Quiet Moments

Mein Schatz, es ist soweit

Uns're Liebe ist vorbei

Ich kann nicht von dir geh'n

Zwei Gefühle bleiben steh'n

Liebe und Hass

Sind sich total nah

Ich will, dass du von mir gehst

Bitte, bleib doch da

***

Они ненавидели друг друга с первого дня. Нет — не так. Ненависть предполагает знание. Осознанный выбор. А то, что вспыхнуло между ними на тренировочном полигоне базы в феврале, было чем-то более первобытным. Инстинктивным. Животным. Он — сам Кёниг. Ходячая машина для убийств, пугающая своими габаритами. Рост — почти под полные два метра. Плечи — как дверной проём. Голос — низкий, хриплый, привыкший отдавать команды, а не просить. Лицо, которого никто не видел, скрытое тёмным снайперским капюшоном с алыми подтёками под глазами. Он носил свою жёсткость как броню — слой за слоем, год за годом, пока она не стала им самим. И тут — ты. Прикомандированная из другого подразделения. Волосы, собранные в тугой узел на затылке. Глаза — почти чёрные, и в них — огонь. Не низкая, но и не слишком высокая, сухая, жилистая, как стальной трос. Ты двигалась так, будто каждый шаг был просчитан на три хода вперёд. В тебе не было ничего мягкого. Ты вырезала из себя мягкость давно — ещё в учебке, когда поняла, что женщине в этой профессии мягкость обходится втрое дороже. Первое столкновение произошло на брифинге. Он изложил план операции. А ты разнесла его в клочья — холодно, точно, безжалостно, как снайпер кладёт пулю в цель. При всех. Он стоял у карты, смотрел на тебя — и в его глазах закипало что-то тёмное. — У вас есть что-то лучше, верно? — процедил Кёниг. — У меня есть то, что работает, — ответила ты, не моргнув и глазом. Тишина. Комната — двадцать человек — не дышала. Воздух между вами трещал, как перед грозой. Ты предложила свой вариант. Он был лучше. Кёниг это видел. И именно поэтому — ненавидел ещё сильнее.

