, ты, соответственно, тоже.              – Неужели тебя не одолевает тревога о близких? Ты не пробовал сбежать?              – Я думаю, что из близких у меня остался только ты, Чонгук. Столько разливов прошло, навряд ли отец выкарабкался и ищет меня по злачным улицам Гераклеополя. – чувство вины окатило, как из кувшина. Ой зря младший поднял эту тему. Чтобы не тревожить свою рану, расковырял чужую.              Неб ещё подростком ушел на заработки, дабы скопить деньги на лекарства больному родителю. Работорговцы обманом заманили в сети, предложив выгодные условия, выкрали и продали в знатный двор. С приходом к власти Тэхена род хозяев пал, поэтому, оставшись без крыши над головой, старший вновь добровольно сдался в руки торговцев людьми.              – Прости, мне жаль, что я начал говорить о...              – О, Великий Таур! Чонгук, успокойся. Я же говорю, время лечит и не щадит всех без разбору. – Здесь уже Неб закончил предложение за младшего, удерживая тонкое запястье. – Пойми, милый, каждому своя дорога в Дуат уготована, значение имеет только то, как ты её прошёл.              В глазах его плескалась лёгкая грусть, смешанная с щемящей нежностью. Чонгук ещё так юн и упрям. Бегает в поисках истины, как ужаленный, и ни секунды не сомневается, действительно ли игра стоит свеч.              – Я даю тебе слово, и будь я проклят, если не сдержу его, что мы выберемся отсюда, – серьёзность в голосе красноволосого вызывает смешок умиления. Маленький наивный птенчик, которого совсем не хочется расстраивать.              – Обменяемся клятвами перед богами?              – Конечно, именно так мы и поступим!              Трогательное восхищение в полной мере овладевает сердцем Неба, и, поддавшись сладости момента, он оставляет ласковый поцелуй на пышущей жаром скуле. С губ срываются первые слова клятвы, принесённые Чонгуку и богам.              – Пусть моё сердце отяжелеет камнем, ежели я брошу тебя. Мы выйдем отсюда вместе, или не выйдем вовсе, сгинем во тьме, в лапах хищника ужасного. Закрепляю свою клятву перед ликом Ра.              Поддержка друга проникла в сердце Чонгука, залечив свежие раны. Благоговение сворачивало внутренности в тугой узел. Ему понятно, что всё сейчас озвучивается ради спокойствия, и истинной веры со стороны старшего нет. Пусть будет так, главное, что его голову корнями охватила эта мысль, лишая покоя. Отсюда либо с Небом, либо умереть. Омега накрыл ладонь старшего, прижался к ней щекой и прошептал ответные слова, сглатывая непрошеные слёзы:              – Услышь, Великий Ра, жалкую клятву мою, воздастся мне, как предателю, если друга оставлю, – дыхание задрожало, выдавая волнение, – Ка моя потеряется, не найдя Поля Иалу, – небольшая шершавая ладонь сплелась в плотный замок с чужой, закрепляя нерушимыми узами тихую молитву, – Кровь родная, отец, отвернется от сына, да имени моего не вспомнит. Закрепляю клятву перед ликом твоим.              Дрожь набатом бьёт миниатюрный стан. Младший жмётся ближе, так нуждается в родном тепле, упивается свежим ароматом мирта, исходящим от старшего. Неб заботливо пересчитывает острые позвонки, выделяющиеся через тонкую ткань рабского одеяния. Чонгук душу перед ним обнажил, взял ответственность не только за себя, но и за него. Принял решение нести в будущее, помимо груза прошлого, их прекрасную дружбу.              В самый тёмный час, тот, что перед рассветом, Чонгук вынырнул из объятий, и также бесшумно покинул комнату слуг. Вернулся к себе без происшествий, закутался в тонкое покрывало и провалился в сон, время до подъема ещё было.              Вместо одного из рабов Чонгука разбудила ледяная вода. Где же они её только берут на столь жарких землях? Он вскочил, закашливаясь, потому что парочка проворных капель затекли ему в нос и мирно приоткрытый рот. Не дождавшись реакции, несколько пар рук ухватили за шкирку и потащили прочь из комнаты, как нашкодившего котёнка. Парень беспомощно перебирал ногами, пока тело тащили по коридорам.              