Следующей ночью, если захочешь, я опять у тебя

Дауге ещё раз повернулся на диване. Диван быстро скрипнул, но было уже плевать. Занавески на окне колыхались от слабого весеннего ветра, навороченный холодильник мирно урчал, холодные лунные тени лежали на полу – всё было так спокойно и обыденно, а он никак не мог заснуть.      Не то чтобы ему было обидно: что он, идиот, обижаться на тупую жирную марсианскую тварь? На земную тварь он тоже не обижался, просто было неприятно, что его вот так легко предпочли кому-то едва мыслящему и даже не позвали обратно, когда он поднялся вместе с подушкой и одеялом и решительно ушёл сюда. Да не неприятно даже, а всего-навсего..      Послышался отдалённый шорох, и через мгновение в проёме возник тёмный силуэт, сонно потирающий глаза. Медленно зевнув, силуэт неторопливо прошествовал к дивану и спокойно лёг на Дауге, вызвав этим ещё один протяжный скрип.      Ногами забравшись под одеяло и уютно устроив голову у него на плече, Юрковский мирно засопел. Дауге едва слышно заворчал, но спихивать не стал. Володя временами напоминал ему большого обнаглевшего кота: сперва бедокурил напропалую, а потом приходил ластиться, как ни в чём не бывало.     Дауге даже устроил руку у него на плече, когда сопение вдруг прекратилось, и Юрковский мягко провёл носом по шее.      — Знаешь, я тут подумал, — хриплым со сна голосом начал он, и Дауге мысленно продолжил: «Мы с Варечкой теперь будем жить вдвоём, а ты пока подыщи себе клетку поуютнее где-нибудь на Каллисто.» — На Земле ведь тоже немало интересных видов..      — Хочешь завести слона?      Володя фыркнул.      — Не неси чепухи. Я говорю о более развитых видах, антропоморфных, если хочешь. Я давно наблюдаю за ними, и, если хочешь знать, — Юрковский чуть подтянулся на руках и продолжил шептать уже в ухо. — Приметил одну крайне интересную особь.      Кажется, Дауге начал понимать, куда тот клонит. Откашлявшись и стараясь звучать как можно более незаинтересованно, спросил:      — Да? И что же это за особь?      Он почувствовал, как тонкие пальцы зарылись в волосы и принялись медленно поглаживать рядом с затылком. По спине пробежали мурашки предвкушения.      — Её ареал обитания достаточно широк, поэтому я не сразу смог её обнаружить. — жаркий шёпот проникал прямо в мозг, и Дауге с силой сжал плечо Юрковского, стараясь не потерять нить повествования. — От Латвии до космических пространств, это, знаешь ли, немало. — Юрковский тихо рассмеялся. — Но когда у меня получилось, и я смог рассмотреть её поближе, как это было чудесно! Вообще-то не её, а его, это мужская особь, но даже будь он женщиной, я бы не смог любить его меньше.      Внутри что-то замерло от этих слов. Они признавались друг другу не раз и не два, но Дауге терялся как в первый, сам не зная, отчего.      — И что же ты, кхм, увидел, когда рассмотрел её.. его поближе? — Дауге понимал, что безбожно хрипит, но ничего не мог с собой сделать.       Было слышно, как Юрковский сглотнул и приподнялся на локтях. Дауге открыл глаза. Володя нависал над ним, почти нереальный и до боли красивый в лунном свете. Седая прядь выбилась из причёски и игривым завитком легла на высокий лоб, бездонные глаза голодно сверкали, а полные губы улыбались почти демонически.      Он наклонился ниже и заговорил, задевая губами губы:      — Он был так уникален, не похож ни на кого, кого я видел прежде. Тёмный колер так и сверкал на Солнце, а его глаза, — Юрковский потянул за волосы, заставляя прогнуться, податься ближе. Дауге едва слышно простонал, чувствуя, как начинает тянуть в паху. — Пронзительные светлые глаза смотрели с бесовским прищуром, и я сразу понял, что он уже в мыслях издевается надо мной. И почему-то захотел, чтобы он издевался ещё.      Дауге не выдержал и поцеловал его первым. Полные губы сперва изогнулись в довольной усмешке и только затем покорно приоткрылись, впуская внутрь.      Юрковский целовал его неторопливо, длинно проводя языком по языку и тут же уклоняясь от попытки Дауге перехватить инициативу. Он дразнил его, ускользая раз за разом, и от этого у Дауге поджимались пальцы на ногах и что-то громко и грузно бухало в сердце.      Он прижимал его всё ближе и ближе к себе, пытаясь хоть так нагнать эту земную ящерицу. Когда они были помладше, он всё переживал, что Володьке неприятно обниматься с таким тощим, костлявым, нескладным планетологом. Однажды, когда он эту мысль по дурости выболтал, Володька прижал все его кости к постели и заласкал так, что Дауге и думать забыл про какую-то там нескладность. И, кажется, теперь Юрковский хотел повторить этот яркий опыт. Не то чтобы Дауге был против.      — Володя.. Володя, — когда они оторвались друг от друга, Юрковский принялся лихорадочно зацеловывать его лицо, проходясь губами по мелким шрамикам, и Дауге решил проявить благоразумие, пока всё не зашло слишком далеко. — Завтра же собрание у Жиакомича. — Юрковский поднял на него шальные глаза, и Дауге захотелось зажмуриться, только бы не видеть этот беззастенчиво сверкающий, животный голод. — Не выспимся же..      Юрковский насмешливо фыркнул и вернулся к прерванному занятию. Оставив в покое щёку, он ухватил рукой челюсть, поворачивая и прижимаясь горячими губами к линии, скрытой за тёмной бородой.      — Варечка дома остаётся, она за нас доспит.      Дауге придушенно рассмеялся, и хотел было что-то ответить, но подавился вдохом, почувствовав, как слегка колет шею отросшая за день щетина. Юрковский обычно торчал в ванной по часу перед каждым их разом, и такая небрежность будто говорила «Я торопился, я пришёл, я не мог ни о чём другом думать.», и от этого сладко тянуло под рёбрами.           — Даже тут не можешь о ней забыть, — всё-таки вставил он, когда Юрковский дошёл поцелуями до уха. В отместку тот быстро прикусил мочку, заставив Дауге зашипеть сквозь зубы. — А как же другая особь, о которой ты говорил? Всё, прошла любовь, завяли помидоры?      Обычно он не напрашивался так открыто на комплименты, но Володя первым начал эту игру в аллегории, так что не он был и виноват.      — Другая особь в десять раз капризнее и в сотню – привередливее.      Ловкие пальцы сползли ниже, подцепляя край серой майки. Юрковский отстранился, садясь ему на бёдра, и Дауге приподнялся, зябко ёжась, когда эту майку стащили одним слитным движением. Он и сам потянулся было к завязкам чужого халата, но его ладони решительно перехватили и прижали к дивану. Тот взвизгнул от такой небывалой активности, как и, похоже, тысячу раз до этого, но Дауге было настолько всё равно, что даже не стыдно.          — Но она лучше поддаётся дрессировке. Стоит лишь немного приласкать, — Юрковский наклонился и быстро прижался ртом сначала к ключицам, затем к плечам и груди. Быстро укусив сосок и проигнорировав короткий стон, он двинулся дальше, коленями переползая по дивану, перемещая руки с чужих запястий на бёдра. Прохладная ткань халата невесомой лаской повторила тот же путь, и Дауге внезапно почувствовал, что дрожит всем телом. Он не понимал, как высокому Юрковскому всё ещё хватает длины маленького дивана на такие трюки, но и думать не хотел об этом, когда тёплый выдох коснулся пупка. — И он сразу становится шёлковым.      Юрковский запыхался. Дауге чувствовал, как ему в ногу упирается твёрдое, и от этого у него самого встало ещё сильнее.      За время всех ласк из причёски Юрковского выбилась ещё пара прядей, и он торопливо пригладил их ладонью, судорожно сглатывая.      — К чёрту эти дурацкие метафоры, Гриша. — Володя посмотрел на него снизу вверх, и у Дауге потемнело в глазах от этого сбивчивого шёпота, лихорадочно блестящих глаз и могучего подбородка, лежащего на смуглом животе.      Всё это выглядело так нереально в холодном свете Луны, что он на секунду поверил, будто ему это всё снится, и сейчас он проснётся в их общей постели, намертво придавленный Варечкой, и ничего этого не будет. Чтобы убедить себя в реальности происходящего, он быстро ухватил Юрковского за волосы и с облегчением увидел, как тот ластится к руке, прикрыв глаза.      — Если б я был помоложе, я бы сейчас начал читать стихи, а ты бы начал надо мной смеяться, и правильно бы сделал. — Юрковский вновь открыл глаза и посмотрел так беззащитно, что Дауге тут же захотелось разрешить ему читать любые дурацкие стихи, какие только захочется. — Но сейчас я просто скажу, что дороже тебя у меня никого нет, и никто не сможет мне тебя заменить, даже самый уникальный и ярко раскрашенный мимикродон.      Дауге нервно рассмеялся такому признанию, но у него всё равно тонко засосало под ложечкой, когда Юрковский прижался лбом к его животу и оставил быстрый поцелуй, распрямляясь.      — А теперь хватит ржать, и не мешай опытному планетологу проводить рекогносцировку.      С этими словами он потянул резнику белья вниз, и спустя мгновение возни, в которой одеяло было окончательно спихнуто на пол, а диван верещал изо всех пружинных сил, Дауге лежал под Юрковским совершенно обнажённый и возбужденный настолько, что уже искры из глаз сыпались.      — «Рекогносцировку», тоже мне! — фыркнул он, пока Володя устраивался между его ног, поудобнее перехватывая загорелые бёдра. — Будто ты там чего-то не знаешь!      