LOVE ME HARD

— Как я понимаю, Саске уже знает? — спросила Сакура, чувствуя, как ногти до боли впиваются в ладони. В голове набатом стучала одна мысль: она — «психичка». Не по своей воле, не по наследству, а по расчету тех, кого она привыкла называть родителями. — Господин Учиха получил полный отчет еще до вашего пробуждения, — бесстрастно подтвердил доктор Акаги. — И… и как мне жить теперь? — её голос сорвался, превращаясь в надтреснутый шепот. — Эти препараты подавляли мою волю годами. Если я перестану их пить, что со мной будет? Я превращусь в безумную? И почему эти галлюцинации всплыли именно сейчас? Почему десять дней назад? Это всё из-за стресса? Доктор Акаги откинулся на спинку кожаного кресла, внимательно наблюдая за её реакцией. — А вы испытывали стресс сильнее, чем в последние десять дней? — Конечно да! — Сакура вспылила, её щеки залил лихорадочный румянец. — Если вы знаете всю ситуацию с этим контрактом, то поймете, что для любой девушки это не просто стресс, это катастрофа! Я в день свадьбы выпила не одну таблетку, а горсть, просто чтобы не упасть в обморок от ужаса перед человеком, которого увижу впервые. Потом эти приемы, бесконечные концерты, похищение, подвал… Конечно я в стрессе! Я в нем до сих пор, доктор! Она почти кричала, и её грудь под мягким серым свитером тяжело вздымалась. — Успокойтесь, миссис Учиха, — спокойно произнес врач, не меняя тона. — Именно в этом и кроется причина. Ваша нервная система была перегружена до предела. То, что вы называете «горстью таблеток» в день свадьбы, вызвало явление, которое мы называем лекарственной интоксикацией на фоне пролонгированного стрессового расстройства. — Пожалуйста… говорите понятнее, — выдохнула Сакура, пытаясь унять дрожь. — Из-за сверхдозы нейролептиков и огромного выброса кортизола — гормона стресса — ваш мозг не выдержал. Возник так называемый нейролептический делирий. Проще говоря — галлюцинации стали побочным эффектом отравления препаратами, когда они столкнулись с вашим реальным страхом. Невеста, которую вы видите — это проекция вашего подсознательного ужаса перед браком с Учихами, подпитанная химией. Доктор сделал паузу, давая ей осознать сказанное. — А сейчас… сейчас у вас начнется синдром отмены. Абстиненция. Вашему мозгу придется заново учиться работать без «костылей». Это будет болезненно. Перепады настроения, вспышки агрессии, возможные панические атаки. Но Саске-сан настоял на том, чтобы мы провели полную детоксикацию. Сакура закрыла глаза. Теперь она понимала, почему Саске смотрел на неё с такой пугающей серьезностью. Она была не просто женой — она была ценным, но неисправным инструментом, который его семья купила, а её собственная — планомерно ломала. — Значит, всё, что я чувствовала — это была не я? — спросила она у пустоты. — Скоро мы это узнаем, — ответил доктор Акаги. — Когда химия покинет вашу кровь, вы впервые познакомитесь с настоящей Сакурой. И боюсь, эта встреча может вам не понравиться. Сакура посмотрела в окно. Где-то там, в офисах «Uchiha Corp», её муж решал судьбы мира, пока она здесь решала, как не сойти с ума от правды. Она вспомнила мертвую невесту. Если это — лишь побочный эффект таблеток, то почему она казалась такой реальной? И почему ей так страшно оставаться наедине с собой без этого привычного, туманного спокойствия? Несколько тяжелых слез сорвались с ее ресниц и разбились о мягкую ткань серого свитера. Сакура закрыла лицо руками, пряча от врача свою беспомощность. Тишина в кабинете стала почти осязаемой, тяжелой, как свинец. — Сколько? — прохрипела она сквозь ладони. — Сколько времени потребуется, чтобы организм полностью очистился? У меня три концерта на ближайшей неделе, и… и я вообще не смогу пить даже обычные успокоительные? Валерьянку хотя бы? Она же на травах? Доктор Акаги медленно снял очки и положил их на кипу анализов. Его взгляд стал еще более холодным и прямым. — Миссис Учиха, давайте смотреть правде в глаза. Очистка крови займет около двух недель, но нейропсихологическая адаптация — гораздо дольше. Ваш мозг годами получал «химическую поддержку», он разучился самостоятельно регулировать уровень дофамина и серотонина. Любая, даже самая безобидная «травка», сейчас может вызвать непредсказуемую реакцию. Он подался вперед, сцепив