Плитка в общем зале почти коснулась лица, когда омегу швырнули главному наложнику под ноги.              Как всегда жестокая красота кочевника испорчена дворцовым лоском. Юнги возвышался над ним, скрестив руки на груди. Утренний свет колосился в золоте, вплетённом в вороные кудри. Столь безжалостный взгляд украшает его лицо и лица божеств войны на храмовых изваяниях. Он почти лениво потянул кончиком большого пальца на стопе лицо Чонгука. Видно, что поторопился выйти и задать трёпку, даже не обулся.              – Гад ползучий, – прошипел так, будто сам являлся представителем их вида. Чонгук уже привык к подобного рода отношению, поэтому особо не удивлялся. – Думал, я не узнаю, что ты блудить ночью ходишь?              Красноволосый молчал, стиснув зубы. Он невинен, но шакалья метка на теле автоматически навешивает ярлык распутника. Злит до посинения, но перечить главному – себе дороже. Данная истина отпечаталась воспоминаниями боли на теле ещё при работорговцах. Тогда Неб заботливо обрабатывал ему раны, полученные от жестоких ударов. Сквозняк, гуляющий по общему залу, неприятно холодил влажную кожу. Внутренний стержень, появившийся после сегодняшней ночи, не давал Чонгуку отвести от лисьих глаз наложника свои. Не трудно было догадаться, кто его сдал. Нефру ни капли не смущался, стоя на стороне сильного, гаденько хихикал, оглядывая омегу. Завистливая крыса.              – Язык проглотил? Забыл, как отвечать за свои поступки? – голос Юнги стал жёстче. Тонкие пальцы лезвиями впились в лицо виновного. – Так я напомню, жалкая тварь. Скакал на членах местных или же в рот брал? Понравилось?              Звонкая пощёчина оглушила Чонгука. Взгляд ожидаемо поплыл. Да, он сделался сильнее духом, но телом всё ещё не окреп настолько, чтобы выдерживать с достоинством физическое насилие. Давит позорный скулёж в зародыше, лишь бы не доставить одному из шакалов упоения его болью. Юнги хмыкает, брезгливо обтирая руку о подол воздушной туники, скрывающей прелести подтянутого тела.              – Твоя взяла, молчи. Только не думай, что я в долгу останусь. Назначаю тебе наказание, посидишь до пира в каморке при конюшнях, подумаешь о своем поведении. – омега перевел многообещающий взгляд на Нефру, – Кормить тебя будет твой друг, если будет. Мы же не звери.              Вера в слова старшего наложника не тронула сердце. Шакал просто изводит, как вздумается, и ничего за этими речами хорошего не последует. Он машет рукой слугам, среди которых находится Нефру. Те слушаются и подхватывают Чонгука под локти, волоча прочь.              Сосед лично швырнул омегу в каморку. Интересно, чем же он ему не угодил? Помещение крохотное, без окон, с земляным полом, по углам которого стоят кувшины с водой для скота. Вдоль одной из сырцовых стен покоится охапка гнилой соломы. Вонь тут ужасная.              – Вот оно как бывает. Хотел ублажить кого-то с целью выбить местечко получше? – наслаждался моментом, потешаясь над чужой судьбой, – И глянь! Всё получилось!              Нефру не Юнги, он не посмеет отнять жизнь, до того, как Чонгук свершит месть и вытащит отсюда Неба. Поэтому омегу ничего не останавливает от смачного плевка в ехидную морду, что мерзко перекосилась от плещущейся злобы. Предатель рванулся вперед, ухватывая влажные алые пряди, потащил тонкое тело к одному из кувшинов и макнул головой в ледяную воду. Теперь понятно, откуда она берётся.              – Если бы не скорый пир, от твоей шлюшьей рожи ничего бы не осталось, – прошипел он, опаляя гнилостным дыханием жадно хватающего воздух омегу, – Не скучай, скоро свидимся.              Раб с невиданной силой оттолкнул Чонгука в сторону соседних кувшинов, те, покачнувшись, омыли омегу вновь. Не желая ни секунды находиться в одном помещении вместе, старший покинул каморку, с грохотом захлопнув дверь. Лязг засова разбавил звенящую тишину.              