Юрковский плотоядно облизнулся, не отрывая взгляда от стоящего члена, и Дауге всё-таки запрокинул голову, не в силах смотреть на него, так же как никогда не мог смотреть слишком долго на горящие во всём великолепии звёзды.      — Знаю, и знаю, что здесь, — левое бедро ласково поцеловали. — и здесь, — правое бедро тоже не обошли вниманием. — находятся самые богатые месторождения э-э..      — Володька.. — беспомощно простонал Дауге, и, не удержавшись, посмотрел вниз именно в тот момент, когда Юрковский с коротким выдохом накрыл губами головку.      Во рту было жарко, узко и невероятно, умопомрачительно мокро. Уже вобрав до конца, Юрковский размеренно двигал головой вверх-вниз, позволяя члену свободно выскальзывать из глотки и раз за разом проезжаться по языку.      Дауге казалось, что у него в груди взрывается сверхновая каждый раз, когда полные губы снова приоткрывались, впуская внутрь. Он стонал во весь голос, намертво вцепившись Юрковскому в волосы, а тот всё это позволял, с низким мычанием подаваясь ближе и с силой притираясь пахом.      На особенно сильном толчке Дауге почувствовал, что ещё мгновение – и всё. Он хотел что-то сказать, как-то предупредить Володю, но тот, видимо, сам что-то почувствовал, и только задвигался быстрее, игнорируя попытки Дауге отстранить его ослабевшими руками.      Дауге в последний раз дёрнул бёдрами, и мир на секунду перестал существовать. Только сильные пальцы, горячие губы и тяжесть чужого тела остались где-то на периферии сознания, всё остальное исчезло.      Когда он пришёл в себя, то понял, что ногам и бёдрам странно легко, а сбоку раздаются какие-то булькающие звуки. Быстро оглянувшись, он увидел Юрковского, который стоял, прислонившись к шкафчику и, чуть сгорбившись, пил воду из гранёного стакана.       Допив, он резко поставил стакан на стол и запрокинул голову, ещё раз громко сглатывая и заправляя растрёпанные пряди за уши. Высокий, стройный, в своём неизменном халате, который свалился с одного плеча от всей этой возни и теперь являл миру участок бронзовой кожи с ветвящимся рисунком лиловых линий, Юрковский опять стал выглядеть таким идеальным и недосягаемым изваянием, что Дауге недовольно замычал и почти по-детски протянул к нему руки, повернувшись всем телом.       — Иди сюда.      Вышло хрипло и как-то жалко, но Юрковский быстро повернул к нему голову, хищно прищуривая глаза, и в два шага преодолел расстояние до дивана.      Он обрушился к нему на колени почти больно, но Дауге только обхватил его за талию, прижимая ближе. Шёлковая ткань халата скользила под ладонями, как шкура марсианской ящерицы, и он усмехнулся такому сравнению.      — Что ты там опять смеёшься? — Юрковский закинул руки к нему на плечи и потянулся за поцелуем, но Дауге ловко увернулся, дразня.      — Тоже сравниваю особей, — В живот упиралось чужое возбуждение, и он медленно потянул завязки халата, попутно целуя открытое плечо. —  Есть у меня на примете одна изворотливая земная ящерица, которая всё никак не даётся в руки.      Юрковский прогнулся в спине, капризно надувая губы. Его очевидно раздражало, что Дауге никак не возьмётся за дело, но это только смешило и совсем немного возбуждало.     — Если бы с этой ящерицей правильно обращались, — он задохнулся, когда Дауге пальцами быстро прошёлся от основания к головке. — То она может была бы и пос-сговорчивее. Чёрт, Гриша..      Юрковский выдыхает со стоном, когда Дауге ускоряет темп, глаза закатываются под веки, пока он выцеловывает грудь, свободной рукой скинув халат с плеч. Эти лиловые разветвления на смуглой коже каждый раз так и манят Дауге. Ему кажется, что он сможет облегчить фантомную, он знает, не существующую боль, если будет трепетно прикасаться к ним губами раз за разом. Сможет языком стереть эту экстравагантную татуировку, вернуть коже естественный здоровый цвет, если ещё раз поцелует вот так, со всем старанием и чувством.      Володя почти скулит, когда он переходит на шею, рукой сильнее обхватывая член, медленно гладя под головкой. Лизнув солоноватую кожу, Дауге прикусывает быстро бьющуюся венку, языком ощущая, как частит пульс.      Он сжимает пальцы, проходясь всё более резкими движениями, и с сытым удовольствием чувствует, как застывают в последнем толчке бёдра Юрковского, а красивая голова обессилено падает ему на плечо.      Наскоро помывшись и перестелив диван, они так и ложатся друг на друга, удобно устроив длинные конечности после некоторых усилий.      На грани сна и яви Дауге кажется, что он слышит, как Варечка насмешливо всхрапывает в хозяйской спальне, но не открывает глаз. Пусть, если ей так хочется. С земной ящерицей он уже научился уживаться, разве так трудно приручить ещё одну?