Пера тяжелее

      В одну из ночей громадный хищник по коридорам дворцовым крадётся, предвкушая встречу с грациозной ланью. Лапами когтистыми по полу каменному цокает да присвистывает задумчиво. Ветерок играет с тёмной гривой. Стрекотание цикад сопровождает маленькую вылазку, подбадривая. Луна сегодня особенно щедра: не скупится, серебром дорогу к неженке украшает.               Неважно, каким изматывающим был день, альфа уснуть не может, не удостоверившись, в порядке ли омега. И какое же блаженство охватывает его тело, когда расслабленное личико рассматривает и ровное дыханье, часами стоя у двери, слушает. О большем не мечтает, с трепетом ожидая полуночи.              Не по статусу и возрасту, если перед встречей ладошки потом покрываются и сердце в район желудка опускается. Мужчина аккуратно на дверь наваливается, но пройти дальше не решается. Фигурка Чонгука, уперевшись лбом в каменную стену, застыла, и альфа вместе с ней. Страх перед тем, кого за добычу в природе держат, в горле сгущается. Надо же было так оплошать, что на месте преступления со всеми доказательствами на руках застали. И в лучшем случае, если просто отругают или побьют. В худшем – ужас в глазах милой лани.              Спутница ночная вновь помогает, тайны явью обращая, любезно дарует тоненький луч света, пробирающийся из щелочки между плотными завесами. Испарину на лбу и губы, в муках сжатые, подсвечивает. Хищник, увидев состояние омеги, наседкой вмиг обращается. К беспомощному подлетает, кожу на лице ощупывая, – горит. Беспокойство переняло борозды правления, сокрушив испуг. У него и шанса нет, когда речь о здравии Чонгука заходит.              – Чонгук, – вымаливает практически, – Слышишь меня?              Парень глазами чернючими в суть проникает, переворачивая всё по-своему. Они пеленой застелены и не видят, что враг перед ними. Поэтому куксится жалобно, за локти мужчины ухватываясь.              – Мне так плохо, – хнычет разбито, позволяя себе обезоруживающую слабость.              Перед ним не шакал, а кто-то родной: во снах приходящий. Тот, в чьих ласках омега все тяготы судьбы переносит. Знает, что в безопасности, от мира жестокого укроют, если без испуга прежнего в объятья упадёт, к груди крепкой прижимаясь.              Альфа же кровавыми по локоть ручищами прикоснуться к святыне не смеет. Коли хоть капля достоинства в мрачной душе не иссохла, лекаря позовет и сбежит позорно. Ему это единственной правильностью кажется. Никто и представить не может, что дикаря сурового беспомощная неженка до кончины так легко изводит.              – Сможешь до кровати дойти? – еле дыша, спрашивает.              И ничего, кроме капризов, в ответ не получает. Чонгук чуть ли не плачет, в отрицании головой крутя. Тэхену тоже плакать хочется. Ничего не поделаешь, позаботиться о больном необходимо. Ругая себя безжалостно, подхватывает на руки тело ослабевшее, сгорая в жаре, на ложе укладывает. Медлить и секунды не может. Очередная попытка поступить как положено миниатюрной рукой пресекается и ресницами дрожащими. Пришлось посылать за лекарем воина доверенного, что Чонгука тайно оберегает.              Фараон всю ночь истинного выхаживает, отваром из трав лекарственных отпаивает да компрессы охлаждающие один за другим меняет. Лекаря после приготовления снадобья и дачи четкой инструкции на отдых заслуженный отпускает. Негоже старому человеку на ногах сумерки встречать.              Когда повышенная температура спала, альфа немного расслабился и, лицом умиротворенным залюбовавшись, в сон глубокий погрузился.              Покровительница ночная уступила право солнцу бессердечному, что подло пеклом нос щекочет и тревожит свинцом налитые веки. Разлепив их, Чонгук не сразу осознал, где находится, но увидев знакомый потолок расслабился. Ушедшей ночью странные сны сознание кошмарили. Не помнит, как бредил, в присутствии мучителя нуждаясь. Видимо, пережитое балластом на душе скопилось. И в ногах. Стоп.              Резко опустив голову, омега впивается взглядом в мирно спящего фараона, что бессовестно голени обнимает, в качестве подушки используя. Злость и смущение красными пятнами лицо и шею покрывают. Первое желание пнуть шакала по морде, чтобы неповадно стало. На второе натолкнул блеск хепеша в кожаных ножнах.              Ведь если шею перерубить, то от всех проблем сразу избавиться можно. Подобравшись, стараясь не дернуться, Чонгук тянется к оружию. Ещё немного. Он уверен, что у негодяя сон чуткий. Одно лишнее движение, и бронзовый хепеш из спасения погибелью обернётся да поквитается за помыслы дурные.              Вот оно. Ладонь опускается на рукоятку, спешно обхватывая. Верхнюю часть тела потряхивает, но омега даже не думает останавливаться, тянет из ножен смерть фараона, на выражение лица беззаботное одним глазком поглядывая.              Лапа звериная поверх кисти омежьей ложится. Останавливает. Чонгук в испуге дергается, как от металла раскалённого и Тэхен послушно отпускает. Смотрят в глаза друг другу: альфа – обеспокоено, Чонгук – испуганно, к кончине готовится. Так глупо попасться ещё уметь надо. Вот досада.              