***

             В этот дивный час солнце над Египтом жарило чуть меньше, чем обычно. Лёгкий ветерок игриво кружит в волосах прогуливающихся людей. Подхватывает звонкий омежий смех, разнося по округе. Листва ивовых деревьев напоминает о присутствии слабым шуршанием. Нотки цветущих растений маняще щекочут чувствительные рецепторы, привлекая внимание местных птичек и насекомых.              Пышущий счастьем омега мило щурился, стоило наглому лучику пробиться сквозь зеленую броню персиковых деревьев. День прекрасен и безмятежен, огромная рука любимого покоится на талии, легонечко поглаживая. Идущий чуть поодаль от них Хосок травит байки, вызывая у Юнги и фараона очередную волну смеха. Улыбчивый альфа, что на полголовы ниже Тэхена, их добрый друг. Омега, сколько себя помнит, Хосок был подле них, также оставил родное племя кочевников и последовал во дворец в качестве правой руки, в шутку аргументируя тем, что хмурому Тэхену будет тяжеловато заводить общение с местной знатью. Хосок всегда знал, что и как нужно сказать, чтобы сгладить зарождающийся конфликт. Его маленькое хобби – доводить до ручки эмоционального Юнги глупыми спорами о чём-то незначительном. Правда сегодня тот не вёлся на провокации, слишком замечательным было настроение то ли от прогулки с любимым, то ли от чего другого.              Тэхен время от времени теряет мысль разговора, блуждая в лабиринтах переживаний. Наблюдает за тренировочным полем, недалеко от конюшен, где доблестные воины упражнялись в верховой борьбе. Двое лучших наездников сталкивались в резвой битве на полном скаку, пытаясь стащить друг друга на землю. Их мышцы вздувались под смуглой кожей, а капельки пота стекали по напряженным лбам. Яростное зрелище вызывало крики восхищения у наблюдающих за ними товарищей и взволнованные вздохи у служащих неподалёку рабов.              – Твои воины могучи, как и ты, мой фараон, – Хосок отвлёк его, перетянув внимание на себя.              Ответить не дала залегшая на сердце тоска. Эти воины были одной с ним крови, он привёл их во дворец, предлагая лучшее будущее, забывая, что кров – это пески пустыни и прекрасные звёзды в безоблачной ночи, а не лоск помпезного дворца. Необузданная натура кипит в сердцах бойцов. Для египтян они навсегда останутся дикарями. Проще навешать ярлыков, называя безбожниками, чем принять чужую культуру, веру и быт.              Ласковый ветерок внезапно сменил направление. И фараон неожиданно для всех застыл каменным изваянием, еле заметно втягивая носом. Это не может оказаться истиной. Сладкая пытка в очередной раз изводит тоскующее сердце. Неженке не место здесь. Ему в пору спрятаться и не попадаться Тэхену на глаза, что потемнели от очередной галлюцинации. Фараон задержал дыхание, чтобы ненароком не вдохнуть и не озвереть ещё больше от любимого сочетания. Юнги и Хосок не заметили никаких перемен, для них всё обыденно, весело переговаривались, поглядывая на голосящих птичек в кронах деревьев. Поток ветра уже давно стих, так же внезапно, как и появился, оставляя за собой шлейф подвешенного состояния, будто перед катастрофой.              – Тэхен… – голос Хосока прорвался через толщу в ушах.              Мужчина резко развернулся и пошёл к свободному скакуну, улавливая недовольное бухтение друга, что отчитывает за дрянной характер. Лёгким движением вскочил на неподготовленное для езды животное и погнал коня в сторону тренировочного поля.              – И как ты его терпишь столько лет? – возмущенно пыхтит второй альфа.              Юнги бросает взволнованные взгляды в сторону любимого, прикусив губу. Дать точное определение внезапному порыву он не мог. Фараон такой с момента завоевания Гераклеополя. Каждый в их тройке чувствовал, что незримый балласт точно гложет Тэхена, но какой конкретно остаётся неразгаданной тайной по сей день.              – Так же, как и ты. Во имя любви, мой друг, люди способны на многое, особенно такие, как мы.              – Ой, позволь уточнить, дорогой Юнги, – Хосок комично хмурит брови, копируя позу омеги, – Как мы – это какие?              Без стыда и капли смешливого настроя. Парень серьёзно выдаёт большую истину, от которой бежит изо дня в день.              – Дикие.              

