Quiet Moments

Будильник не звонил. Просто за окном начало светать — так, самую малость, едва заметно, — и ты проснулась сама, как просыпаются только весной, когда темнота перестаёт быть окончательной. Ты полежала немного, глядя в потолок. Прислушалась. Тихо. Это было странно. За три недели, что Баррадж жил с тобой после приезда, ты как будто вновь привыкла слушать постоянный шум. К тому, что кто-то встаёт в шесть и пытается сделать это бесшумно, но обязательно задевает стул. К тому, что на кухне звякает чайник. К тому, что в ванной кто-то явно убеждён, что «тихонько» значит просто не говорить что-либо вслух. А сейчас была тишина. Ты повернула голову. Его сторона кровати была аккуратно заправлена — подушка примята, половина одеяла ровно лежала, — и ты немного восхитилась этому рефлексу, который работал, судя по всему, даже в столь ранний час. Ты встала, нашла носки — один в один, чудо — и пошла искать. Баррадж обнаружился на кухне. Он стоял спиной к двери в старой футболке и в домашних штанах, босой, и что-то делал у плиты с видом человека, выполняющего действительно серьёзную задачу. На столе стояла миска, рядом лежали яйца, мука и пакет сахара. Из радио — ты даже не знала, что у тебя вообще есть радио, — тихо и немного хрипло звучало что-то тихое и мелодичное. — Ты чего не спишь? — сказала ты. Он обернулся. Совершенно не удивился, будто ждал. — Блины хочу. Ты посмотрела на часы, висящие у стены над холодильником. — Барри. Четыре пятьдесят две. — Ну. — Утра. — Я понял, — сказал он терпеливо. — Хочешь блины? Ты хотела сказать что-нибудь разумное. Например, что нормальные люди хотят блины в другое время. Или что ты вообще-то спала в свой выходной. Или спросить, давно ли у него это — желание готовить в темноте. Вместо этого ты оперлась телом о столешницу, чуть согнула ноги и спросила: — С вареньем? — А у нас есть? — В холодильнике, на второй полке. Я спрятала где-то там. Видимо, не зря. — Тогда сейчас найду. Он нашёл, поставил на стол, вернулся к плите. Ты смотрела на его спину и думала о том, что прошедшие месяца четыре — это вроде бы мало, а вроде бы уже и нет. Он тогда уехал с парнями на миссию. И вернулся примерно неделю назад. Так было всегда, но чтобы за полтора года ваших отношений он так встал с утра пораньше и начал что-то готовить — это у вас впервые. Спустя столько времени общения и жизни рядом друг с другом, когда ты думала, что знаешь его всего, теперь ты видишь перед собой совсем новую ситуацию. Ты у столешницы в четыре пятьдесят две, он с блинами, тихая музыка из радио, о котором ты даже и не знала. — С какого момента ты так? — спросила ты. — Как? — Просыпаешься в темноте. Ты никогда таким не был. Он помолчал, помешивая тесто. — Не знаю. Мне кажется, что ничего не изменилось. Всё вроде так же. Но в штабе подъём в пять пятнадцать теперь устроили вместо шести. Уже, видимо, привык за четыре месяца. Теперь просыпаюсь раньше — пытаешься успеть. — Пауза. — Мешает? — Нет, — сказала ты честно. — Просто спрашиваю. За окном начинало происходить что-то очень медленное и неизбежное: темнота не уходила, но как-то становилась менее тёмной. Апрель так умел — тихонько, без объявлений. — Там птицы уже, — заметил Баррадж, покосившись в окно. Ты прислушалась. Действительно — где-то снаружи что-то тонко и уверенно пело, совершенно не беспокоясь о том, что ещё почти ночь. — Они всегда раньше всех, — сказала ты. — Нахальные, — согласился он без осуждения. Первый блин он снял с плиты, положил на тарелку и поставил рядом с тобой на столешницу. Ты откусила сразу, не дожидаясь варенья, и он посмотрел на тебя с лёгким укором. — Горячее же. — Вкусно, — сообщила ты, будто