Пера тяжелее

      Гул главного зала остаётся далеко за спиной. В коридоре темно, лишь парочка факелов, висящих вдоль стен, не позволяют столкнуться с возникающими препятствиями. Встречный воздух обжигает ночной свежестью влажное от слёз лицо. Чонгук бежит, что есть мочи, только бы спрятаться от глаз чудовища, следующего за ним по пятам. Ныряет между колоннами, петляя из коридора в коридор. Липкий ужас придаёт сил, несмотря на отвратительное самочувствие, сопровождаемое болью и зудом в районе метки. Ещё чуть-чуть и потеряет себя, провалившись в размеренную пустоту. Шакал безжалостен, раз не пожалел вельможу, чего уж говорить о простом рабе.              Он хочет домой, окунуться в тихую гавань, забыть о случившемся, сыграть на арфе, обнять отца, закружиться в танце. Он хочет к Небу. Дорогой друг единственное утешение, оставшееся в жизни. Грязные лапы врага ещё не отыскали, не растоптали трепетную надежду, маленькую лодочку спокойствия дрейфующую океане мрака, в котором альфа Гераклеополь топит.              Хруст чужой кости набатом звучит в голове. Ненависть уступила место желанию жить, которое пробирающей дрожью по телу проходит, сбивая с пути. Вместо кухни он оказывается в хозяйственном секторе, освещенном парочкой масляных ламп по углам. Здесь пахнет плесенью и старым деревом. Видно, что нога человека не ступала с момента основания дворца. Чонгук и сам тут прежде не бывал.              Сбавив шаг, парень взволнованно осмотрелся. Так незнакомо, что даже непонятно с какой стороны пришёл. Шкафчики с глиняными кувшинами, хозяйственным оборудованием и каким-то тряпьём наполняли коридор, в конце которого виднелась приоткрытая дверь.              Слабый свет масляной лампы льётся из проёма, завлекая. Приглушенный шёпот играет с воспалённым мозгом, подбрасывая образы мучителя. Не может не проверить кто там, ему необходимо убедиться, что сейчас находится относительной в безопасности. Чужие речи особо не интересуют, важно найти укрытие и уточнить не кочевники ли это. Омега тихонечко пристраивается за дверью, чтобы тень не выдала присутствие и присаживается, высматривая происходящее.              За наспех сколоченным столом восседают двое вельмож. Подле стола стоит, наверное, слуга. Не понятно. Лицо и одежда скрыты тканью серого плаща, только худощавый палец скользит по одному из свитков. Чонгуку слишком плохо, чтобы уловить смысл речей и происходящего. Ослабевшие от бега ноги сводит судорогой. Больно. Парень подскакивает, задевая дверь. Попался.              Сидящие за столом замирают, когда дверь со скрипом сдвигается. Один из представителей знати резко отворачивается, пряча что-то под одежду. Второй сверлит нечитаемым взглядом. Плечи слуги напрягаются, лица так и не видно.              Чонгуку абсолютно всё равно на происходящее. Он устал, разум перегружен. Ничего кроме чужой руки и моря крови не волнует. Понимает только то, что прервал разговор и что люди недовольны. Вдруг они как-то связаны с кочевником? Сейчас зададут трёпки, выпорют кнутами кожаными, да врагу на казнь приведут. Замечает, как руки человека в сером плаще тянутся к оружию, спрятанному под одеждами. Слёзы и озноб настигают, стирают последние крохи самообладания.              – Простите… – жалобно выдавливает, – Я… я просто ошибся, подскажите мне, пожалуйста, в какой стороне кухня. Мне нужно домой…              Тело совсем не слушается, трясётся от накатывающей истерики. Никто не любит любопытных.              – Только не ведите к фараону, молю. – Обхватывает плечи руками, упрашивая себя успокоиться.              Присутствующие переглядываются друг с другом. После того, как слуга кивнул, один из вельмож осмотрел внимательно красноволосого, раздумывая как поступить: то ли наказать, то ли пожалеть. И что-то для себя решив указывает нужное направление. Чонгук, облегченно выдохнув, отступает. Прикрыв за собой дверь, плетётся прочь. Скрывшись за ближайшим поворотом, приваливается к холодной стене и сползает вниз, захлёбываясь в рыданиях. Не задаётся вопросом, почему вельможи не на пиру, а здесь, в хозяйственной кладовой, со свитками и инкогнито в капюшоне. Это его не касается, главное – закончилось благополучно.              Парень изо всех сил старается побороть себя. Кое-как встав с холодного пола, бредёт дальше, опираясь на стену. После встречи с истинным организм бессовестно предал, делая слабейшим существом на белом свете. Душой и сердцем презирает то, как враг влияет на его сущность.              Из темноты коридора появляется фигура. Может быть, те люди передумали и пришли наказать за проступок? Чонгук заметно ускорился.              – Кроха! – Знакомый голос заставил осесть без чувств.              Встревоженный, запыхавшийся Неб нагоняет, затягивая в объятья. Его волосы растрёпаны, а на щеке след от циновки. Прохлаждался где-то вместо того, чтобы на кухне помогать.              