Чонгук весь сжался, замер в ожидании последствий. Нарастающая паника когтем стенки желудка поскрёбывает. Он не может заставить себя встретить смерть достойно, жмурится в ожидании, кулаки до побеления костяшек сжимает. И, когда расправы уже добрых две минуты не следует, ресницы алые распахивает.              Фараон обезумел: хепеш обнажил и рукояткой вперед протянул. Какой же замысел злодейский в дурной голове поселился? Может, это особый вид пытки, принятый у дикарей?              Омега оружие выхватывает с опаской, что шакал внезапно передумает. Уверен: если надо, мужчина одной левой уложит, но надежда не оставляет. Холодный сплав обжег мозолистую длань.              Тэхен взгляда пронзающего не сводит, в янтаре омегу топит и медленно черную макушку на ложе, как на плаху опускает.              – Руби… – шепот слетает с сухих губ.              Табун мурашек по спине, ссутулившейся, пробегает. Чонгук отражение подвоха на лице альфы ищет, но только преданность безграничную находит. И как только у шакала выходит так честно эмоции подделывать? Чувствует, будто гол и, кроме хепеша, его ничего прячет. Проверяет? И пусть. Омега не отступится.              Чонгук перехватывает оружие для удобства, готовясь принести кончину зверю. Заносит руки дрожащие, прицеливаясь – сейчас всё решится.              Синяя венка на смуглой шее приковывает внимание, по ней потоком бурным течет кровь вишнёвая. Шакал же живой. Розовый язык иссушенные губы спешно смачивает. За время проживания в трущобах, бывало, совершал нехорошие вещи, но жизни никого не лишал. И как только у фараона получается таким непоколебимым быть? Почему в крови руки с лёгкостью марал? Он дал в руки хепеш, потому что уверен в его слабости? Если да, то совсем Чонгука недооценивает. И в чем-то он прав, потому что вместо того, чтобы перерубить шею, оружие с грохотом ударяется о плитку.              Омега, словно кипятком ошпаренный, захлёбывается в слезах, рассматривая руки, трясущиеся, которые мгновение назад металл грели. Не может взять грех на душу. Действительно трус.              – Не плачь, пожалуйста, – Тэхен теряется, тянет руку к щеке влажной, но вовремя останавливается, – У тебя обязательно получится, нужно только потренироваться.              Фараон не унимается, словами добивает. Поди, победе радуется. У Чонгука и так душа в клочья рвётся от осознания своей никчёмности. Не может принять с достоинством то, как враг, злорадствует, топчется на руинах гордости, укрывая теплым покрывалом, чтобы не продуло – во дворце сегодня прохладно.              Омега рычит, зубы молочные скалит:              – Будь ты проклят, шакал.              Мужчина губу шершавую закусывает, улыбаясь вымученно. Ему искренне жаль, что вновь оплошал и крупицы покоя существу эфирному не принёс, смертью вину не искупил.              – Я уже проклят, Чонгук. С того самого дня, как на святыню посягнул и божество своё обесчестил.              

***

      

      Злые языки нашептывают гадости, ровняя с землёй чувства светлые. Из каждого угла шипение змеиное разносится, вести дурные до старшего наложника доносит. Всю подноготную про фараона на поверхность вытаскивают: о том, как непохожим на себя становится, над мальчишкой трясясь. Что за вздор! И где это видано, чтобы правитель в бешенство впадал из-за раба жалкого.              Юнги взгляды грязные на затылке чувствует. Никто к нему лично не подойдёт и не скажет, что он влияние утерял. Несмотря на красоту непокорную, повелитель выбрал овечку с кротким нравом и мордашкой смазливой. Почему? Омега ведь старался ради любви соответствовать: одевался по последней моде, не перечил лишний раз, развлекал и ублажал, а альфе будто по боку его старанья были. Когда всё пошло не так? Если в чертогах памяти порыться, то можно найти многое. Холодом от Тэхена веять стало с тех пор, как трон захватил, правителем местной шушары сделался. Неужели Чонгук не первый и был кто-то ещё? Правитель ответит за каждого.              Грозный топот наложника отскакивает эхом от стен дворца. Слуги по углам жмутся, замолкая до тех пор, пока омега мимо не пройдёт. Подонок! Так его никогда не унижали.              Массивная дверь кабинета вырастает препятствием на пути, недолго думая, парень наваливается всем телом, являя взору предателя.              Альфа тянет в рот сладкий инжир, но не успевает насладиться вкусом, потому что в помещение врывается разгневанный Юнги.              – И что ты скажешь мне в своё оправдание?!              – Ох, Юнги… Ты о чем?              После заботы о Чонгуке Тэхен разгребал дела государственные, Хосок тоже подтянулся. Обменялись формальными приветствиями и ничего более не обсуждали, перебирали документы, посматривая друг на друга с подозрительным прищуром, в ожидании, кто же не выдержит первым и диалог заведёт.              Фараон в недоумении сводит брови к переносице, а советник подходит к источнику угрозы ближе, чтобы поймать, если надумает расправу кровавую учинить.               