пальцы в замок. — Валерьянка? Забудьте. На фоне глубокой рецепторной десенсибилизации — когда ваши рецепторы просто «сожжены» сильными препаратами — растительные экстракты будут либо бесполезны, либо вызовут парадоксальный эффект. Вместо спокойствия вы можете получить паническую атаку или аритмию. Сейчас ваш организм — это оголенный провод под напряжением. — Но концерты... — Сакура подняла на него заплаканные глаза. — Я не могу их отменить. Это моя работа, это то единственное, что у меня осталось! — Концерты — это колоссальный выброс адреналина, — отрезал врач. — В вашем состоянии это сродни попытке пробежать марафон со сломанным позвоночником. Господин Учиха уже уведомлен о рисках. Мы начнем курс инфузионной терапии — капельницы, чтобы форсировать выведение токсинов. Также я назначу вам легкие метаболические препараты для поддержки миокарда и сосудов мозга. Но никаких психотропов. Никаких. Сакура почувствовала, как внутри всё сжимается. Без таблеток она оставалась беззащитной перед миром. — Вы будете чувствовать всё, Сакура-сан, — голос доктора стал чуть тише. — Каждую эмоцию, каждый страх, каждый шорох. Это называется сенсорная гиперчувствительность. Свет будет казаться слишком ярким, звуки — слишком резкими. Но это единственный способ вернуть вам ваше «я». — А если я не справлюсь? — прошептала она. — Если я снова увижу её... эту женщину в белом? — Если вы увидите её без воздействия препаратов, значит, проблема глубже, чем химия, — ответил Акаги, снова надевая очки. — Но мой опыт подсказывает, что как только мы вычистим из вас это «родительское наследство», призраки уйдут сами. Им просто не за что будет зацепиться в вашем чистом сознании. Сакура молча кивнула. Она понимала: впереди её ждал личный ад. Без камуфляжа, без тумана в голове, наедине с холодной реальностью клана Учиха и собственными оголенными нервами. Она была как скрипка, с которой сняли все струны, чтобы натянуть новые — живые и болезненно чувствительные. Сакура поблагодарила доктора, едва попадая голосом в нужные ноты вежливости, и почти выбежала из клиники. Свежий воздух Манхэттена показался ей слишком колючим. Она на ходу надела наушники и дрожащими пальцами с черным маникюром набрала общий чат с Темари и Сасори. — Ребята... — она всхлипнула, не в силах сдерживать горькие слезы, которые тут же начали портить макияж. — Меня травили. Всё это время. Это были не успокоительные, это были психотропы. Родители... почти всю жизнь. Она не стала говорить им о вчерашнем похищении, о подвале и Яхико — эта рана была еще слишком свежей, чтобы выставлять её напоказ даже перед самыми близкими. Но правда о «лекарствах» жгла её изнутри. — Сакура, боже... — голос Темари в наушниках дрогнул от ужаса. — Где ты? — коротко и по делу спросил Сасори. — Давай встретимся в той кофейне в Центральном парке. Тебе далеко? — Меня сейчас отвезут, — выдавила Сакура, кивнув водителю Саске, который уже открывал перед ней дверцу черного седана. — Девочка наша, Саку, только не плачь, слышишь? Мы сейчас будем там, — Темари говорила так, будто сама была готова разрыдаться от злости на покойных Харуно. Через двадцать минут Сакура уже сидела за дальним столиком в глубине уютной кофейни. Когда подошли Сасори и Темари, они на мгновение замерли: Сакура выглядела тенью самой себя. Бледная, в своем мягком сером костюме, который теперь казался ей броней, она судорожно сжимала чашку. Они все заказали ирландский кофе — крепкий, обжигающий, с густым ароматом виски. Сакура достала сигарету, и её руки так сильно дрожали, что Сасори молча взял у неё зажигалку и поднес огонь к кончику. Темари и Сасори тоже закурили, и над их столиком повисло тяжелое облако дыма и невысказанного напряжения. — Доктор сказал, что у меня будет сенсорная гиперчувствительность, — Сакура сделала глоток кофе, чувствуя, как алкоголь обжигает горло. — Организм будет очищаться две недели. Я буду чувствовать каждый шорох, каждый взгляд. Всё будет слишком ярким и слишком громким. Оголенный провод — вот как он меня назвал. Она подняла глаза на друзей, и в них плескался настоящий ужас. — А у нас три концерта на этой неделе. И не просто где-то, а на приемах у тех самых политиков, перед которыми мы играли «Распутина». Помните их лица? Элита, которая ждет от нас