Чонгук цепляется за грубую ткань на груди друга, прижимается к ней. Слушает сердцебиение, чувствуя, как ломает в родных руках. Пережитые эмоции захватывают с новой силой. Плечи трясутся, а из горла вырываются душераздирающие хрипы.              Неб пугается не на шутку, сам дрожит от чужой истерики. Таким разбитым Чонгука обычно не увидишь. Небольшая рука вплетается в волосы, осторожно поглаживая.              – Кроха, что с тобой сделали? – старший, ухватив подбородок всматривается в заплаканное лицо, что жадно пытается ухватить хотя бы глоточек воздуха, – Милый, тише! Дыши, давай, вдох… – Делает громкий вдох, чтобы красноволосый повторил за ним. Если не успокоить, то разойдется пуще прежнего.              Чонгук сопротивляется мотает головой из стороны в сторону, захлёбываясь в приступе. Взгляд направлен в сторону коридора, откуда вышел старший. Где-то там между поворотами находится главный зал и хозяйственное помещение.              Неб опускает руки на плечи, ласково поглаживая. Непроницаемым взором обводит ту сторону, раздумывая. Но уже в следующую секунду переводит карие глаза обратно, что снова загораются привычной теплотой.              – Пойдем скорее, нам здесь быть без надобности, – старший опускает ладонь на талию и мягко подталкивает в противоположную сторону.              Чонгук послушно следует и слова не говорит, наблюдает лишь внимательно, удивляясь как Неб ловко всё изучил тут, ни секунды не раздумывает куда идти надобно. Вскоре мрачные коридоры дворца закончились и показался сад.              Сладкий запах персиковых деревьев приветливо пощекотал рецепторы. Омега вдохнул полной грудью успокаиваясь, наслаждаясь ухоженным видом. Все кустики идеально пострижены, цветы облагорожены. Большой пруд в центе завлекает прохладой воды. Было бы неплохо окунуться. После жаркого дня, вода наверняка как парное молоко. Стрекотание цикад овладевает вниманием Чонгука, которого старший усаживает на каменную скамью у берега. Неб достает из глубокого кармана небольшую флягу, делает глоток и сощурившись протягивает другу.              – Пей!              – Что это?              – Как это что? Пиво, конечно.              Младший недоверчиво поглядывает на сосуд. Он употреблял алкоголь раньше, но то было вино, а это пиво. После и во время служений и ритуалов в храме положено пригубить немного. Чонгуку нравилось лёгкое чувство опьянения, но отец ругал, если омега позволял пропустить более одного кубка. Родителю парень не перечил, тому виднее было что и как правильно. Червячок внутри игриво потирает лапки. И всё равно, что у червячков таких не имеется.              – Я такое раньше не пробовал.              Неб прикусив нижнюю губу игриво подмигнул.              – Почему-то не удивлён. Ну что ж добро пожаловать во взрослую жизнь, когда-то надо начинать.              Недолго раздумывая, омега выхватил протянутую флягу, делая хороший глоток. Горечь напитка обожгла рот. Вкус значительно рознился с винным. Чонгук разочарованно поморщился. Как это пить вообще можно? Вино так его никогда не подводило, оно сладкое с интересным фруктовым ароматом, а это ужас просто.              – Как ты пьёшь эту гадость?!              – Цыц! – Глаза старшего смешно округлились, рука сразу же потянулась забрать флягу, но Чонгук вместе с ней развернулся, не желая возвращать. – Оно тебя услышит! Не смей оскорблять мою первую и последнюю любовь!              Красноволосый не сдержал смеха, сбрасывая вместе с ним накопленное за вечер напряжение. Неб не понимает как одним присутствием покой беснующейся душе возвращает. Хихикает тихонечко, наблюдая за внезапным весельем. Такой Чонгук ему нравится больше, не к лицу другу слёзы. Парень делает ещё один крупный глоток ядрёного пойла.              – Ну и вкусы у тебя.              Старший выпал в осадок от выдвинутых обвинений.              – А ну верни, негодяй! – Рука Неба всё-таки ухватила сосуд. Младший хоть и жалуется, но возвращать не желает.              – Подожди-подожди, может я просто не распробовал. – Омега вновь тянет необычный напиток, корчась уже из вредности.              – Да кому ты рассказываешь, понравилось тебе всё! Вон уже половину вылакал! Если признаешь, то можешь пить дальше. Понравилось?              – Горьковато, но эффект интересный.              – Пойдёт.              Оба слились в звонком смехе, на мгновение забывая о произошедших ужасах. Чонгук наслаждался лёгкостью атмосферы вокруг. Алкоголь кружит голову, окрашивая щёки розовым цветом. Обманчивое спокойствие расползается по телу, вызывая чувство безопасности. Всё делается незначительным, кроме двух омег на берегу пруда. Тишина между ними уютная, но долго Чонгук в ней находиться не смог:              – Тэхен мой истинный. – Так легко слетает с губ правда, которую берег в тайне под семью замками два года от всех, даже от себя.              