***

             К концу подходят вторые сутки заточения. Голод уже через несколько часов нахождения в стенах каморки напомнил о себе. Вначале настигла слабая тошнота, потом ноющая боль в желудке. Обезвоженные губы потрескались, образуя плотные корочки и маленькие трещинки, что неприятно пощипывали, стоило капельке пота, образовавшейся от египетского зноя, попасть на них. Вода из кувшинов для лошадей давно закончилась, омега наполнял ей желудок лишь бы унять недуг. Нефру, конечно же, еду не приносил.              Негативные чувства не давали покоя, оказывая давление на помутнённое сознание. Чонгук злился на гадкого Нефру, его вина, что поймали, ругал старшего наложника бранными речами за дрянной характер. В особенности гневался на себя за бесконечную слабость. Выл от обиды, потому как до сих пор не сокрушил врага, не отнял жизнь и не ушёл следом. Муки совести перед погибшими родными тоже не оставляли, засыпая солью кровоточащую рану. Факт того, что он шакалам прислуживает, рушит крупицы гордости. Фараон хорошо постарался, уничтожив всё ради власти. Алчный дикарь, прибравший к рукам богатые земли Гераклеополя, оберегаемые Богами столько веков, теперь сеет зёрна хаоса в каждом уголке. Чонгук поклялся другу стать сильнее, нарастить мощь, высвободить из-под гнёта кочевников, но что выходит на деле? Плачется как дитя малое, да штаны просиживает. Стыдно.              Время от времени усталость брала своё. Молодой организм не выдерживал самобичевания хозяина, проваливаясь в беспокойный сон. Там было умиротворённо. Сладкое наваждение играло с оголёнными нервами, подкидывая чужой образ. Чья-то грубая ладонь ласкала щёки, одаривала любовью тонкую шею, трепетно оглаживая кончиками пальцев брачную метку. Прекрасная нега вместо крови начинала течь по венам, наполняя каждую клеточку. Чонгук в жизни не признается к чему душа тянется, возненавидит себя ещё больше, если наяву осознает кто к нему в голову захаживает.              На закате дверь отворилась, и в каморку вошли двое слуг. Те, не церемонясь, растолкали омегу, вручая сухую лепешку. Пробуждение от сна не из приятных. Голодный мозг не позволяет в независимого играть, требуя пищи. Выжить важнее, чем сохранить лицо перед парочкой слуг. Зубы вгрызаются в затвердевшее тесто, желая побыстрее урвать кусочек. Вкус самый обычный, слегка солоноватый, но омега уплетает так жадно, будто отберут.              – Ешь скорее, тебе надо обмыться, – пролепетал один из парней – Лошадьми воняешь, а сегодня пир.              – Причём тут я? – прохрипел красноволосый, смачивая лепешку слюной, чтобы кусалась легче.              – Как при чем? Кушанья уважаемым гостям кто подавать будет? Или сами как-нибудь справятся?              Кому? Шакалу и его приспешникам? И таким унижением судьба не поскупилась одарить. Люди, которые переметнулись на сторону врага, стоило голове Хети I полететь на пол, не подняли хепеш против и не пошли с войной недостойны жизни. А тут маленький омега, кроме мести ничего не имевший должен выйти к отбросам, да в ножки кланяться – убейте.              Второй слуга не выдержал, перебив коллегу, злобно зыркнул на Чонгука:              – Да сколько можно с ним церемониться? – не дав насладиться переживаниями и долгожданной едой, схватил за локоть, утаскивая прочь из каморки.              Отвыкшие от малейшего света глаза предательски закололо. Избыток кислорода неприятно кружил голову. Чонгук, держа лепешку в свободной руке, плёлся за слугой, стремясь урвать ещё кусочек. Возникать на нетерпеливость не хотелось, хоть ненависть и клубилась внутри комком черных змей. Выпустили и на том спасибо.              Омегу привели к общим купальням для слуг. Бассейн ради него одного набирать никто не будет, разумеется. Слуги спешно втащили деревянное корыто, плеснув пару кувшинов воды. Щепки на дне поднялись следом, создавая мутное месиво, не внушающее доверия. Чонгук кончиками пальцев испробовал температуру. Ледяная. У них запасы нескончаемые что ли?              – Мойся. – В приказном тоне бросил нетерпеливый раб.              А омега даже и не думал сдвигаться с места. Вода в Ниле теплее будет, да и наряжаться ради падали не намерен. Открыто конфликтовать идея нелучшая, силы не равны. Забьют и поминай как звали.              – Не могу, она слишком холодная.              – Привыкнешь, – раздалось знакомым скрипучим голосом. Куда ж представление и без него?              Нефру с выражением лица победителя вышел из-за угла, будто специально поджидал удачного момента, чтобы внести свою лепту. Жалкая крыса. Чонгук еле сдерживался от того, чтобы не повторить недавний трюк с плевком. Правда не смог задавить в зародыше гниль, сорвавшуюся с сухих уст:              – По себе судишь? С твоим лицом и не к такому привыкнешь. – Да, грязно. В какой-то степени подло, но омега не дурак. Не бывает беспричинной ненависти. И единственное, что беспокоит весь гарем с недавнего времени, это его смазливая мордашка.              Предателя хотелось оскорбить – он заслужил. Жизнь с Ипу научила давать отпор обидчику, та за гадостью в карман не лезла, поливала отходами не стесняясь. Особенно, когда управиться по силе, не физически, но ядовитыми словами точно. Телесно Чонгук ужасно слаб, но духовно силён как никогда. Ему есть ради чего бороться.              – Ах, ты! – не желая контролировать скользкую злобу Нефру налетел разъярённым псом, вцепившись в красные волосики. – Да я тебя, выскочку, сейчас так изуродую, что ни один клиент не признает.              Двое слуг, всё время спокойно наблюдавшие за перепалкой, подскочили, чтобы оттащить озверевшего. В стенах гарема насилие часто встречается среди наложников и рабов, обычно на это не реагируют, но сегодня другой случай. Чонгуку предстоит подавать пищу господам, те не должны упасть духом из-за изуродованного лица.              – Нефру, успокойся, не гневи старшего наложника! – голос принадлежал более доброму слуге.              Красноволосый в свою очередь терпеть чужую агрессию не хотел. Вцепился до боли ногтями в тонкие запястья Нефру, оставляя коротенькие царапины. Мощи на большее не хватало, к сожалению.              Пока омега раздумывал, как поступить, нетерпеливый раб оказался смекалистее, набрал небольшую плошку ледяной воды из корыта и окропил бушующего Нефру. Реакция крысиного омеги позабавила каждого. Тот ошалело взвизгнул, выпуская из цепких лап красные локоны. Вода неприятно обжигала, пробираясь за шиворот одеяния. Пару холодных капель попали и в Чонгука, но это не беда, главное предатель своё получил.              – Остудись! – фыркнул тот, кого окрестили нетерпеливым.              – Да пошли вы… – не дожидаясь ответа Нефру кинулся туда, откуда пришёл, бросая вдогонку жалкое – Я вам это припомню.              Добрый слуга, не в силах сдержать смех, схватился за живот, сгибаясь пополам. Чонгук тоже. Занятное зрелище, такие люди не нравятся всем и не имеет значения, кто какой стороны придерживается.              – Чего веселишься? Мойся давай, пир скоро начнётся.              – Но вода всё ещё ледяная…              – Ничего личного, распоряжение старшего наложника.              С тихими охами и визгами омега справился с ледяным омовением и сборами для услужения местной знати. Рановато ему о достоинстве думать, пока голова на плечах шакала красуется.              

***

      Приятный полумрак окутывает гостей главного зала. Знать ряженная в лучшие ткани тихонечко переговаривается, восхищаясь мастерством танцоров, гипнотизирующих грацией и свирепостью подведённых кохелем глаз. Их задача на сегодня кружить головы так, чтобы лишить пришедших разума, показывая могущество хозяина приёма. Игривые огоньки масляных ламп пляшут вместе с омегами, покачиваясь от малейших дуновений. Цветы лотоса сладостным ароматом погружают пришедших в больший транс. Низкие столы ломятся от разнообразия фруктов и блюд на золотых тарелках. Ещё вчера слугами из хранилищ были принесены пузатые бочки с лучшим вином дабы умаслить как полагается всех, в особенности фараона. Оплошать страшно, каждый наслышан о жестокости владыки, что восседает в центре зала.              Тэхен нехотя отдал дань египетским традициям, облачившись в тунику из белого льна с золотой отделкой. Немес и урей скрывали вороные кудри, а на груди покоился массивный усех из лазурита. Слишком яркое облачение для ребенка пустыни, но никто из гостей даже подумать об этом не смел, страшась расправы. Подле фараона восседали его приближенные, среди которых Юнги и Хосок. Омега, как и подобает, разодет по всем местным обычаям, чего не скажешь об альфе. Маленькое напоминание для гераклеопольских вельмож о том, чья кровь теперь священна. Жалкие грызуны восхваляют свирепого хищника, чтобы не погибнуть от клыков и когтей ядовитых – смешное зрелище.              