безупречности. А я теперь... я не знаю, как я возьму скрипку в руки «всухую». Без того тумана, к которому я привыкла с детства. — Саку, мы можем отменить... — начала было Темари, но Сакура перебила её, резко выдохнув дым. — Нет! Нельзя. Если я сейчас сдамся, я вообще больше не выйду на сцену. Но я в ужасе. Как мне играть, если звук собственной скрипки будет бить мне по мозгам, как молот? Если я увижу их фальшивые улыбки и сойду с ума от их шепота? Сасори молча накрыл её дрожащую руку своей ладонью. — Ты не будешь одна. Мы с Темари будем стоять так близко, что ты будешь слышать наше дыхание. Если тебя начнет «выключать», я просто ударю по клавишам сильнее, а Темари перекроет тебя виолончелью. — Это будет ад, ребята, — прошептала Сакура, глядя на проходящих мимо людей через панорамное окно. — Настоящий ад наяву. Она понимала, что этот ирландский кофе — последняя капля «легального» допинга, которую она может себе позволить. Дальше — только чистое сознание, только боль и только музыка, которая теперь станет для неё либо спасением, либо окончательным приговором. — Мы пройдем через это, — твердо сказала Темари, затягиваясь сигаретой. — Учихи, политики, галлюцинации... к черту всё. Ты — лучшая скрипачка этого города, Сакура. И ты докажешь это даже с оголенными нервами. Сакура кивнула, но внутри всё равно всё сжималось. Она знала, что Саске тоже будет там. И его взгляд будет самым тяжелым испытанием из всех. Сакура сделала еще один глоток ирландского кофе, чувствуя, как виски на мгновение притупляет ледяную иглу страха в груди. — У кого первый концерт на приеме? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — У меня нет с собой списка, всё осталось у Саске. Сасори нахмурился и достал смартфон, быстро пролистывая календарь выступлений. — Эм... — он помедлил, всматриваясь в экран. — Какой-то Джашин. Знаешь его? Сакура почувствовала, как сердце пропустило удар. В ушах эхом отозвались слова Саске, сказанные сегодня ночью: *«Ты в доках Нью-Йорка училась убивать с сыном Джашина?»* — Господи... — она закрыла лицо руками, и сигаретный дым защекотал глаза. — Это дом Хидана. Старик Джашин — его отец. Темари и Сасори переглянулись. Они помнили те безумные ночи в доках, запах жженой резины и азарт от метания ножей. Хидан был частью их «неправильного» прошлого, тем самым глотком свободы, который едва не стоил Сакуре репутации. — Ну, может, по старой дружбе тогда тем более попросить Хидана поговорить с отцом? — Темари с надеждой подалась вперед. — Пусть отменят этот концерт. Саку, ты в таком состоянии, что этот «прием у старых знакомых» может закончиться катастрофой. — Нет, нет, вы что! — Сакура резко подняла голову. — Никаких отмен. Концерт через три дня... если считать сегодня, то четыре. Это будут самые тяжелые дни детоксикации, я знаю, но я должна выйти. Если я попрошу Хидана о помощи, Саске об этом узнает. А если Саске узнает, что я снова связываюсь с «тем миром», он сотрет это поместье вместе с Хиданом и его отцом. Сасори глубоко затянулся и посмотрел на неё с сочувствием, которое редко позволял себе проявлять. — Ошибаешься, Сакура. Это не так работает. Это как жесткая диета: первые дни самые легкие, потому что в организме еще болтаются остатки психотропов. Но с каждым днем ты не будешь пополнять дозу, и на четвертый день ты просто взвоешь от психического накала. Твой мозг будет требовать «допинг», а его не будет. На приеме у Джашина ты будешь как оголенный нерв под прожектором. Сакура сжала чашку так сильно, что костяшки побелели. — Значит, вы просто поможете мне, — отрезала она. — Я надену микро-затычку в левое ухо, то, которое ближе к скрипке. Если звуки станут невыносимыми, я просто заглушу резонанс. Одного уха мне хватит, чтобы слышать вашу игру. — Саку, это безумие, — прошептала Темари. — Играть всухую перед мафиозными кланами, когда тебя ломает изнутри... — Это не безумие, Темари. Это единственный способ понять, осталась ли во мне музыка после всех этих таблеток, — Сакура затушила сигарету в пепельнице. — Сасори, подбери программу. Что-нибудь резкое, агрессивное. Если мне будет больно, я хочу, чтобы эта боль была слышна в каждой ноте. Сасори молча кивнул. Он понимал, что спорить бесполезно — в Сакуре проснулось то самое упрямство Учихи, которое