Омега не слепой, раздражается пуще прежнего. Не такой реакции он ожидал. Фараон даже объясниться нужным не считает.              – Ты за дурака меня держишь? Совсем пришибленный? – взглядом гневным правителя пронзает, с желанием придушить борется. – Ради чего всё это?              – Хватит! Я действительно не понимаю. В чем твоя проблема? – альфа речами глупыми копошит темноту в душе омеги, что импульсивно руку к оружию на бедре тянет.              – Моя проблема? Тэхен, это проблема для тебя и твоей потаскухи!              Хосок подлетает мгновенно, перехватывает запястья тонкие и плотно удерживает. Клянется во имя душевного равновесия выходной назавтра взять. С этим омегой дел никаких вести нельзя, всех истериками погубит.              – Зачем чуть что, так сразу за оружие браться? – смотрит в глаза ореховые в надежде хоть каплю здравого смысла отыскать, но ничего не найдя вздыхает обреченно. – Дыши, пожалуйста. Давай успокоимся и поговорим нормально? Может, у Тэхена есть разумное объяснение.              Умоляющим взглядом обводит фараона в просьбе немой, а тому побоку. Хмурится, размышляя, будто не его разъяренный любовник заколоть пытается. Хосок уверен: устроенный концерт никак не отразится на парне, но им действительно не помешает наконец поговорить без утайки.              – Я не знаю, что с ним делать, – выдаёт Тэхен.              – С Юнги?              – А я знаю! Казнить за блуд!              – Сиди смирно и слушай, потом брехать будешь.              Резкие слова, предназначенные для мирного урегулирования конфликта, активируют странный механизм в голове омеги. Уровень агрессии повышается, и всё то, что ещё не покинуло тело и должно было обратиться карой для фараона, меняет направление в сторону советника. Юнги с обновленным усердием из захвата вырвать запястья пытается да ноги чужие оттоптать.              Терпение альфы на последней нервной клетке держится и рвется окончательно, когда омежьи зубы в предплечье впиваются и тянут, будто кусок плоти вырвать пытаются.              – Ах, ты! – шипит он от боли, выпуская парня, осматривает укус, кровью наливающийся – Зараза!              – Чонгук мой истинный, – неуместно прерывает парочку Тэхен.              Победная улыбка сходит с лица Юнги вместе с цветом кожи. Хосок сам в не меньшем шоке, но сориентироваться успевает, подхватывая под руку наложника.              – Что? – Юнги сладкую ложь уловить старается – Глупая шутка…              – Это не шутка. Он мой омега, – повторяет альфа, и налив в кубок воды из кувшина, протягивает парню.              Юнги едва на ногах стоит, впивается взглядом в Хосока, чем в тревогу вгоняет. Альфа в смятении, хоть и предвидел, что правда никому не понравится, но, сориентировавшись, выхватывает кубок из рук фараона и к губам омеги подносит. Потряхивание в руке, идущее от чужого тела, отрезвляет.              – Выпей, дорогой мой…              Наложник послушно жадный глоток делает.              – Прости, я должен был объяснить всё.              – Ха! Объяснить?              – Да, я…              – Просто заткнись! Какой я глупец, что поехал за тобой! – Юнги с Тэхена взгляд на Хосока переводит и в грудь пальцем свободной кисти тычет. – И ты тоже глупец, он нас всех к смерти приведёт! Вот увидишь! Как и…              – Юнги хватит! – советник перебивает, не давая озвучить слова страшные – те боль в сердцах присутствующих бурным пламенем разожгут.              Тэхен в лице меняется, но слова сказать против не говорит. Да, заслужил. То, что происходит сейчас, и события дней ушедших, полностью его вина. Чувства грузом неподъемным сердце отягощают постоянно. Он с ними спит, ест, работает, за Чонгуком ухаживает. Изо дня в день варится в котле самобичевания.              – Природа сыграла с тобой злую шутку, фараон, но за предательство я вас не прощу, – наложник по крупицам гордость собирает, в спине расправляется, возвращая осанку статную, – Советую смотреть в оба за своей потаскушкой.              С презрением на разбитого фараона смотрит и ни капли не жалеет о потревоженной ране, годами не заживающей. Он не герой, чтобы вести честную игру. Если с ним по-скотски, то в двойном размере долг выплатит. Альфа всё прекрасное между ними затоптал и куда больше боли влюблённому сердцу принёс. Гордо вздёрнув подбородок Юнги лёгкой поступью прочь из кабинета бредёт, не удостаивая взглядом присутствующих.              Хосок смотрит, как белоснежный подол воздушной ткани комнату покидает, кружит, завлекая по пятам следовать. Знает, что омега сейчас по частям собрался, чтобы стержень показать, но, дойдя до покоев, хрупкой бабочкой обернётся, её в ладони смять можно.              – Как советник хочу поделиться мудростью, Фараон. – хрипло молвит, оборачиваясь к альфе лицом – Своим молчанием ты убил его доверие, – впервые карие глаза на янтарные с ноткой презрения смотрят, – не рассчитывай на преданность.              – Твою или его? – усмехается горько Тэхен.              – Я бы сказал, что ты потерял и меня, но, увы, я слишком глуп. – Хосок тяжело вздыхает. Нет сил ругаться, не хочет и секунды поодаль от омеги находиться. – Правда, это не отменяет того, что я зол.              Его застали врасплох. Надёжнее людей, чем Хосок, не бывает. Тэхен благодарен безмерно. Фараон облегчение и пульсацию висков от бессонной ночи чувствует. В кресло усаживается, носовую перегородку массируя. Рука по инерции тянется к инжиру в тарелке. Аромат, исходящий от фруктов, напоминает о Чонгуке. Фараон невольно вдыхает, предаваясь воспоминаниям. Вкус приятной сладостью растекается во рту. О понимании со стороны Юнги он и мечтать не мог, в какой-то степени даже был готов к последствиям. Неженку от мести бывшего любовника защитит – пусть лучше на нём отыгрывается.              – Мне жаль.              – Передо мной можешь не отчитываться. – Выражение лица друга смягчается, но нотки в голосе передают скрытую угрозу. – И, чтобы Юнги ни совершил, только попробуй навредить в ответ.              – За кого ты меня принимаешь? Он и мой друг. – Тэхен понимает, что Хосок на его стороне только при соблюдении выдвинутых условий будет, и это не обижает, кроме уважения ничего не вызывает. – Клянусь, я… – тянет в рот очередной фрукт – Я не причиню вреда при любых обстоятельствах.              – Всё, что ты получишь, будет соразмерно его боли. – удовлетворённо хмыкает советник, – Есть ещё вопросы, которые хочу задать, но не буду. Тебе стоит о многом подумать, фараон.              Советник покидает кабинет. Сердце в волнении за омегу заливается. Преодолевает расстояние до покоев с невиданной скоростью, заходит без стука и сразу в долгожданные объятья колючку утаскивает.              Юнги в рыданиях заходится, так доверчиво к плечу жмётся, взглядом из-под полуопущенных ресниц убивая.              Хосок дурак. Он мог сохранить самообладание, остановить омегу и уйти, умереть на месте, в конце концов, но осознанно выбрал ответить на порыв, сплестись в жарком поцелуе, подхватить под аппетитные бёдра лёгкое тело, зарыться в вороные вихры и утонуть в боли любимого. Ласкать солёные губы и позволять терзать его. Раз омеге необходимо выпустить чувства таким образом, альфа позволит воспользоваться собой. И не важно, что моторчик внутри от любви неразделённой щемит.              

***

             Он перебрал тысячу и один вариант, чтобы отыскать причину своей трусости. Казалось бы, враг готов и даже сам протягивает оружие, позволяя лишить жизни без сопротивления. А он?              Чонгук чувствует давление в области затылка, будто шакал из-за угла наблюдает. От этой мысли коробит так, что парень невольно дёргается. Отчего остановился? Поклялся же перед ликом богов мучителя уничтожить, Неба вытащить и вслед за альфой пойти. И почему только всё идет коряво, когда судьба даёт отличный шанс?              Омега вертит головой на всякий случай и подскакивает, понимая, что его, как зверька причудливого лекарь которую минуту рассматривает. Сердце в пятки ушло. И как только появился столь внезапно?              – Вижу, тебе уже лучше.              – Здравствуйте, я… – взволнованно щебечет, глядя на седого старичка в зелёной тунике.              Чонгук его помнит, но из-за плохого самочувствия завести диалог и узнать друг друга лучше не удалось. Лекарь каждый день по утрам захаживает, бормочет что-то на своём старческом, травы в ступке в кашицу смешивает, да пациента горечью противной пичкает, от которой плеваться дальше, чем видишь, хочется. Ужас. Одно в приходе дедка радует: можно вдоволь похихикать над косматыми прядками, забавно торчащими в разные стороны и напоминающими пальмовые листья. А тот и не злится вовсе, знает, какую реакцию вызывает. У самого в глазах смешинки стайкой резвых птенчиков пляшут. Смеются? И хорошо – смех продлевает жизнь. Чудной дедуля.              – Ты совсем на него не похож, весь в папу.              Искорки радости в черных очах потухают. Нежная улыбка камнем на лице застывает. Вот так прямо в лоб. Чонгук искренне надеется, что ослышался. Двигатель внутри прекращает функционировать. Жалость к себе вновь просыпается, кровоточащую рану лезвием полосует. Не хочет правду знать, но всё равно спрашивает.              – Вы… вы знали моих родителей?              – А кто в Гераклеополе не знал Херихора? – старик весело хмыкает, будто не видит, как скапливается влага в черных омутах. Или видит, но ничего плохого в том, чтобы омега лишний раз поплакал, не находит.              В груди приятно защемило: память о родных жива не только в его сердце, но и в сердцах других людей. Пальцы заметной дрожью заходятся, теребя края одежды. Шакал не всё тщеславием сгубил. Парень даже про папу рад услышать, хоть и виделись в младенчестве. Этот человек жизнь даровал, и он благодарен за неё. Да, невыносима в последние годы стала, но виноват дикарь, а не семья. К тому же и сейчас в ней есть место одному близкому человечку – Небу, братцу названному. Расправился бы Чонгук с фараоном, и что? Его бы убили на месте. А как же Неб? Он без омеги не уйдёт, искать будет, да в неприятности влезет. Так дела не делаются. Чонгук слов назад о своей погибели не забирает, если надо будет, то вслед за фараоном смерть примет – просто им нужно подготовиться чуть лучше, чтобы у Неба всё хорошо сложилось.              