не обращая внимание на его замечание. — Это не ответ на претензию. — Очень вкусно? Он вздохнул — не раздражённо, а как вздыхают с чем-то смирившись, — и снова повернулся к плите. Ты добавила чутка варенья и наблюдала, как он работает. Движения у него были какие-то очень конкретные — ничего лишнего, никакой суеты. Ровно столько, сколько нужно. Ты заметила это ещё в первые дни вашей совместной жизни в одном доме: он занимал ровно столько места, сколько требовалось, и ни сантиметром больше. В пространстве, в разговоре, в тишине. Тишина у него была хорошая. Не неловкая, не требующая заполнения. Просто тишина. — Расскажи что-нибудь, — сказала ты. — Что? — Не знаю. Что угодно. Ты думаешь сейчас о чём-то? Он перевернул блин. Подумал. — Думаю, что сковородка у тебя хорошая. Не липнет. Ты засмеялась. Звонко. — Я серьёзно, — сказал Баррадж слегка обиженно. — Это важная характеристика. — Ладно, ладно. Что ещё? — Думаю... — он снова помолчал, и это была не неловкость, просто он так думал — вслух и не торопясь. — Думаю, что весна в этом году какая-то очень... вот прямо весна. Ты подождала продолжения. Продолжения не последовало. — И всё? — А что ещё нужно? — он посмотрел на тебя, подняв взгляд прямо на тебя. — Просто весна. Птицы орут, светло в пять утра, пахнет чем-то снаружи. Нормальная весна. — Ты романтик, — сказала ты, усмехаясь. — Это оскорбление? — Нет. Комплимент. Он положил перед ней ещё один блин, потом взял один себе, прямо с тарелки, и ел стоя, облокотившись на холодильник. За окном небо менялось с чёрного на что-то тёмно-синее, потом на синее просто, потом начало подкрашиваться снизу чем-то персиковым. Птица за окном пела не переставая, к ней присоединилась вторая. — У тебя сегодня выходной? — спросил он. — Да. А что? — Тогда сейчас ещё поспишь. — Посплю, — согласилась ты. — А ты? — Я уже не усну, — сказал он без сожаления, как констатацию факта. — Буду что-нибудь делать. Там у нас ещё в ванной с краном непорядок какой-то, я посмотрю ещё. — Барри, я вызову сантехника... — Зачем? Я посмотрю. Ты хотела сказать что-нибудь про то, что он не должен обязательно заниматься подобными вещами. Что он в отпуске. Что пусть отдыхает. Но посмотрела на него — на то, как он спокойно стоит, босой, в четыре пятьдесят девять, и уже явно думает про кран с тем же выражением, с каким думал про блины, — и промолчала. У некоторых людей отдых выглядит именно так. Как делание чего-то конкретного. Ты это понимала. — Ладно, — сказала ты. — Но потом завтрак нормальный я сделаю. — А с этим что не так? — Я сделаю что-то посущественнее. Он подошёл к окну и открыл его — чуть-чуть, на ладонь. В кухню вошёл лёгкий апрельский ветерок: прохладный, сырой, с запахом мокрой коры и чего-то цветущего, что ты никак не могла опознать, но каждый год чувствовала именно здесь, именно в такое время. Птицы стали громче. — Нахальные, — повторил Баррадж тихо, почти себе, и в этом не было ничего, кроме простого одобрения. Ты смотрела на его профиль в синем рассветном свете, на блины, на варенье, на открытое окно, и думала, что те четыре месяца его отсутствия — слишком было много. Ты медленно, но верно приближаешься к нему. Всё-таки не всегда выдаётся посмотреть на закат, тем более с ним. Потом — его руки. Баррадж чуть оборачивается, и уже через секунду ты стоишь перед ним, а его подбородок — на твоей макушке. Тепло его тела спустя столько месяцев разлуки. За окном небо делалось всё светлее, птицы пели всё нахальнее, и весна лезла в кухню через открытое окно совершенно бесцеремонно, как и положено. Блины остывали на столе. Вы оба смотрели в окно и молчали — той хорошей тишиной, которая ничего не требует.