теперь подпитывалось её собственной, настоящей яростью. Она собиралась войти в логово Джашина не как испуганная девочка, а как хищник, который только что сорвался с цепи. — Только пообещай одну вещь, — Сасори серьезно посмотрел ей в глаза. — Если ты увидишь «её» прямо на сцене... не бросай смычок. Просто играй сквозь неё. Сакура вздрогнула, вспомнив окровавленное платье. — Постараюсь, — выдохнула она. Сакура вошла в квартиру, всё ещё не в силах остановить слёзы. В просторной гостиной, залитой холодным дневным светом, стоял Саске. Он буднично перебирал бумаги, словно этот день не был пропитан запахом больничных антисептиков и старой лжи. — Вернулась? — спросил он ровным голосом, поднимая на неё взгляд. На нём была угольно-черная рубашка с узким галстуком в тон. Рукава были закатаны до локтей, обнажая татуировки, но внимание Сакуры привлекло другое: на его руках были тонкие перчатки из черной кожи. Она знала этот жест. За этой безупречной элегантностью скрывались сбитые в кровь костяшки — Саске уже провёл свой «разговор» с Нагато и Яхико. — Да, — прошептала она. Внутренне она была выжжена дотла. Осознание того, что её собственный разум годами был заложником родительского расчёта, лишало её опоры. — Подойди, — произнёс он, не сводя с неё глаз. Сакура, подчиняясь его тяжёлой, почти осязаемой ауре, подошла вплотную. Саске наконец отложил бумаги и опёрся одной рукой о стол. — Я уже получил все анализы, Сакура. Это плачевно. Услышав это из его уст, Сакура не выдержала. Глухой всхлип перерос в настоящую истерику. Её прорвало — слёзы, которые она душила в себе с самого кабинета врача, теперь хлынули потоком. Она рыдала навзрыд, как маленькая девочка, чьё доверие к миру было окончательно растоптано. Саске молча привлёк её к себе. Его движения были непривычно аккуратными: одна рука в кожаной перчатке легла ей на затылок, прижимая к плечу, вторая крепко обняла за лопатки. Он стоял неподвижно, глядя прямо перед собой холодным, отсутствующим взглядом, пока она содрогалась в его объятиях. — У тебя три концерта на этой неделе у людей из списка «А», — заговорил он, когда её рыдания стали тише. — Лучше отменить их сейчас. — Нет... я не могу! — Сакура резко подняла голову, её лицо было мокрым и покрасневшим. — Это неправильно! Только из-за того, что я психичка? Я дам больше соло Сасори на рояле, у меня есть пара идей, как сместить акценты... — Сакура, ты будешь как оголённый провод, — перебил её Саске, и в его голосе прорезались властные нотки. — Без препаратов твоё восприятие станет невыносимым. Любой звук будет причинять боль. — Я уже разговаривала с Темари и Сасори. Саске отстранил её, удерживая за плечи, и заставил посмотреть себе в глаза. Его взгляд был пронзительным, ищущим в ней хоть каплю здравого смысла. — И что они сказали? — То же самое, что и ты, — выдохнула она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Но услышали они тот же ответ. Из-за этого грёбаного психоза я не брошу людей, которые уже выплатили кучу денег. Это непрофессионально. Я — Учиха, Саске. А Учихи не пасуют перед трудностями, даже если эти трудности — в их собственной голове. Саске долго молчал, изучая её лицо. Он видел в ней эту новую, болезненную решимость, которая пробивалась сквозь химический туман и ужас пережитого. — Хорошо, — наконец произнёс он, и его пальцы в черной коже чуть сильнее сжали её плечи. — Но если на сцене ты хотя бы на секунду потеряешь контроль — я сам вынесу тебя из зала. Без оглядки на твой профессионализм. Сакура кивнула, принимая этот вызов. Она ещё не знала, каково это — слышать музыку обнажёнными нервами, но сейчас её гордость была сильнее страха. Сакура вместе с музыкантами прибыла в особняк Джашина. Несмотря на то что в юности они с Хиданом изъездили все портовые доки и расстреляли тысячи банок, в самом «родовом гнезде» Сасори, Темари и Сакура были впервые. Особняк встретил их тяжелой роскошью и огромным холлом, от пола до потолка облицованным мрамором. Сакура профессиональным взглядом обвела пространство, оценивая высоту сводов. — Акустика здесь что надо, — негромко заметила она. — Саку! — раздался за её спиной знакомый голос с хрипотцой. — Рад приветствовать Госпожу Учиху у себя. Хидан подошел к ним ленивой, вальяжной походкой. Его взгляд