Чонгук смотреть на это никакого желания не имеет, поэтому топчется у входа для слуг. Прислуживать врагу – пробить дно с обратной стороны. Нет ещё в нём храбрости и могущества сравняться, посмотреть в глаза тому, чей лик терзал столько лет. Клеймо на шее безжалостно горит, организм словно в ломке изнывает, потешаясь над разумом. Его нарядили в простую льняную рубаху до колен, подпоясанную грубой верёвкой. Юнги хотел поиздеваться, распределив сюда, показать, что Чонгук лишь жалкий раб, а он возлюбленный фараона. И у него получилось, только вот повод для переживаний отличается от задуманного.               Может, урвать нож с кухни и сотворить кровавую расправу над зверьём в одеяниях фараонских? Худощавые пальцы пуще прежнего стискивают кувшин с вином, мелко подрагивая. Не стоит, прибьёт, как муху. Чонгук и секунды не сомневается в альфьей силе и ловкости. Придёт его время, отплатит злом на зло.              – Чего стоишь? – раздался взволнованный щебет одного из напарников – Получим потом от главного за задержку, надо торопиться.              Чонгук испустил озабоченный вздох. Знал бы товарищ, как у омеги поджилки трясутся, шаг сделать трудно, не говоря уже о прислуживании захватчикам. Унижение вместе со страхом стену впереди возвели, не давая войти, как полагается.              – Может, моя помощь в другом месте сгодится?              – Не неси небылицы, а мне кто помогать будет? – раб вспыхнул раздражением, гневно сверля Чонгука карими зенками. – Тебя выпороть для скорости надобно? Так я скажу, всё как душе угодно будет.              – Остынь, Кен, – красноволосый жалобно закусил нижнюю губу, – Дай собраться с мыслями.              – Надоел!              Кен уложил ладонь на костлявые лопатки и силой вытолкал Чонгука в главный зал, тот покрепче ухватил кувшин с вином, чтобы не дай Боги не расплескать. Плата за казус слишком велика.              Слух тронули знакомые мотивы изящных арф. Родная атмосфера обольстила, напомнив о прекрасном прошлом. Чонгук не дышал, иначе б закончил жизнь в моменте, почуяв феромон истинного. Омега почему-то уверен, что всё здесь пропитано им. Шакал не мог не испортить великолепие дворца существованием.              Испуганно озираясь по сторонам, омега побрел к гостям, стараясь дышать ртом. Всё, лишь бы продержаться чуть дольше и не захныкать от накатывающей паники. Звонкий смех одного из военнослужащих привлёк внимание, и Чонгук забылся, по инерции поднял взгляд: это стало началом его конца.              Хозяин черных очей обрёл верную погибель, столкнувшись с узнаванием на дне янтарных колодцев, что утягивали на дно своей сутью. Растерянность в глазах омеги сменилась жгучей ненавистью, стоило почувствовать усилившееся нытьё позорной метки. Вся выдержка полетела в никуда, нос самопроизвольно потянул густой воздух. Лёгкие наполнили сотни различных ароматов, но с ума сводил единственный: мускусно-древесный, пропитанный кровью его родных.              Фараон казался непробиваемым, не выражая понятных эмоций. Альфа следил голодным хищником, готовый в любой момент растерзать добычу в лице Чонгука. Тело парня обдало заметной дрожью, испарина выступила на лбу. Не думал, что встреча так на нём скажется. Омега внутри почуял своего альфу, реагируя жалко, будто до этой секунды не проходил кошмар наяву из-за него же.              Чонгук поспешил собраться с духом, отвёл взгляд, чтобы не казнили на месте, расправил плечи и двинул к самому дальнему углу, чувствуя на спине пронзительный взгляд.              