Старец руки, иссушенные, к красной макушке, тянет. Хитрого взгляда не сводит. Чонгук к ласке тянется, расслабляясь, не задумывается, что с дурными помыслами к нему обращаться могут. Тот, кто родителей помнит, не может предать.              – Твой отец был хорошим человеком, а папа… – довольно тянет дедок, приглаживая прядки мягкие, – Красавцем писанным.              – Как вы выжили?              – Лекари на вес золота. Никто вреда причинить не посмеет, да и тогда всё ограничилось только храмом. – Чонгук в голове замечание удерживает, что отец тоже врачевал, но шакал не пощадил, – Я помогу тебе, не могу малютку Херихора без защиты бросить.              Тоска по прошлому волю к расправе пробуждает. Он всем сердцем желает смерти фараону и получит её, когда в безопасности родного человека уверен будет. Больше его не напугает жизнь в теле врага, поэтому следующий раз рука не дрогнет. Молочные зубы выпадут, и на их месте вырастут коренные.              Омега перехватывает старческую руку. Кончиками пальцев путь длиною в жизнь ощущает, каждую морщинку обводит. Слёз не стесняется, слушая рассказы о родителях. В основном старец про отца рассказывает, о папе мельком упоминает. Знает о ситуации в роду, поэтому рану старую не тревожит. Парень благодарен за это. Достаточно волнений на сегодня.              Переговорив с омегой, лекарь напросился на аудиенцию к фараону. Просьбу жалкую озвучить хочет. Уверен, что правитель смилостивится. Невооруженным глазом видно, как о мальчишке печется, но почему-то всё равно задумчиво ступает по коридору, макушку косматую почесывая, и прокручивает в голове предстоящий разговор.              Тронный зал душит роскошью. Всё в нем правильно и по канонам египетским, кроме правителя, восседающего на троне в одеяниях дикарских. Неудивительно. Тэхен редко облачался в их традиционные одеяния, отдавая предпочтение родной культуре. Многое с его приходом изменилось. Народ необычного фараона давно принял, а вот знать, утратившая влияние, – нет, оттуда и грязи во дворце больше стало.              – Что-то с Чонгуком случилось?              Правитель хоть и показывает безразличие, потому что недруги рядом, но старца не обманешь, особенно после ночного происшествия. Подшутить над молодым альфой хочется, да только за шутки такие головы лишат. Сегодня точно. Настроение у фараона безрадостное в каждом жесте читается, но, ничего, договорятся как-нибудь.              – Нет, идёт на поправку. Я по другому вопросу напросился.              Правитель смотрит выжидающе. Старик чувствует, как трепет перед чужим могуществом кончики пальцев на руках и стопах покалывает. От голоса могучего подбирается, решая не заискивать и озвучить тихую просьбу:              – Ходить вокруг да около не буду. – важно говорит дедок, посматривая на россыпь солнечных лучей у трона – Фараон, прошу, распорядитесь об услужении Чонгука в медицинском кабинете.              Лекарь кожей ощущает, как хмурится правитель, но он столько лет не зря прожил. Переговорам со знатью научился, да и с правителями тоже.              – Зачем это? – недоумевает Тэхен.              Старец дёргает за ниточки умело. Фараон такой очевидный в симпатии к Чонгуку. Эх, молодёжь. И хоть многие, кого он знал, погибли той ночью, в сердце лекаря места для обиды нет. Ему даже жалко, что у них так судьба сложилась.              – Понимаете, я его маленьким лечил. И он тогда тоже мечтал врачебное дело освоить. – слышит, как одежды на троне зашуршали. – Да и мне замена достойная нужна. На покой скоро.              И не соврал почти. Голову в сторону отводит, разглядывая орнамент на стенах, будто прежде его никогда не видал, дабы правителя не смутить улыбкой без спроса появившейся.              От внушающего ужас дикаря не осталось и следа. Любо-дорого смотреть. Он очаровательно приободрился, морщинки на лбу разгладились, а янтарные глаза влюблённо засияли.              – Будь по-твоему.              Когда шаги лекаря стихли, Тэхен откинулся на спинку трона. Разговор спровоцировал подумать о том, каким ребёночком был Чонгук. Наверняка капризничал постоянно и хвостиком за старшими ходил. Дело не в том, что светлый образ, увиденный в храме, отпечатался на сердце. Даже не видя его прежде, альфа считал бы так, и не иначе. И тут дело не в разнице между физическими возможностями, а в реакции на стресс. Омега впечатлительный, нуждается в постоянной защите и поддержке.              Наука проста: из прекрасного цветка не получится сорняк, если посадить его вне теплицы – он просто завянет, а окружающие сорняки уничтожат, отбирая солнечный свет, воду и питательные вещества. Возможно, идея действительно неплоха, и так Чонгуку будет проще ужиться во дворце по новым порядкам. От себя фараон больше ни на шаг не отпустит. Да, с нелюбимым садовником, зато в теплице и под защитой от сорняков.              