скользнул по друзьям. — Сасори, Темари, как делишки? — Привет, Хидан, — ответила Сакура. Она старалась дышать ровно. Только Темари и Сасори знали, что прямо перед выходом из машины Сакура «влупила» добрых двести грамм виски. Врачи запретили таблетки, но про алкоголь в таких дозах они ничего не говорили. Виски был её единственным способом притупить ту самую гиперчувствительность — без него звук отодвигаемых стульев казался ей скрежетом пилы по костям. — Идете разминаться? — Хидан кивнул в сторону подиума. — Да, — бросила Сакура, наблюдая, как оркестр слаженно расставляет аппаратуру. — Можно тебя о чем-то попросить? — Хидан склонился к её уху, понизив голос. — Ну, попробуй, — Сакура выпрямилась. На ней было то самое знаковое платье из Метрополитен-опера — черный атлас, который теперь стал её визитной карточкой. Она выглядела безупречно, хотя внутри её тело мелко дрожало, требуя привычной химической «тишины». — Сыграйте «Hit the Road Jack». Ты с Сасори круто поете, я помню. — Мы не в кабаре, Хидан, — возмутилась Сакура. Предложение застало её врасплох. Для приема такого уровня джазовая классика с вокалом была слишком дерзким ходом. — Это же саунд-чек, — ухмыльнулся он, блеснув глазами. — Нирвану же вы в поместье Учих рубили. Чем мой старик хуже? — Черт с тобой, — сдалась Сакура и махнула рукой оркестру. Сасори и Сакура встали за микрофоны друг напротив друга. Она поправила микрозатычку в левом ухе — ту самую, что должна была защитить её от резонанса собственной скрипки. Но сейчас ей нужно было петь. Оркестр заиграл легендарный джаз. Как только Сакура и Сасори начали петь в унисон, пространство холла заполнилось живой, вибрирующей энергией. Никто из присутствующих не мог бы даже заподозрить, что Сакуру ломает уже третий день. Она вела партию с тем самым надрывом и грацией, которые выдавали в ней истинного профи. Официанты, сновавшие мимо с подносами, невольно замедляли шаг и подтанцовывали в такт. Персонал особняка был в восторге — такая музыка в этих стенах была глотком чистого кислорода. Хидан стоял, прислонившись плечом к массивной мраморной колонне. Он смотрел на сцену с неприкрытым удовольствием, наблюдая, как его «уличные» друзья ловят кайф на этом саунд-чеке, превращая холодный дом Джашина в место, где музыка была сильнее страха и статусов. Он видел, как Сакура запрокидывает голову, ловя ритм, и понимал: Саске Учиха может владеть её безопасностью, но эту дикую искру внутри неё не погасит ни один контракт. Как только Сакура и Сасори закончили петь, они обменялись быстрым, полным азарта «дай пять». Напряжение на мгновение отступило, но работа не ждала. Начался настоящий саунд-чек — процесс утомительный, но необходимый для того, чтобы в этом огромном мраморном склепе звук не превратился в кашу. Сакура сосредоточенно прислушивалась к каждому инструменту. Сасори, как и всегда, подходил к этому вопросу с хирургической скрупулёзностью. Он замер у рояля, вслушиваясь в резонанс. — Темари, твоя виолончель фальшивит, — произнёс он, несколько раз нажимая ноту «Ре» во второй октаве и недовольно хмурясь. Сакура тоже возилась с настройками своей электроскрипки, пытаясь найти баланс. Без привычного медикаментозного «фильтра» в голове каждый звук казался ей слишком острым, почти осязаемым, но виски в крови помогал удерживать этот мир в узде. В какой-то момент до её слуха донёсся гул открывающихся дверей и шум подъезжающих автомобилей. — Ребята, гости прибывают. Начинаем, — скомандовала она, выпрямляя спину и принимая тот самый величественный вид, который подобал жене Саске Учихи. Хидан всё это время не сводил с неё глаз. Он смотрел на девушку, в которую был влюблён с тех самых пор, когда они вместе мчались на байке по ночным докам, и в глубине души проклинал всё на свете. Он жалел, что не успел, что не забрал её раньше, до того как клановые игры превратили её в трофей Учих. Хидан знал правила этого города: Саске пустит его по миру, а потом и вовсе сотрёт в порошок, стоит ему лишь коснуться края её платья. Но чего Хидан ещё не знал, так это того, что Учиха уже в курсе их общего прошлого. Саске знал о каждом выстреле в доках, о каждом метательном ноже и о том, что именно Хидан когда-то начал превращать «пай-девочку» Сакуру в человека, способного постоять за