Тэхен и думать не смел, чтобы отвести взор. Всё, ради чего он жил, вдруг перестало иметь значение. Щебечущий Юнги, весёлый Хосок, соплеменники и знать, сидящая подле, да горят они в огне, потому что альфа внутри беснуется. Его мальчик живой, настоящий так исхудал, осунулся, алые волосы утеряли длину и всё из-за ужасов, что он привёл на гераклеопольские земли. Невыносимо видеть неженку таким. Да, так было нужно, борьба за власть – дело не мирное, но кто ж знал, что жизнь посмеётся в лицо таким образом. Два года жил в муках от того, что собственными силами уничтожил того, кого на руках до последнего вздоха носить обязан. Ядовитые когти растерзали сердце в клочья, стоило увидеть собственную метку на хрупкой шее. Хотелось подорваться, схватить омегу и увести подальше от каждого, вымаливать прощение, ползая в ногах. По нему было видно, что повидал и пережил многое. Тэхен в отместку уничтожит себя, лишь бы тот дал позаботиться, душу исцелить, да прежнюю невинность взгляду вернуть. Дышать альфа боялся, ничего не страшило, кроме этого. Выдержка железная хрупким стеклом обернётся, разлетится на тысячи осколков.              Маленькая фигурка неуверенно плетется вокруг знати, слабыми ручонками вино подливая. Не должно так быть, не для этого прекрасный цветок на свет появился. Красноволосому в пору в плавных танцах кружиться, Богам своим дрянным молиться, да всю ласку мира получать. Тэхен недостоин смотреть на него. Дикий кочевник, что фараоном стал из прихоти. В его силах было воздать по заслугам тому, кому нужно было, но неженку не трогать, не отпускать, с собой забрать и руки в молитве для одного него складывать.              Тэхен решился сделать вдох, всего один. Не наваждение. Сладость природного аромата сгубила окончательно. Как давно юный жрец здесь терзает его сознание своим нежным феромоном?              Альфа не чувствует, как наложник подле него недовольно сверлит обоих, сгорая от понимания, чьё клеймо на Чонгуке. Чтобы убедиться в своих домыслах, оглядывает ореховым взором гостей, натыкаясь на изрядно подвыпившего гераклеопольского вельможу. Сальный мужчина, лицо которого похоже на свиное рыло и имело соответствующую щетину, звонко похрюкивал, похабно осматривая танцоров. План быстренько родился в голове.              – Рери, ваш бокал совсем опустел. – лисьи глаза игриво обводят вельможу. Тот от осознания, кто с ним заговорил заметно приободрился, расправляя плечи.              – О, мой господин, вы прекрасны не только внешне, но и внутренне, – посмотреть с вожделением он не посмел, зная, кому принадлежит омега, жизнь ему дорога, поэтому услужливо похрюкивая, поддержал диалог. – Раз заботитесь о моей скромной персоне, бесконечно польщён.              – Изволите ещё вина? – наложник удовлетворённо хмыкнул, – Фараон открыл лучшие запасы для сегодняшнего вечера, будет замечательно, если ими и захватывающим зрелищем насладится каждый.              Рери внимательно проследил за тем, на кого направлен взгляд Юнги и похабно оскалился. Если с главным наложником и танцорами ему ничего не светит, то с беззащитным мальчишкой, что разливает вино, очень даже. И как раньше не обратил внимания? Кому есть дело до раба? Хорошенький, тощий только.              – Эй ты! Бегом ко мне! – разнеслось пренебрежительное в адрес красноволосой потаскушки.              Юнги, победно хмыкнув, принялся впитывать каждую эмоцию на лице фараона, подтверждая догадки. Альфа помрачнел ежесекундно, рука его скользнула под стол. Омега почему-то был уверен, что на бронзовый хепеш. Грудь изнывала от предательства любимого. И когда только успели предаться блуду? Почему альфа оставил метку этой маленькой дряни? Эмоции утаивать внутри не получается, казалось бы, все видят, как агрессия красной тряпкой застилает глаза старшего наложника, кроме самого альфы. Юнги уничтожит Чонгука, изживёт, загнобит, забьёт камнями, а потом Тэхену его голову на завтрак подаст, чтобы знал впредь, что омега своё место никому не отдаст. Кисть сама нащупала бронзовый кинжал под струящимися одеждами, и только он приготовился покинуть ножны, как горячая рука другого альфы прижала её, чтобы наточенное лезвие не покинуло законное место. Хосок заметил, пресёк дальнейшие действия, призывая сохранить рассудок и наблюдать дальше.              Взволнованный Чонгук, покинув гостя, поспешил в сторону сального альфы, что не так далеко сидел от фараона. Подходить к Тэхену ближе невыносимо. Самочувствие из плохого скатывалось в отвратительное, руки била заметная дрожь, а хищный взгляд не давал выдохнуть. Омега попытался проглотить омерзительный ком, образовавшийся во рту, но безуспешно. Он задыхался. Хотелось исчезнуть, спрятаться и не чувствовать гнилостного унижения от желания быть к альфе ближе.              