***

             Чонгук уминает фрукты, задорно болтая ногой, сидя на краю кушетки. Его радует, что в гарем возвращаться не придется. Видеться с неадекватным Юнги и его крысами совсем не хочется. Удивило, что шакал позволил. Видимо, огромное уважение перед лекарем имеет, раз соглашается пускать врачевать такого, как Чонгук. И как только не боится? Быть может, за угрозу его не считает? Если так, то ничего страшного. Чонгуку лучше. Вот вылечит вельможу какого-нибудь, объединится с ним, и тогда трепещи, фараон. Других плюсов для своей большой цели омега пока не нашел.              Цепкая ручонка постепенно опустошает блюдо, перетаскивая фрукт за фруктом в рот. Вкусно как. Давненько он не ел такого, соскучился по сладостям дворцовым. Его черные глазки по кабинету бегают, останавливаясь на старце, что из мешочка в мешочек травы перекладывает.              – Где ж вы каждое утро столько берёте? – мурчит парень, кладя в рот виноградинку.              Лекарь ободряется, ухмыляясь. Откладывает мешочек в сторону, складывает руки на груди.              – Где беру, там уже нет.              Дедок заливается от гениальности собственной шутки. И смеётся громче, видя надутого Чонгука. Забавный малыш. Он и не знал, что парень неплохо разбирается в травах и медицине, поэтому толк от просьбы к фараону обрадовал. Вон как оно полезно вышло. Чуть-чуть подучит, и достойная замена во дворце будет. Никто больше по пустякам в выходной беспокоить не станет, потому что молодняк для таких целей есть.              – А если без шуток?              – Ничего не знаю! Птичка на хвосте приносит.              Чонгук закатывает глаза, пыхтит и встаёт с кушетки, оставляя блюдо в углу лекарского стола. Вообще дел невпроворот, а он тут трапезничает беззаботно. Дед хоть и не гонит никуда, но омега вину чувствует, что ерундой вместо работы мается.              – А мне можно покидать кабинет?              – Глупый вопрос, Чонгук, – сказал лекарь, одарив красноречивым взглядом.              – Это значит нет?              – Тебя никто не держит, ты можешь идти куда хочешь, только, как вернёшься, протри инструменты.              Это не шутка? Нет, он не глуп, просто немного неуверен в себе. И вполне оправданно, в основном всё идёт против него и это давит. Но в любом случае, если дают шанс, то грех им не воспользоваться.              Лёгкой походкой Чонгук направляется в сторону кухни. Искренне надеется, что не помешает Небу своим обществом, тем более они виделись в последний раз так давно. Верит старику, не прячется от стражи, а той всё равно.              Красная макушка собирает заинтересованные взгляды, но омеге всё равно. Между слугами змеёй извивается, чтобы на чан с горячим не напороться, а то старик изведётся, пока лечить его будет. Видит знакомую спину и в улыбке нежной расплывается, переходя с полной стопы на носочек. Крадётся, хихикая под нос тихонечко. Неб усердно натирает один из чанов, чтобы повара в чистеньком готовили.              Омега опускает ладоши на глаза друга, чувствуя, как мышцы на спине того напрягаются.              – Кто посмел? – пыхтит Неб, а Чонгук губы кусает, старается не раскрыться раньше времени.              Мыльная рука накрывает тыльную сторону ладони, а потом резко тянет вниз. Чонгук, не удержавшись на ногах падает другу на спину, что резко оборачивается, узнавая в шутнике причину парочки седых волос на его затылке.              – О, Таур! Чонгук, как ты сюда попал? А если прознают, что ты средь бела дня!              – У меня есть разрешение, – успокаивает друга омега, пользуясь случаем, виснет на спине, обнимая шею, – Есть свободная минутка?              Старший кидает беглый взгляд на главного слугу и, неуверенно кивнув, обтер мыльные ладоши о подол рабочей одежды.              – В коридор и побыстрее.              Неб привел их в тёмную кладовку напротив кухни и приказал не двигаться лишний раз, а то мало ли на голову что-нибудь упадёт. Парень послушно замер, стараясь рассмотреть в кромешной темноте родные черты лица.              – Тебе точно не достанется за такие вылазки?              – Нет, лекарь дал добро.              – А как же ваша грымза, как её… – Чонгук улавливает сомнение в голосе друга, – Юнги! Вот.              – Не думал, что мне хоть когда-то придётся благодарить шакала, но я больше не в его подчинении.              Чонгук ухватывает прядку отросших волос, перебирая в руке.              – Чего?! – Неб так размахивает руками, что задевает какой-то предмет.              – Не шуми. Столько всего произошло.              – Чонгук, прекрати.              По тону старшего стало понятно, что точка кипения практически достигнута, ещё чуть-чуть и Чонгуку прилетит.              – Я не знаю, в чём заключается его мотив и даже предположить не могу, но фараон странно себя ведёт. Он… – омега невольно шикнул из-за того, что почувствовал боль на коже головы, потому что не заметил, как накрутил прядку на палец чересчур плотно, – Он больной на голову, вот и всё! Играет со мной, как вздумается!              Чонгук не выдерживает, истерично дергает пальцем, лишь бы выпутаться из волосяного плена.              – Кроха, я правда не понимаю, тебе нужна помощь?              – Да, то есть нет… Меня никто не обижает, просто фараон необоснованно добр, и я ему не доверяю. Зачем он делает всё это, если мы… враги? Как думаешь, он мог тронуться рассудком? – последние слова младший говорит еле слышно, поражаясь собственным догадкам.              Шакал не подаёт ярких признаков душевной болезни и всё же. От разбора очередной теории отвлекают руки Неба, что пытаются нащупать его. Омега осторожно сжимает пальцы и аккуратно тянет на себя. Неб подходит ближе, заключая в медвежьи объятия.              – Не забивай голову, Чонгука. Чужая душа потёмки, и нам её никогда не постичь. Дают – бери, бьют – беги.              Младший прыскает в изгиб плеча, наслаждаясь теплом тела. Неб в чём-то прав. Надо быть проще, даже если враг откармливает его, как скот перед убоем. Чонгук будет осторожен и не упустит нужный момент, когда он обязательно подвернётся. Всё-таки хорошо, что пошёл к другу.              – Как у тебя дела, родной? – переводит тему Чонгук.              Его немного мучает совесть, потому что налетел со своими проблемами и даже не поинтересовался самочувствием друга.              – Потихоньку, – хмыкает Неб, поглаживая младшего по спине. – Недавно познакомился с отличными ребятами, но они родом из трущоб.              – И что? Я же тоже из трущоб. По крайней мере жил там и достаточно долго.              – Переживаю за них немного, появились случаи фивской болезни.              Чонгук вздрагивает, поднимая голову с плеча старшего, всматривается в лицо, но выражение увидеть не может. Конец всему, если Гераклеополь постигнет участь Фив. На ум пришел малой из хижины Хаэма. Сердце предательски кольнуло.              – И как быть теперь?              Неб усмехнулся как-то нервно, опаляя щеку Чонгука горячим воздухом.              – Кроха, а что мы можем сделать?              Парень искренне задумывается, перебирая варианты в голове. Может, упросить деда сходить на ещё одну аудиенцию. Шакал наверняка что-нибудь придумает. Самому не смешно? Наивный глупец. Что этот дикарь может придумать, кроме того, чтобы кого-то вырезать. Людям нужна помощь, а не убийца. Людям нужен тот, кто облегчит их страдания.              – Я сталкивался с этой болезнью в Фивах…              – Нет, Чонгук!              – Да послушай! Тогда у меня ничего не было, но здесь есть доступ к уйме лекарств.              – Ты безумец! – возмущается Неб, – Фараон не всегда будет снисходителен, а если прознает?              – Я буду осторожен, обещаю. – Чонгук обращает внимание на интонацию друга, тот хоть и недоволен, но намного ближе к согласию, чем показывает. – Тем более у меня есть навыки, и довольно неплохие. Поверь мне, прошу.              – Кроха, дело не в том, что я не верю, а в том, что переживаю. – старший замолкает на секунду, а затем продолжает, чуть понизив голос. – Твоя доброта тебя погубит.              Омега слышит краем уха, как за дверью кто-то торопливо проходит мимо. Надо уходить, скоро обед у слуг, не хочется, чтобы Неб до вечера голодным ходил.              – Простые люди не должны страдать из-за того, что власть к рукам прибрал тот, кто не должен был.              – Как скажешь, я буду помогать чем смогу.              