себя. Для Саске Хидан был не просто конкурентом или старым знакомым — он был тем, кто прикоснулся к «инструменту» до того, как великий скрипач взял его в руки. И эта мысль была для Саске куда опаснее любой открытой войны. Сакура подняла смычок. Гости Джашина, люди с тяжелыми взглядами и сомнительным прошлым, начали заполнять холл. Она знала, что следующие полтора часа станут для неё испытанием на прочность, где музыка будет единственным щитом между её обнажёнными нервами и этим жестоким миром. Гости прибывали, наполняя зал гулом голосов и звоном хрусталя. Сакура играла, вкладывая в каждое движение смычка остатки своих сил. Когда становилось совсем невыносимо и гиперчувствительность накрывала её волной, она слегка разворачивалась спиной к залу, делая вид, что подходит к Сасори или Темари для настройки ритма. В эти секунды она позволяла себе выдохнуть и на миг «уронить» лицо, избавляясь от маски идеальной леди. Сасори и Темари были её единственной опорой на этой сцене; их присутствие дарило ей чувство безопасности среди этого моря фальши. В какой-то момент она заметила в толпе Саске. Он стоял в своем безупречном смокинге, воплощая собой саму суть власти и спокойствия. Итачи был рядом, сохраняя привычную невозмутимость. Но самым странным было присутствие Мебуки и Кизаши — родители стояли неподалеку, всё еще нацепив маски благородства и даже не подозревая, что их химический заговор раскрыт и приговор уже подписан. Саске медленно направился к Хидану. Он шел уверенно, держа в одной руке бокал виски, а другую непринужденно спрятав в карман брюк. Его взгляд был прикован к Сакуре, порхающей по сцене, но направлялся он именно к хозяину вечера. — Хидан, — негромко произнес Саске, остановившись рядом. — Учиха, — спокойно кивнул тот, принимая вызов. — Слышал, ты любишь красть девушек среди ночи на байках, — буднично заметил Саске, делая глоток виски и не сводя глаз с жены. Хидан усмехнулся, хотя внутри у него всё подобралось. — Возможно. А что, кто-то пропал? — дерзко спросил он. — Нет, — Саске сделал небольшую паузу, и его голос стал еще тише и опаснее. — Кстати, почему именно ножи? Хидан застыл. Бокал в его руке на мгновение дрогнул. Он не ожидал, что Саске зайдет так далеко и так быстро. — Сакура рассказала? — Хидан прищурился. — Под пытками? — Она продемонстрировала умения «под шафе», — Саске наконец повернул голову и посмотрел Хидану прямо в глаза. В этом взгляде читалось обещание долгой и мучительной расплаты за каждое мгновение, проведенное с его женой в доках. Хидан тяжело прикрыл глаза. Он понял, что совершил самую большую ошибку в своей жизни: он не просто учил Сакуру защищаться, он оставил на ней след, который Саске Учиха никогда не сотрет и никогда не простит. На сцене Сакура взяла высокую ноту, и звук её скрипки, чистый и болезненно резкий, пронзил пространство холла, словно то самое лезвие ножа, о котором они только что говорили. Она была на пределе, но она продолжала играть, ведя свою партию в этой смертельной симфонии. — Тебя тогда ещё в помине не было, Учиха, — Хидан криво усмехнулся, глядя в свой бокал. — Это было много лет назад, пока мой старик не сплавил меня в Гарвард, надеясь сделать из меня приличного человека. Но, как видишь, вышло хреново. — И всё же, — Саске продолжал сверлить его взглядом, игнорируя колкость. Хидан сделал большой глоток, чувствуя, как алкоголь развязывает язык, и повернулся к Саске всем корпусом. Его наглая уверенность сменилась чем-то похожим на горькую гордость. — Не сочти меня безумцем, но тебе нравится та девочка, которую тебе поднесли на блюдечке. Но ты не хочешь спросить, кто формировал её настоящий характер? — Хидан кивнул в сторону сцены. — Думаешь, её предки? Нет. Это сделали Сасори, Темари и я. Ты не видел её три года назад. Она была зашуганной девчонкой, которая боялась слово поперёк сказать, потому что мама наругает. Хидан сделал шаг ближе к Саске, понизив голос до вкрадчивого шепота: — Это я научил её стоять за себя. Я, Темари и Сасори вытаскивали её из той химической и моральной ямы, в которую её закапывали. Поверь, Учиха, тебе досталось совершенство, кованное руками других людей. Я готов укусить себя за язык, но скажу это: она первая скрипка и любит музыку только потому, что её родаки вбивали это в