Неожиданная реакция со стороны Неба пугает. Чонгук думал, что друг завизжит от удивления и нападёт с расспросами. Он бегает глазами по лицу старшего, стремясь считать эмоции. Тот в ступоре, глаза размером с блюдца и рот забавно приоткрыт. Мило.              – Чонгук, милый, тебя казнят за такие шутки! – всё, что смог выдавить из себя шокированный Неб.              – Сюда посмотри, – омега раздраженно указывает на метку на шее, отпивая смачный глоток пива – Работа этого шакала!              Хорошо, что сейчас пьёт только Чонгук, иначе бы друг захлебнулся от накатившего приступа кашля. Карие глаза в неверии изучают чужое лицо, желая найти хотя бы крупицу лжи, но не обнаружив желаемого опускаются на белые отметины от зубов фараона. Неугомонные руки тянутся к следу легонько оглаживая. Чонгук замер, боясь вдохнуть. Жжение от того, что кто-то кроме него и истинного трогает метку, пробирает до костей. Не сдержавшись младший, оттолкнул руку, спрятал метку за маленькой ладонью, то, что их жизни с шакалом в одну объединяет. Неб будто и не обиделся, уставился на пальцы, фантомно ощущая неровность чужой кожи.              – Скажи хоть что-нибудь.              Алкоголь больше не помогает, лишь подогревает бурю внутри.              – У вас с ним любовь или что-то вроде? – Чонгук почувствовал дикое желание ударить человека. Неб, конечно, не знает какая у них история, но пьяного это не останавливает. Грубость сама срывается с губ. От уютного времяпрепровождения не остаётся и следа.              – Больше никогда не произноси слово любовь, когда речь идёт об этом зверье. У нас с ним ненависть.              Поток слов прорвал платину, обрушиваясь бурным течением из бранных речей в адрес фараона. Омега рассказал всё: как этот ирод уничтожил прежнюю жизнь, семью и прекрасное будущее, как связал их, как перерезал руку вельможе на приёме, поделится догадками, что следующий взмах хепеша был бы по его душу. Под конец Чонгук не сдержался и расплакался, ныряя в объятья старшего.              – Мой кроха, кара за преступления сотворенные с тобой и с Гераклеополем обязательно настигнет фараона. – младший не видел, как ярко горели глаза друга в лунном свете, потому что прятался в изгибе плеча, вдыхая полюбившийся феромон. – И этому быть, пока жив хоть один несмирившийся.              Неб проводил пьяного Чонгука к коридору, который вывел его к комнатам слуг гарема. Сам идти не рискнул. Мало ли что могут придумать дворцовые крысы лишь бы выслужиться.       

***

             Золотистые полосы на каменном полу говорят о том, что Ладья Ра только-только начинает свой путь. В покоях старшего наложника сегодня тихо. После приема на нём лица нет. Пчелиный рой раздражающих мыслей изводит сердце.              Юнги уснуть никак не может. День новый, а он в проблемах старого варится. Стоит у окна, скрестив руки, глядит куда-то в даль в надежде найти решение каждой. Уверен от чего-то, что с фараоном сегодня не увидятся, оно и к лучшему, Юнги знать предателя не хочет.              Дверь тихонечко отворяется, следом показывается наглая макушка, а за ней и альфа полностью.              – Тебя не учили, что в чужие покои не дозволено заходить без стука. – Юнги от вопиющей наглости насупился, упирая руки в боки.              – Брось нравоучения, мой дорогой. – альфа прислонился плечом к косяку, невольно рассматривая стройные бедра, не прикрытые халатом. – Есть проблемки поважнее.              Хосок просто так не приходил. Обычно решали возникающие вопросы втроём, с обязательным участием Тэхена. Дело не в том, что кто-то кому-то не доверял, просто не было необходимости. Они всегда вместе – лучшие друзья.              – Какие например?! – вспыхнул как спичка Юнги, не в силах удерживать внутри разгорающееся пламя – Я не понимаю, как можно называть проблемкой то, что мой будущий супруг блудил с рабом!              Странно. Он не замечал подобного за Тэхеном. Может быть, Юнги накручивает и в действительности друг просто ухватил шанс расправиться с гераклеопольской верхушкой.              – Он ни сказал мне не слова, Хосок! Будто всё так и должно быть!              – Ты не думаешь, что можешь ошибаться?              – Я бы так и думал, если бы эта вошь не имела метку моего альфы на своей кривой шее!              Хосок слишком долго знает Тэхена, чтобы поверить в слабость перед чужой красотой. Не стал бы он любимого предавать без причины. Он с Юнги столько, сколько альфа себя помнит. Капризы терпит, да пылинки сдувает. Холоден в последние годы, но и это можно объяснить тем, что планы осуществил тёмные, фараоном местным стал ради народа своего.              – От чего же ты в этом так уверен? – со скепсисом укладывает руки на груди, зашагав вдоль комнаты.              – Ты слепец и не видел, что он на приёме вытворил ради потаскухи?              Напряженная тишина повисает в комнате.              Версия Юнги логична, но в голове всё равно не укладывается. Не мог же фараон отбросить рациональное и так поступить ради пассии. Ему срочно нужно переговорить с другом. Правда старшего наложника без поддержки бросать не хочется. Хосоку обычно приятно видеть омегу в гневе, но не сейчас. Повод действительно паршивый. Если Юнги прав, то это конец привычному укладу.              Осторожно обхватывает тонкие плечи в знак поддержки. Омега совсем потерянный, ещё чуть-чуть и заплачет. Глубокие тени залегли под лисьими глазами. Лицо без привычного макияжа, будто вновь по знойной пустыне бродит. И зачем только такую красоту прячет?              – Я не могу оправдать его как-то, чтобы тебе стало легче.              Пухлые губы задрожали, изогнувшись. В уголках глаз заблестела подступающая влага. Хосок неравнодушен перед плачущим слабым полом. Особенно перед этим омегой, что в детстве, что сейчас сердце сжимается в беспокойстве. Ничего лучше, чем крепкие объятья он придумать не в силах. Сгребает сильными руками сгорбленное в рыданьях тело. Музыкальные пальцы зарываются в непослушных волосах, наслаждаясь мягкостью. Юнги вцепляется в плечи Хосока, будто в открытом море барахтается и боится утонуть. Носом тычется в крепкую шею, успокаиваясь от терпкого феромона – совсем расклеился.              – Тебе нужно поспать, а то пятачок опухнет.              – Совсем страх потерял?! – чужая покорность вмиг растворилась, омега забрыкался в руках альфы, пытаясь выбраться и показать где раки зимуют.               Хосок не сдерживает тихого смешка, но отпускать беснующегося не спешит. Подхватывает на руки и уносит в сторону мягкого ложа, аккуратно укладывая.              Парень потухает в моменте. Растерянный взгляд бродит по знакомым чертам в попытке считать последующие действия. Хосок наглый, как всегда, раздражает ужасно, но дыхание по другому поводу сбивается. Тёплая ладонь оглаживает прохладный лоб, убирая тёмные прядки за залитые краской уши. Мужчина давит на плечи, укладывая на мягкую подушку. Лебяжий пух окутывает голову приятной легкостью. Скопившееся напряжение отпускает. Действительно измотал себя. Все перепалки перенесёт на завтра, с новыми силами в бой ринется, а на сегодня только отдых оставит.              – Прости, мой дорогой, я бы побыл в твоей компании ещё, но тебе нужно поспать.              Тонкая кисть ухватывает края одежды, пресекая попытки бегства. Волнение от возможности вновь остаться наедине с проблемами сковывает спазмом желудок.              – Побудь здесь до тех пор, пока я не усну.              – Это ещё за какие такие заслуги? – шутливо спрашивает альфа.              Конечно, останется, но интересно, что же ответит колючка.              – Наказание за пятачок. – фыркает и, гордо вздергивая подбородок, прикрывает глаза.              На сетчатке выжигается трепетная дрожь черных ресниц. Хосок не замечает, как любуется правильностью лица. Во истину, Юнги самое прекрасное дитя Великой пустыни. Дикий и жестокий в своём очаровании. Никого не жалеет, даже непреступного советника в сети заманил, а он вообще-то Тэхену друг.              Только дверь в покои со скрежетом закрылась, мужчина привалился к стене. Комнату наложника покинул сразу же, как тот уснул. Дольше находиться не смог – счет времени потерял, когда лицо рассматривал. Беспокойные мысли очерняли сладость момента. Ладонь скользнула по лицу, собирая крохи скопившейся усталости. Уговорить Юнги не трогать Чонгука удалось, но с трудом. Доводы воспринимались в штыки и опровергались абсурдными аргументами. Благо, Хосок умел добиться своего. Истерзанное обидой сердце потерпело поражение, сдавшись милой заботе.              Не обнаружив Тэхена в тронном зале, альфа посетил кабинет, но и там его встретила нетронутая со вчерашнего дня корзина фруктов. Фараон любит пожевать во время перебора бумаг. Либо аппетита нет, либо специально прячется, чувствует: без допроса не видать спокойной жизни. Пухленькие кухарки с румяными от зноя щеками выдали чужое местонахождение без зазрения совести. Знакомая фигура засветилась в районе плаца.              Словно чудище с цепи спустили – рычит на каждого. Излюбленная солнцем Великой пустыни кожа блестит от выделившегося пота. Глаза горят пламенем праведным. Трех бойцов лучших отобрал и скрестил оружие в схватке. Против озлобленного альфы те оказались не в силах до конца выстоять. Тэхен смерчем кружит, жалит лезвием наточенным и, когда последний без сил падает, бросает не терпящее возражений:              – Следующий!              