Quiet Moments

Мягкий солнечный луч скользил по светлой поверхности подушки, касаясь одного из твоих прикрытых глаз. Ты чуть пошевелилась, сонно приоткрывая глазки и зевая с желанием заварить себе кофе после того, как ты примешь вполне себе вертикальное положение. Апрельское утро вливалось в спальню сквозь неплотно задёрнутые шторы — нежное, прохладное, пахнущее чем-то свежим. Вчера прошёл лёгкий весенний дождь, и теперь за окном всё блестело, будто сделано мз хрусталя. Где-то под карнизом заливалась какая-то птица — настойчиво, звонко, совершенно наплевав на то, что людям ещё рано. Твой законный выходной — воскресенье. И его тоже. После нескольких месяцев разлуки. Ты моргнула, привыкая к свету. Комната проявлялась постепенно, как фотография в растворе: потолок, край шкафа, стул у стены, на котором — его футболка, брошенная вчера второпях. Часы на тумбочке показывали без четверти девять. По воскресным меркам — неприлично рано. Ты попыталась отодвинуться на край кровати, когда более-менее пришла в себя после сладкого сна и хорошего вечера, проведённого с Себастьяном. Ну, конечно, дорогая, не обошлось и без близости. Как-никак, за месяцы разлуки тоска сносит крышу, когда ты видишь объект своего обожания в своём поле зрения. Тело было тяжёлым, ленивым, обмякшим — оно ещё помнило вчерашний вечер. Помнило его руки, его шёпот, помнило, как он стоял в дверях с сумкой на плече, загорелый, обветренный, пахнущий дорогой и пылью, — и как ты врезалась в него, не разбирая, где заканчиваешься ты и начинается он. Подняв голову, ты начала приподниматься с мягкой кровати. Простыня сползла с плеча. Утренний воздух тронул кожу, покрытую мурашками. Однако, как только кровать издала лёгкий скрип после этих движений, ты вздрогнула. Тяжёлая рука легла тебе поперёк талии, решительно потянув твоё тело назад, на кровать. Рука была горячей, как грелка. Это тебя каждый раз удивляло — он был как печка, всегда, в любое время года. Зимой это спасало, летом сводило с ума. А сейчас, в прохладное апрельское утро — было идеально. Ты чутка вздыхаешь. Не от огорчения, скорее от такого неожиданного пробуждения Крюгера. Он спал буквально минуту назад, или всё-таки лишь притворялся. Скорее всего — притворялся. Ты давно заметила: он никогда не спит по-настоящему глубоко, когда кто-то рядом. Тело отдыхает, а что-то внутри работает, не выпускает из внимания пространство, ловит каждый шорох. Профессиональная деформация, от которой он, кажется, уже не избавится никогда. Но сейчас он был настроен не на опасность — а на тебя. На твоё присутствие. На то, чтобы ты не ускользнула. — Куда ты собралась спозаранку, малая? — хрипло ворчит Себастьян, притягивая тебя к своей твёрдой, тёплой смуглой груди. Голос у него со сна был особенным. Ниже обычного, гуще, с хрипотцой, которая проходила по позвоночнику, как вибрация басовой струны. Ты чувствовала этот голос не только ушами — всем телом, потому что его грудь вибрировала за твоей спиной. Ты чуть смеёшься, чувствуя его щекочущее дыхание прямо у своего уха, как только ты вновь легла на матрас. Его рука сомкнулась вокруг тебя плотнее, и ты оказалась в обьятиях из тепла и Себастьяна — что, по сути, было одно и то же. — Варить кофе, — спокойно произнесла ты. Однако осознание того, что теперь ты не сделаешь это в ближайшие полчаса или час, пришло довольно быстро. — Оставь кофе. Успеешь, — бурчит Себастьян, ёрзая за твоей спиной после долгого сна впервые, наверное, за полгода. Он устраивался удобнее — подтягивал тебя ближе, подгонял под себя, как подушку. Его нос быстро зарылся в твоих растрёпанных волосах. Крюгер шумно вздохнул, чувствуя тонкую нотку запаха твоего шампуня, оставшегося со вчерашнего вечера. Его жёсткая щетина слегка царапала нежную кожу на твоей шее, отчего по твоему телу прошлись мелкие-мелкие мурашки. Ты знала этот его жест — нос в волосы, глубокий вдох, — он делал так каждый раз. Как будто запоминал. Запоминал твой запах куда-то в глубине памяти, в ту часть, которую забирал с собой на задания, в бессонные ночи, в чужие города. Он никогда об этом не говорил. Но ты знала. Ты чуть смеёшься, пытаясь вывернуться из его крепких рук. Бесполезно. С тем же успехом можно было пытаться сдвинуть его нежными уговорами. Вообще, Себастьян был очень своенравен в отношениях. Ты это поняла почти сразу. Он не спрашивал — он делал. Не просил — брал. Если хотел обнять — обнимал, и мнение гравитации, логики и здравого смысла его не интересовало. Если хотел молчать — молчал, и никакие вопросы не вытаскивали из него ни слова. Но если хотел сказать что-то нежное — говорил, и слова были скупыми, грубоватыми, и от них почему-то хотелось плакать больше, чем от стихов. Когда он лежит рядом с тобой, утыкаясь лицом в твоё тело, он, честно слово, похож на большого ласкового кота, нежели на злющего военного оператора. За окном — воробьи. За окном — апрель, с его запахом мокрой земли и набухших почек. За окном — мир, который требовал вставать, двигаться, жить по расписанию. Но здесь, в этой постели, в кольце его рук, расписание не действовало. Здесь были свои законы, и все они сводились к одному: ещё немного. — Ещё пять минут, малышка... — тихо бормочет мужчина, когда ты вновь пытаешься встать с кровати и бросить его обнимать пустоту, а не твоё тёплое и нежное тельце. Он сжимает тебя ещё сильнее. Его губы — сухие, обветренные — коснулись твоего плеча. Не поцелуй даже — просто прикосновение. Ленивое. Собственническое. Нежное. — Себа... Надо вставать. — Ну кто такой бред сказал? — Мой желудок. — Твой желудок подождёт. — А кофе? — Кофе никуда не денется. — А ты? — ты спросила это легко, с улыбкой, но он замер за твоей спиной на секунду. Его пальцы, рассеянно гладившие кожу на твоём животе, остановились. Потом — продолжили, медленнее. — Я тоже никуда не денусь, — сказал он тихо. Без шутки. Без хрипотцы. Просто — как сухой, всем известный факт. У тебя сжалось в груди — коротко, сладко, больно. Ты накрыла его руку своей, переплела пальцы. Его ладонь была в два раза больше — грубая, мозолистая, но такая тёплая и знакомая. Ладонь, которая держала оружие. Ладонь, которая сейчас держала тебя. — Пожалуйста... — и ты улыбаешься, понимая, что даже независимо от твоих уговоров, Крюгер точно не выпустит тебя из своих больших лап. Ты закрываешь глаза, вновь удобнее устраиваясь на своей мягкой подушке. Чувствуешь его дыхание — оно уже замедлялось, становилось ровнее. Он снова засыпал. Или делал вид. С ним никогда не поймёшь. Солнечный луч переполз с подушки на сплетённые руки. За окном — воробьи и апрель. Где-то на кухне, в шкафчике над плитой, стояла банка. Ну и Бог с ней. Кофе определённо подождёт. Может быть, полчаса, а может быть и весь день. И ты, честно говоря, была совершенно не против.