неё годами и платили бешеные бабки, чтобы она выходила на сцену. Хидан обвёл рукой зал, указывая на Кизаши и Мебуки, которые с фальшивым достоинством попивали шампанское в другом конце холла. — Ты можешь сколько угодно брызгать тут ядом и разыгрывать из себя её спасителя, но та личность Сакуры, которую ты видишь сейчас — это не твоя заслуга. Мы сделали её такой. Мы дали ей хребет, пока ты выстраивал свою грёбаную империю. Саске молчал, и его лицо казалось высеченным из чёрного гранита. В этом молчании чувствовалось, как каждое слово Хидана вонзается в него острее любого метательного ножа. Он смотрел на Сакуру — на её оголённые плечи, на уверенные движения смычка, на её «профессиональную» маску — и понимал, что человек, стоящий рядом с ним, знает о ней то, чего он, муж, возможно, не узнает никогда. — Ты закончил? — ледяным тоном спросил Саске, наконец переводя взгляд на Хидана. — Почти, — бросил Хидан, снова отпивая виски. — Просто помни об этом, когда будешь запирать её в своей золотой клетке. Она привыкла к ветру в лицо, а не к твоим стерильным коридорам. На сцене Сакура внезапно сменила темп, и музыка стала ещё более резкой, почти агрессивной. Она не слышала их разговора, но её обнажённые нервы, казалось, улавливали каждую искру напряжения в этом зале. Она была «совершенством», но цена этого совершенства была написана кровью и потом в доках, о которых Саске Учиха теперь никогда не забудет. — Я даю ей свободу, — спокойно произнёс Саске, пригубив виски. Его голос был ровным, как лезвие бритвы, но в глазах застыл холод, который Хидан не мог не заметить. — Ты — может быть, — Хидан криво усмехнулся, его лицо исказилось в болезненной гримасе. — Но твоя фамилия — нет. Разве теперь она не слышит из каждого утюга: «Ты — Учиха»? Поверь, это ноша, Саске. Такая же тяжёлая, как «не позорь честь Харуно» — фраза, которую в неё вбивали годами. Хидан сделал шаг вперёд, его голос стал злым, вибрирующим от подавленного гнева. — Я знаю живую Сакуру. Ту, которая смеётся до колик, когда байк закладывает вираж, и ту, которая до крови кусает губы, когда промахивается мимо мишени. А ты, Учиха? Знаешь ли ты её, или тебе достаточно того образа, который она транслирует для твоих светских раутов? Хидан уже едва сдерживал себя. Он чувствовал, как внутри закипает ярость — на Саске, на обстоятельства, на весь этот проклятый мир кланов. Но их диалог прервал внезапный шорох шёлка. — Чего ты такой грубый, Хидан? — пропела Ино, «подплывая» к ним с бокалом шампанского в руках. Её улыбка была безупречной, но глаза оставались холодными и цепкими. — Такой чудесный вечер, а вы двое выглядите так, будто планируете мировую войну. Саске моментально «надел» лицо — его маска ледяного безразличия захлопнулась, не оставив Хидану ни единой зацепки. А вот Хидан даже не пытался скрываться. Он обернулся к блондинке и откровенно оскалился. — Тебя кто-то звал, Яманака? — грубо бросил он, даже не пытаясь соблюдать правила приличия. Ино замерла, её улыбка на мгновение дрогнула. Она посмотрела в глаза Хидана и в ту же секунду всё поняла. Этот взгляд... Хидан не видел её. Он не видел богатства особняка, не видел гостей. Его внимание, его болезненная привязанность и весь его гнев были направлены на сцену. Туда, где Сакура Харуно, ставшая Учихой, вела свою одинокую, отчаянную партию. Ино перевела взгляд с Хидана на Саске. В этом треугольнике напряжения она была лишней, но её острый ум уже фиксировал каждую деталь. Она поняла, что Сакура — не просто «трофей» для Саске и не просто «бывшая подруга» для Хидана. Она была их общим наваждением. И для Ино, привыкшей всегда быть в центре внимания, это осознание было горьким, как дешёвое пойло. — Музыка сегодня действительно... острая, — медленно произнесла Ино, глядя на Сакуру. — Слишком много обнажённых нервов, вам не кажется? Саске ничего не ответил, лишь крепче сжал ножку бокала, наблюдая, как его жена берёт очередную высокую ноту, за которой скрывался крик, понятный только им троим. — Ты в критики записалась? — пробасил Хидан, окинув Ино презрительным взглядом. — Или просто завидуешь? Ино опешила, её безупречно накрашенные губы на мгновение приоткрылись в немом возмущении. Саске же едва заметно хмыкнул, продолжая разглядывать виски в своём бокале. Хидан