Командир отряда мнётся, против выступить не смеет, но и бойцов в обиду давать не хочет. Если бы прохожим не бросалось в глаза происходящее, то по звукам спутали спарринги с военными действиями. Чересчур ожесточенная обстановка сложилась. Смотрит на каждого в раздумьях: кого фараону на тренировочный бой представить, да не посрамить честь взвода. Видит, как эмоции бурлят в глазах янтарных.              Хосок ступает на край плаца, когда новая тройка подрагивающим пальцем обозначена. Скрещивает руки на груди и буравит взглядом.              – Фараон!              Тэхен оборачивается, глаза его дикие, зрачки расширены. Дышит зверьём раздраконенным, машет рукой бойцам, чтобы к схватке ожесточенной приготовились. Не к добру это. Рявкнуть в приказе присутствующим Хосок не в праве, по воле фараона действуют. Взгляд трогает лучик света, отражающийся от чьего-то начищенного хепеша. Дыхание сбивается, стоит в памяти мелькнуть слезам маленькой язвы.              – Хосок, я занят.              – Со мной сразишься? – хмыкает, изымая оружие из ножен близстоящего бойца.              Тэхен вскидывает голову. Блеск заинтересованности трогает янтарные очи – быку показали красную тряпку.              – Давненько ты не брал в руки хепеш. Не боишься в дураках остаться?– азартная улыбка украшает лицо Тэхена – Решил в героя поиграть?              Детские провокации и не более. Им друг другу нечего доказывать. Под одним небом пищу и кров сколько себя помнят делят. Напряжение вчерашнего вечера требует разрядки, поэтому альфа занимает пространство в центре плаца, принимая боевую стойку.              – Решил напомнить тебе какого это – спускаться с небес на землю.              Вызов брошен. Пыл друга рассмешил. Как в старые добрые. Чувство свободы коснулось души фараона. Напряженные до этого плечи заметно расслабились. Предвкушение охватило настолько, что пришлось перехватить оружие.              Альфы сходятся в схватке. Заметно ободрившиеся бойцы внимают чужому опыту, выглядывая из-за широких спин друг друга. Часть отряда, состоящая из кочевников, восхищённо повизгивает, стоит Тэхену налететь на Хосока яростным коршуном, вкладывая в каждый удар мощь приобретённую на землях пустыни. Советник тоже помнит истоки, кружит по плацу не менее яростно отвечая. Другая часть отряда – сборная солянка, состоящая из гераклеопольских, – перешёптывается по-змеиному. Кочевники для них с головы до пят дикари и сражаются также, будто оголодавшие за кусок плоти.              Хосок краем глаза видит, что публика на две команды разделилась. Одна из которых уверена, что мужчины ничего не замечают. Наивные. Они всё видят, гнилую натуру каждого чувствуют, но дают возможность испить из кубка жизни. Тэхен отказался в своё время от жестокой расправы, не послушал советника, открестившись невиновностью людей в беззаконии властей. Вот и пожинает.              – Видишь же их рожи поганые? – не выдержав хмыкает Хосок, занося оружие для удара сверху.              Фараон смеётся, блокируя удар, с новыми силами бросается в атаку.              – И что с того, если вижу?              – Пока мы тут развлекаемся, они думают, как жизни наши оборвать, да на костях станцевать, поклоняясь дрянным богам.       Хепеш рубит воздух, советник бабочкой порхает. Будет биться до тех пор, пока правду клешнями не вытянет. Исход боя известен присутствующим заранее. Какую мощь нечеловеческую иметь надо, одолев в бою честном фараона?              – Ты меня отчитывать пришел? – выгибает бровь Тэхен, наносит очередной удар так, что лица оказываются в опасной близости.              – О, как я смею, Великий Фараон! – язвит Хосок, оттолкнув альфу, уходит в бок, чтобы вновь ураганом налететь. – Только поинтересоваться хотел, что тобой двигало, когда ты копыто свинке рубил?              – Тебя это не касается. – смешинки во взгляде теряются в нарастающей агрессии, выдавая правду с потрохами.              Спарринг меняет темп. Удары рассекают воздух в нетерпении. Тэхен ястребом над жертвой висит, то и дело сожрать бросается. Хосок не успевает заблокировать каждый, пропускает один по плечу, получая неглубокий порез.              – Прекратим? – альфа вскидывает брови, всматриваясь в лицо друга.              – Даже не думай, царапиной ты не отделаешься. – советник сплевывает скопившуюся слюну, перехватывая хепеш для удобства. – Позволь поинтересоваться, когда это дела государственной важности перестали меня касаться? Ты фараон, Тэхен, твои поступки касаются всех.              – Будешь учить меня править?              – Да, буду! Это моя работа. Я твой советник.              – Видимо, мне пора сменить советника.              Хосок фыркает, наблюдая как кровь окрашивает рукав. Тэхен держится, не теряет самообладание, но советнику нужен другой исход. Да, если спровоцирует, то хорошо получит, но не велика проблема.              – Правда? И кого же ты на это место поставишь? Красноволосую принцессу? – говорит максимально тихо, чтобы никто из присутствующих не прознал, кроме того, кому сказано было. Здравый смысл умоляет прикусить язык, но советник не отступает. – Не думаю, что он будет успевать греть твою постель и решать дела государственные одновременно.              Лицо Тэхена наливается кровью, рука с хепешем заметно вздрагивает. Правитель упорно борется с желанием отрезать длинный язык. Метал с грохотом отлетает как можно дальше. Хосок насторожился, но от слов отказаться не поспешил. Подобная реакция для него в новинку.              – На сегодня довольно! – голос Тэхена прозвучал ровно. – Всем разойтись!              Войны спешно покинули плац, не желая вдыхать вмиг поплотневший воздух. Только парочка кочевников двигалась чуть медленнее остальных, затаившись в ожидании.              – Мне всё равно, что между вами, но ты о Юнги подумал? – продолжил гнуть линию, переминаясь с ноги на ногу.              – Хосок, закрой рот. – рыкнул, устремляя взгляд в сторону водной глади, выпав из диалога окончательно.              Игнорирование копится комком в глотке. Взбешенный Хосок опускает на землю хепеш. Пальцы находят переносицу – лёгкий массаж отрезвляет. Тяжелый выдох непроизвольно вырывается. Разговор не просто не клеится, переходит в нечто пугающее, тревожащее обоих. Рука находит отягощенное грузом переживаний плечо, в стремлении забрать хоть щепотку тревог.              – Тэхен, брат, мы не дети малые...              Неприкрытая тоска во взгляде, залегшие тени под нижним веком немного озадачили. Он не обратил на них внимание при встрече, страдания Юнги затмили, но по едва ссутулившимся плечам понятно, что фараону тоже не легко.              – Я просто в очередной раз подумал о том, на что не имею прав.              Ответ Тэхена не удовлетворил волнения на душе. Давить на друга не хотелось. Продолжение диалога не имеет никакого смысла. Суетливое пение птиц разбавляет нависшую тишину.              

***

             Красная макушка горит неимоверно, палящее солнце делает всё, чтобы омега свалился от теплового удара и наконец уже захлебнулся. Ткань раздражает царапины на мозолистых руках. Спина изнывает под тяжестью труда. Запах щёлока перестал беспокоить, утерявшись в общей какофонии. Щебечущие под ухом служанки перемывают кости каждому кого видят, не обращая внимания на коллегу.              Если Чонгука раньше просто за человека не считали и показывали это свинским отношением, то сейчас, будто сговорились, игнорируют в принципе. Только старшая служанка указания раздаёт, да работой пуще прежнего нагружает. Не трудно догадаться в чем причина, но всё же.              – В Фивах что-то неладное творится.              – Да ты что?              – Ага. Мой муж был там на прошлой неделе.              Нотки тревоги в голосе служанки постарше привлекли внимание, и дабы не показаться негодяем, подслушивающим разговор, омега отвернулся, натирая ткань усерднее.              – Говорит люди мрут, как мухи, – голос стал тише. Чонгук приостановился, чтобы не упустить мысль разговора. – Лихорадка за несколько дней выкосила трущобы.              – И поделом всякому сброду.              – Это оно так, но вот только близ живущий честной люд тоже заражается.              – Ох, беда! – вторая служанка всплеснула руками, поднимая пару мыльных капель в воздух. – Да во всём этот выродок виновен, пришел на священные земли, вот боги и гневаются…              – Ой, дура, заткнись! – скукожившаяся, как сушеный финик, ладонь накрыла говорливый рот болтушки. – Нам обоим головы за твой галдёж посрубают.              Чонгук избегая привлечения внимания, опускает руки в воду. Мутные разводы расходятся по сторонам. Искажённое отражение обеспокоенно вглядывается в черные глаза. Если хворь продолжит разрастаться, то и до дворца в Гераклеополе доберётся. Как же шакал будет справляться? Не уж-то сгубит всех окончательно?              – Нет тут никого, успокойся – ну да, Чонгук не в счёт. – А чего ещё ожидать от безбожника? Ни одного ритуала…              – Что ты мелешь, старая? Раскудахталась!              За спиной разносится звук удара, напоминающий пощёчину. Благо не повернулся, сдал бы себя мгновенно.              – Больно, зараза! Кого испугалась? Этого что-ль?              Омега уверен, сказанное явно про него. Как минимум, потому что они тут втроём. Небольшое пятнышко грязи никак не желало отстирываться. Не получив нужного результата от натирания ткани о ткань, попробовал поскрести ногтем. Вроде отходит. Голоса женщин стихли. Те боясь сболтнуть лишнего поспешили к берегу. Его не волнует имидж политической верхушки среди прислуги. Что они в силах сделать, кроме того, как некачественно простирнуть портки? Смех, да и только.              