***

             Хмурость фараона затмевала солнце на безоблачных небесах. Встреча с обитателями дворца вызывала пожар в груди, потому что они не Чонгук. Омега ясно дал понять, что видеть правителя не желает. А тот волю чужую нарушить не смеет, с ума сходит от знания, что где-то во дворце обитает владелец его сердца. Даже ночью покои чужие не посещает. Из-за этого рабочие дела идут из рук вон плохо, тренировки не приносят прежнего спокойствия и удовольствия. Единственное, что поднимает настроение – это вылазки на кухню, и то ненадолго.              Так продолжалось три дня до тех пор, пока он случайно не порезался, начищая кинжал. При виде крови Тэхен закатил глаза и слизнул красные капли. Легкий привкус металла на губах натолкнул на гениальную мысль, от которой глаза фараона мечтательно заблестели. Альфа в нетерпении бросил недочищенное оружие и понёсся прочь из кабинета.              Дворец прежде не видел правителя таким счастливым. Его массивная фигура оббегает слуг, склоняющихся в почтении. Дурацкая улыбка не сходит с лица, сообщая окружающим, что мужчине не до них. Знаменательное событие: настал тот день, когда ему понадобилась срочная медицинская помощь.              Навязчивый запах лекарственных трав так и норовит завладеть рецепторами, но безбожно проигрывает сладкой смеси из мяты, инжира и папируса. Тэхен ещё не дошёл до кабинета, но уже готов взвизгнуть от щекочущего внутренности прилива нежности.              Стоит воодушевленному фараону перешагнуть порог медицинского кабинета, лицо поедающего виноград Чонгука вмиг морщится. Ягодка встаёт поперек горла, вызывая приступ кашля.              Радость сходит с лица. Альфа уже бросается к омеге, но лекарь опережает и хлопает по спине пострадавшего в нужном месте.              – Я понимаю, что вкусно, но не набивай рот! – бухтит старец.              Тэхен находит кувшин воды на столике рядом с выходом. Ухватив, ищет глазами кубок, плошку, что угодно, куда можно налить жидкость, но ничего не обнаружив, вручает так.              – Если тяжело, я придержу… – суетится он. – Или…              – Спасибо, я сам! – вопит Чонгук, делая глоток.              Омега косится недоверчиво на альфу. И чего это шакал забыл тут? Вон какой резвый, значит жив и здоров. Сканирует мужчину придирчивым взглядом от ушей до пят, останавливаясь на окровавленной руке. Где только умудрился?              – Что ж, Чонгук, окажи услугу фараону, – лекарь улыбается как-то странно, не обращает внимания на глазки, умоляющие, бросая на растерзание зверю. – А я пойду травы для заживляющей мази принесу.                     Чонгук сглатывает скопившуюся слюну, но отчего-то не выходит. Взгляд янтарных глаз бессовестно блуждает по телу и лицу. Ему кажется, что сейчас он будет выступать в качестве ужина для голодающего неделю хищника. Напряжение в мышцах утяжеляет движение. Омега спешно хватает медикаменты и бинты. Слова вымолвить не получается, поэтому взглядом указывает фараону в сторону кушетки.              Шакал подбирается, послушно усаживается. Без лишних разговоров протягивает раненную ладонь, чем вновь удивляет. Чонгук становится напротив, опуская медикаменты подле альфы.              Влажная тряпочка обводит кожу, стирая запекшуюся кровь. Чонгук руки не касается – брезгует. Тэхен же дышать боится. Оторваться от разглядывания омеги сил найти не может. В восхищении захлёбывается и в сласти природного аромата, что немного горчит, показывая истинные эмоции. Каждый день раниться готов, лишь бы так близко быть.              – Вам не больно? – голос тихий, взволнованный.              – Нет.              – Очень жаль.              Язык – враг его. Нужно думать, прежде чем словами глупыми разбрасываться. Рука застыла над ладонью в ожидании реакции.              Чонгук сглотнул и наконец нашел в чертогах разума уверенность, чтобы посмотреть страхам в лицо. И как же теряется, сталкиваясь с улыбкой на лице альфы. Светится ярче солнца. Оскал как у шакала.              Омега поджимает губы. Дрожащими руками ухватывает сосуд с мазью. Берет немного на пальцы, не решаясь к голой коже прикасаться. Щеки и уши жаром обдаёт. Слюна вязкой становится, на корень языка давит.              Парень совсем теряется, когда фараон сосуд из рук вытаскивает. Чонгук зарделся, наблюдая как мужчина сам рану старательно мажет впервые за их встречу взгляд от омеги отводит. Альфе не нужно, чтобы парень себе на шею наступал, достаточно и того, что увидеть позволил.              На прощание Тэхен дарит Чонгуку ещё одну ласковую улыбку и, поблагодарив, уходит. Омега скривился, конечно, но никому и никогда в жизни не признается, что на самом деле у шакала она красивая.              С тех пор посещаемость медицинского кабинета и глупые ранения фараона возросли в геометрической прогрессии. Чонгуку кажется, что всё специально делается, лишь бы его извести. Он после визитов альфы крайне чувствительным становится. На шутки деда ярче реагирует, инструменты по пятому кругу натирает да кабинет проветривает постоянно. И перестаёт только тогда, когда лекарь на сквозняк жалуется. Кедрово-мускусный запах витает в воздухе постоянно и, кажется, беспокоит только его одного.