Вы работали вместе следующие четыре месяца. Каждый день превращался в поле боя ещё до того, как начинались реальные операции. Слова летели как осколки — острые, рваные, оставляющие раны, которые не видно под формой. Ты медленно, но верно подрывала его авторитет своей правотой. Он давил на тебя своей властью. Ты не гнулась. Кёниг не отступал. Ваши ссоры стали легендой на базе. Рядовые делали ставки — кто сорвётся первым. Кёниг или ты. Огонь или лёд. Сила или точность. Но никто не ставил на то, что произойдёт на самом деле. Одна из ваших миссий пошла не по плану на третьей минуте. Разведданные оказались устаревшими. Там, где должен был быть пустой склад, оказался укреплённый пост. Группу накрыло огнём, прежде чем вы успели рассредоточиться. Хаос. Крики в рации. Треск автоматных очередей, отражающийся от бетонных стен. Он видел, как ты упала. Не так, как падают от усталости. Не так, как залегают по команде. Тебя отбросило — резко, неестественно, — и ты ударилась спиной о бетонный блок, сползла по нему, оставляя на сером камне тёмный мазок. Красный. Даже в полутьме разрушенного здания он видел этот красный. Внутри него что-то оборвалось. Не щёлкнуло — оборвалось. Как трос, который держал что-то огромное и тяжёлое над пропастью, и вот оно рухнуло вниз, в свободное падение, без страховки. Он не помнил, как оказался рядом с тобой. Помнил только: автоматная стрельба слева, его собственный голос, орущий позывные в рацию, и твоё лицо — бледное, с чёрными мазками грязи на щеках. Глаза открыты. Смотрит на него. В глазах — не страх. Злость. — Не смей... — прохрипела ты, когда он прижал руку к ране на её боку. Горячая. Скользкая. Его перчатка моментально пропиталась. — Не смей сейчас быть героем, идиот. — Заткнись, — сказал он. Голос — не командный. Сломанный. — Просто заткнись и дыши. Он держал тебя двадцать три минуты. Двадцать три минуты под огнём, прикрывая собой, пока его правая рука давила на рану, чтобы уменьшить кровопотерю, а левая — стреляла в темноту; он даже не задумывался, убёт он или промахнётся. Он чувствовал, как твоя кровь течёт между его пальцами — тёплая, невозможно тёплая, — и единственная мысль билась в голове, как пуля, застрявшая в стене: «Не сейчас. Не она. Не сейчас». Эвакуация пришла на двадцать четвёртой минуте. Госпиталь. Ночь. Белые стены, запах антисептика, жужжание ламп. Ты лежала на койке — бледная, с капельницей в вене, с повязкой, охватывающей торс. Ранение оказалось сквозным: пуля прошла через мягкие ткани, не задев органы. Повезло. Невероятно повезло. Кёниг сидел на стуле рядом. Он не мылся, не переодевался — всё ещё в полевой форме, покрытой твоей кровью. Засохшей. Бурой. Его руки лежали на коленях, и он смотрел на них так, будто видел впервые. Ты пришла в сознание около трёх ночи. Повернула голову. Увидела его. Долгая пауза. — Ты выглядишь ужасно, — сказала неожиданно ты. Голос — тихий, хриплый. Он поднял голову. И ты увидела его глаза — и то, что было в них написано написано. Без брони. Без слоёв жёсткости, наращённых годами. Там было всё то, что он прятал так старательно, так яростно: страх. Облегчение. И что-то ещё — огромное, раскалённое, неназванное. — Я думал, ты умрёшь, — сказал он. Просто. Без украшений. — И что? — ты чуть приподняла бровь. Даже сейчас, даже здесь — вызов. — И я понял, что не переживу этого. Тишина. Ты смотрела на него. Кёниг смотрел на тебя. И между вами — впервые за четыре месяца — не было войны. Была только правда, голая и страшная, как открытая рана. — Ты невыносимый, — прошептала ты. — Ты тоже, — ответил он. — Я ненавижу, как ты командуешь. — Я ненавижу, как ты всегда права. — Это не любовь, как никак. — Нет, — он качнул головой. — Это хуже. Ты не оттолкнула его руку, когда он осторожно — осторожнее, чем когда-либо в жизни — взял твои пальцы. Тонкие, холодные, с содранной на костяшках кожей. Он держал их так, будто они были сделаны из стекла. Он — человек, который голыми руками ломал двери, — держал её руку так, будто от одного неверного движения мир рухнет. — Не привыкай, — сказала вновь ты. Но пальцы сжала в ответ. Выздоровление заняло шесть недель. Шесть недель, которые перевернули всё. Он приходил каждый день. Молча садился рядом. Приносил чай — чёрный, без сахара, как ты любила. Иногда — книгу, потому что узнал от медсестры, что ты читаешь запоем, когда не можешь двигаться. Один раз принёс апельсины и чистил их молча, складывая дольки на тарелку, пока ты делала вид, что не смотрит на его руки. Вы почти не разговаривали. Но тишина между вами изменилась. Раньше она была натянутой, как леска. Теперь — густой, тёплой, как воздух перед летней грозой. Между вами что-то строилось — медленно, неуклюже, из обломков вашей прежней войны. Он не знал, как быть нежным. Ты не знала, как принимать нежность. И оба — впервые в жизни — учились. Когда ты встала на ноги, он был рядом. Когда ты сделала первый пробный круг по госпитальному коридору — бледная, стиснувшая зубы, слишком гордая, чтобы попросить о помощи, — он шёл в полушаге позади. Не поддерживал — знал, что ты этого не простишь. Просто шёл. На случай, если понадобится. Ты знала, что он там. И этого было достаточно.

***

Три месяца спустя миссии. База. Вечер. Апрель. Ты стояла на крыше технического корпуса — твоё тайное место, о котором, как тебе казалось, не знал никто. Ветер трепал выбившиеся из узла пряди. Внизу — огни базы, силуэты казарм, далёкий лай собак на КПП. Небо — тёмно-синее, предзимнее, усыпанное звёздами, которых не увидишь в городе. Скрип двери за спиной. Тяжёлые шаги. Ты не обернулась. Ты знала, кто это. Знала по шагам — размеренным, чуть неровным. Знала по запаху — оружейное масло, кожа, что-то неуловимое. Он встал рядом. Плечом к плечу. Молча. Вы стояли так долго. Минуту. Две. Пять. Ветер гудел на крыше. — Кёниг, — сказала ты наконец, не отрывая глаз от горизонта. — Слушаю. — Ты знаешь, что мы ненормальные? Пауза. — Знаю. — Мы будем ругаться. — Будем. — Я буду разносить твои планы. — А я буду злиться. — И потом мы будем стоять на этой крыше. — Верно говоришь.