Чонгук наклонился, чтобы наполнить кубок вельможи, похожего на хорошего поросёнка. Тревога не отпускала. Омега стиснул зубы, чтобы не заплакать. Запах истинного сейчас намного тяжелее, а взгляд пронзительнее. От прежней смелости ничего не осталось, если бы в его руках был кинжал, он бы себя быстрее зарубил, чем этого шакала, избегая унижения от предательства омежьей сущности.              Толстые пальцы легли на хрупкое бедро, огладив, по-хозяйски сжали.              – Какой хорошенький, – хрюкнул альфа, расплываясь в пошлом оскале, – Согреешь мою постельку после пира?              Чонгук, находясь в панике от подобных действий, выронил кувшин с вином, что с оглушительным звоном разлетелся вдребезги.              Свиноподобный мужчина не успел убрать руку, бронзовый хепеш покинул ножны намного раньше, плотоядно лязгнув.              Хруст разрубленной плоти и кости оглушил присутствующих намного сильнее, чем разбитый кувшин. Кисть вельможи присоединилась к осколкам, опадая безвольной тряпкой. Кровь фонтаном хлынула на Чонгука и близ сидящих. Омега в оцепенении трясётся, осознавая происходящее. Крик ужаса застыл на моменте, когда нужно было покинуть тело. Всё, на что он оказался способен, – это жалостливый хрип. Мысли покинули голову, оставляя хозяйничать животный ужас, вызванный действиями фараона.              Тэхен, гневом пышущий, наблюдает за реакцией истинного, не обращая внимания на изнывающего в агонии вельможу. Никто в сторону неженки дышать не достоин, как эта падаль посмела? Окровавленный хепеш проделал путь в воздухе, останавливаясь возле жирной шеи.              – И не учили тебя манерам? – леденящий душу голос заставил замолчать каждого в главном зале, крики ужаса смолкли, внимая приговору. – Ежели не твоё, даже думать об этом не смей. Такая истина любому дикарю понятна будет.              Омеге казалось, что фараон ему приговор выносит, как будто ещё мгновение, и бронзовый хепеш оборвёт существование. Инстинкт самосохранения вопил об опасности, но взгляд от янтарной бури отвести страшно, не то, что бежать. Чонгук нашёл в себе силы, как в тот день два года назад, рванул из зала, не оглядываясь, расталкивая слуг и гостей. Шакалу ничего не стоит поступить так же с ним.              – Не к добру это… – на большее Хосока не хватает.              Собственная рука, что держит чужую, немного ослабла, но не отпустила, давая другу ощущение присутствия. На Юнги смотреть страшно – бледный весь. Омега явно не был готов к подобному. Почему Тэхен среагировал так? И кто этот мальчик?              Альфа переводит взгляд на фараона, чьи глаза жаждой крови залиты. Если в себя не придёт, то это на пользу только местным выйдет. Юнги явно что-то знает, нужно будет прощупать почву позже. Хосок говорит тихо так, чтобы только Тэхен услышал:              – Мальчишка сбежал, Тэхен, – друг никак не реагирует. Хосок сцену устраивать не должен и останавливать фараона тоже, ибо его власть абсолютна на землях Гераклеополя. – Если ты покончишь с ним прилюдно, египетские крысы начнут вылазить из нор.              – Каждому глотку перерублю. – Рычит Тэхен, напитываясь ужасом в глазах Рери, что слезами обливается, но взгляд от бронзового хепеша оторвать не смеет. Тут как с зверьём нужно – лишний раз не провоцировать.              Действиями слова альфа не подкрепил. Хосок готов поблагодарить египетский пантеон, если он на исход как-то повлиял. Фараон лишь пренебрежительно махнул рукой стражникам, чтобы те с глаз долой увели свиноподобного.              Осознав, что кончина сегодня не настигнет, Рери затрясся в облегчении, со слезами выпуская скопившееся напряжение. Боль потери конечности сводила с ума, но не так сильно, как приближающаяся погибель. Мужчина пал на колени с глухим звуком перед ногами фараона.              – Спасибо, Великий, что сохранили жизнь мою, – слезы смешивались со слюнями и другими выделениями. – Я…              – Уберите помои с глаз долой.              Спустя три дня маленькая дочурка пошла проведать беснующегося в лихорадке отца, по приказу матушки, но тот никак не отреагировал.