Спазм от перенапряжения и безостановочной работы в холодной воде скрутил пальцы. Парню не удалось подавить жалобный писк. Прохлада так и манила рухнуть лицом вниз и не всплывать больше. Растревоженный новостями мозг решил поиздеваться над человеком показывая образы малютки из лачуги Хаэма в его плаще. Навряд ли малой дожил до следующего рассвета. Горько усмехнувшись Чонгук отогнал бесполезные мысли. Пора бы заканчивать со стиркой дел по горло.       Пекло сегодняшнего дня накаляет воздух. Сделать полноценный вдох практически невозможно. Вес пустого глиняного кувшина давит на плечи. Омега бредет по коридору заметно пошатываясь. Только закончил наполнять купальни и возвращается к хозяйственному двору. Липкий холодный пот стекает по костлявой спине. Увидев знакомое презрение в лисьих глазах, он остановился, склоняясь в лживом почтении. Колени едва заметно подогнулись. Хоть бы мимо прошёл.              Юнги удовлетворенно хмыкает, оценивая бледность лица Чонгука. Обходит, в каждом движении угрозу излучая. И поджав губы в тонкую линию обжигает щёку раба смачной пощечиной. Голова безвольно перекатывается в сторону удара. Жалкое состояние как рукой сняло. Кувшин выскальзывает из рук и катится к стене с глухим стуком. Черные глаза от шока оленьими сделались.              – До чего ж ты мне противен.              Чонгук стиснул зубы так, что мышцы играют на скулах. Вроде ни в чем провиниться не успел, видятся впервые с приёма. Весь день добросовестно впахивал, с ног сбился, воды натаскал. Обидно.              – В чём ваша проблема? – за такие слова ему язык отрезать могут тем более этот псих.              – Что я слышу? – брови наложника поползли вверх в изумлении. – У мышки голосок прорезался.              Клинок на обласканном солнечными лучами бедре молниеносно покинул ножны, оказываясь у подбородка. Юнги вспыхивает от нужды отрубить пустую голову, но договор с Хосоком останавливает. Не то чтобы боится осуждения, просто искреннее сочувствие и поддержка выполнили работу на ура. Альфа взял обязательство свершить более изощрённую судьбу для маленькой паскуды.              – Глянь-ка на него, думает, если спутался с дворцовой швалью на вечере, значит всё дозволено? – шлепок оставляет след от кисти уже на другой щеке – Тебе ясно сказали: не блуди. – Задумчиво нахмурившись, омега обернулся к сопровождающему слуге. – Проследи, чтобы до заката перетаскал все мешки из хранилища в амбар у кухни, а потом обратно.              Наложник расплылся в очаровательной улыбке. Не трогал особо, а вроде и пар чуть-чуть выпустил. Хосок всё равно не прознает, зато ненавистный омега часть положенного отхватит. Сбережёт счастье, никому в их с фараоном отношения вмешиваться не позволит. Юнги так погрузился в раздумья, что не заметил, как дрожащие губы Ра клянутся разрушить ещё одну жизнь.              Влажная капля прокладывает дорожку от уголка глаза до лопнувшего от сильного удара краешка нижней губы. Чонгук сбился со счета сколько мешков перетащил за последние часы. Слуги успели подать обед и уже во всю готовились к ужину. В желудок еда попадала в последний раз, когда предыдущее наказание закончилось, вода тем более. Аппетит убивала застывшая на подкорке сознания картинка отрубленной руки. Чрево изнывает от навязчивой боли. Белые и черные искры время от времени пляшут в окружающем пространстве. Приставленного для контроля за ним слуги не видно.              Омега решается опустить мешок при подходе к лестнице. Пол во дворце ощущается неустойчивым. Каменные ступени впереди пугают крутостью. Вроде не в первый раз спускаться будет, но интуиция не позволяет и шагу без волнения ступить.              Чонгук старается удержать равновесие, вскинув мешок обратно на плечо. Робкий шаг опускается на первую ступеньку, затем вторую, на третьей нога соскальзывает. Парень вместе с мешком прокатывается по лестнице. Грубая ткань цепляется, разрываясь. Зерно золотым водопадом струится по выступам. Крик неожиданности заполняет пустоту.              Боль пульсирующей лодыжки овладевает вниманием. Встать не получается. Унижение бьёт по самообладанию. Первые слёзы скатываются с трепещущих ресниц. Тяжко придётся, если кости поломаны.              – Паршивый шакал! – Чонгук не удерживается от ругательства, но торопливо прикусывает губу, чтобы не завыть. – Буду усерднее молиться за твою погибель!              Раздавшиеся за спиной шаги любопытства не вызывают. Всё внимание приковано к пострадавшей части тела. Рассечённые в процессе падения ладони не заботят. Да и вообще пошло всё в Дуат. Гадское чувство несправедливости одолевало. Омега и дальше сидел бы посреди пола, злился на весь мир, если бы не широкие ладони, ухватившие подмышками.              До боли ненавистный аромат окутал пространство коридора. Сердце совершило лишний кульбит. Нет, только не он.              Парень почувствовал, как его дёрнули, словно нашкодившего котёнка, удерживая над полом. Шок отразился на лице, поворачиваться боязно. Ничего нового. Судьба в очередной раз решила свести в могилу.              – Пустите… – первым нарушил тишину омега, издав жалобный писк после судорожного вздоха.              Тэхен не сразу понял, что это не пробегающая неподалеку мышь. Истинный в его руках напряжен до предела, двинуться лишний раз боится. Брови автоматически сводятся к переносице. Всё кричит о нужде позаботиться. Сдерживается, как может. Альфьи инстинкты не позволили продумать каждый шаг, бросился на помощь незамедлительно, стоило заметить завитки красных волос и сгорбленную фигурку на холодном полу.              – Тише, я не трону тебя – фараон старается подобрать слова, не думал, что их первый диалог случится так скоро.              Омега в руках дёрнулся от пробравшего до костей баритона.              – Пожалуйста – всхлип, свойственный зарождающейся панике, словно ножом по сердцу.              – Как зовут?              Фараон еле заметно тянет воздух, наполняя лёгкие сводящим с ума феромоном. Скользит взглядом по спине, в поисках заметных повреждений. Руки, стараясь не доставить дискомфорта, перехватывают тонкий стан, поворачивая передом. Поднять взор выше груди не решается, сверлит сурово опухшую лодыжку. Животная сущность беснуется, подмечая неестественную худобу. Из-за него омега такой. Ненависть к себе царапает сердце наточенными когтями. Тэхен другим его запомнил.              – Чонгук, – жалобно так – Отпустите.              Процесс дыхания в организме прекратился. Глаза с ноги взметнулись к очаровательным чертам лица. Слёзы неженки уничтожают. Губы дрожат, бледный весь. С радостью себя на месте прикончит лишь бы истинный прекратил плакать. Отпустить, как омега просит, не может. Тому больно может быть, если любую опору кроме него приобретет.              – Нет, ты не встанешь на неё.              Омега в руках загнанным птенчиком мечется, спрятаться от янтарных глаз стремиться. Альфа ухватывает крепче, лишь бы не упал. Внимание привлекает след от зубов на нежной коже. Вроде взрослый дядька, а плакать вместе с Чонгуком хочется. Чувство беспомощности одолевает.              – Вы умрёте от моей руки.              – Только если это принесёт покой твоему сердцу.              Парень инстинктивно вцепился в предплечья фараона. Нарастающий гул отключил от реальности. Истощение и пережитый ужас берут своё. Последнее, что фиксирует мозг: руки альфы, в панике к груди прижимающие.              Если два года назад Тэхен оставил дарованное судьбой и исчез, то сейчас простое моргание кажется преступлением. Не позволяет себе даже вдоха без страха, что стоит на миг ослабить хватку, и такой уязвимый неженка, по крупицам рассыплется, исчезнет, будто никогда и не было. Бредёт поворот за поворотом, никого взором не удостаивает, кроме того, кто спрятаться от него больше воздуха желает.              Седой старичок отстранённо перебирает толченые травы, укладывая в небольшие мешочки. Пальцы ловко ощипывают стебельки. Резкий запах не беспокоит, за годы работы у него получилось не обращать внимания на проблемки такого рода. Он почти теряет связь с реальностью, растворяясь в монотонности. Пока, словно ураганом, фараона не заносит на порог медицинского кабинета.              Дедок, глазам не поверив, подорвался, ошеломлённо разглядывая «подарок судьбы» в крепкой хватке. И где это такого зверёныша отыскали? Альфа с неприсущей осторожностью укладывает бессознательное тело, взбивая перину под алой макушкой.              – Чего встал, старый?! – пытливый взор прожигает завороженного лекаря. Больно знакомое лицо у мальчишки.              – Да я…              – Да ты сделай, что-нибудь сейчас же. Пока не обременённая интеллектом голова с плеч, не полетела.              Ослабевшие руки не удержали мешочек с травами. Лекарь суетливо подошёл к кушетке, и нащупав узоры синих вен, воспалившихся от чрезмерного труда, с укором покосился на фараона, что места найти не может, глазами по расслабленному лицу бегает, сковыривая ногтем большого пальца царапинку на указательном. Смешные существа, однако: сначала изводят, потом трагедию из-за последствий устраивают.              – Жить будет.              – Что с ним?              Старец хмыкнул, осматривая цветы насилия, наливающиеся на тонкой коже.              – Как что? Жизнь помотала.              Фараон приказал подготовить для Чонгука отдельные покои. Разрешил посещение лекарю и доверенному слуге. Сам на глаза при свете дня показываться не смеет. Знает, что кроме ужаса ничего не вызывает, поэтому ночью тихонечко пробирается. Ногу пострадавшую снадобьями мажет и с жаром помогает, меняя холодные компрессы. Косые взгляды за спиной чувствует, да шепотки дурные слышит – дворцовые крысы копошатся – беспокойство причиняет только состояние омеги. Хищник добычу выше себя в пищевой цепи ставит.