был прямолинейным, неотесанным придурком, но в одном он был чертовски прав — яд Яманаки всегда имел привкус горькой зависти. — Чему завидовать? — Ино быстро вернула себе самообладание, вскинув подбородок. — Тому, что я не нахожусь на сцене в роли обслуги? Настоящие леди слушают музыку, а не создают её для развлечения толпы. Воздух вокруг Хидана, казалось, начал вибрировать от ярости. Он сделал шаг к Ино, нависая над ней всей своей мощной фигурой. Его глаза полыхнули тем самым безумием, которое когда-то заставляло Сакуру крепче вцепляться в его куртку на крутых виражах. — Ещё одно слово, и я не посмотрю, что ты девчонка. Как дам под зад пинка — полетишь до самого выхода, — прорычал Хидан, и его голос был похож на низкий рокот мотора. — Пшла отсюда. Ино побледнела, непроизвольно отступая на шаг назад. Она привыкла к светским колкостям, к завуалированным угрозам, но не к такой первобытной, физической агрессии. — Хидан, ты... — начала она, но он перебил её, оскалившись. — Повторяю для тупых: ещё одно кривое слово в сторону моей подруги, и ты у меня официанткой на неё работать будешь. Подносы научишься таскать быстрее, чем сплетни разносить. Поняла? Судя по его тону и по тому, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих бокал, Хидан не шутил. Он был в своём доме, на своей территории, и правила приличия интересовали его меньше всего. Саске всё это время хранил молчание, но его взгляд стал ещё более тяжёлым. Он видел, как Хидан защищает Сакуру — яростно, по-рыцарски, не заботясь о последствиях. Это было то, чего Саске, скованный своей фамилией и этикетом, не мог позволить себе при всех. Ино, бросив последний, полный ненависти взгляд на Хидана и ищущий поддержки — на Саске, развернулась и стремительно скрылась в толпе. — Твои методы не меняются, — негромко заметил Саске, когда они снова остались вдвоём. — Зато они работают, — буркнул Хидан, провожая Сакуру глазами. — Ей сейчас и так тошно. Не хватало ещё, чтобы эта змея ей в уши шипела. Сакура на сцене в этот момент резко вскинула смычок, заканчивая сложный пассаж. Её грудь часто вздымалась, а на бледном лице горел лихорадочный румянец. Она была на пределе своих обнажённых нервов, даже не подозревая, что прямо сейчас за неё едва не развязали драку двое самых опасных мужчин в этом зале. Зал погрузился в меланхолию «Лунной сонаты». Теперь Сакура могла наконец перевести дух — наступила минута славы Сасори. Оркестр лишь мягко аккомпанировал, создавая глубокий, обволакивающий фон. Сакура стояла чуть позади рояля, лишь изредка касаясь смычком струн в те моменты, когда мелодия достигала своего апогея. Это была короткая передышка, закончившаяся грустным, одиноким соло Сасори, которое заставило зал замереть в оцепенении. Но тишину прервал уже знакомый голос. Тот самый влиятельный политик, что и на приеме у Учих, снова жаждал драйва. — Госпожа Учиха! Умоляю, «Распутина»! — воскликнул он, сияя от предвкушения. Темари на заднем плане не удержалась и тихо хихикнула, поправляя гриф виолончели. Сакура же лишь вежливо улыбнулась. — Конечно. Дадите нам пять минут? — ответила она и, посмотрев через плечо политика, встретилась взглядом с Саске и Хиданом. Она едва заметно кивнула им, приглашая подойти. — Она зовёт, — самодовольно произнёс Хидан, направляясь к сцене. Саске окинул его недовольным взглядом — он и сам прекрасно это понял, без подсказок «бывшего наставника». Когда двое статных мужчин подошли к краю невысокого подиума, Сакура, не раздумывая, взяла стакан с виски прямо из рук Саске. — Прикрой меня, муж, — прошептала она, стараясь не шевелить губами. — Иначе я свалюсь с ног. Мне нужно топливо. Она сделала глоток, осторожно озираясь по сторонам: не видит ли пресса, как «первая скрипка» клана Учиха потягивает крепкий алкоголь прямо на сцене. Саске придвинулся ближе, перекрывая её своей мощной фигурой от лишних глаз. — С тобой всё хорошо? — спросил Хидан. Он не был в курсе её борьбы с психотропами и детоксикацией, но его звериное чутьё подсказывало, что за её блеском скрывается глубокое истощение. — Отлично, Хидан, — она хмыкнула, чувствуя, как алкоголь обжигает горло. — Но тот политик снова хочет шоу, так что... Она допила остатки виски одним глотком и вернула пустой стакан Саске. На мгновение она зажмурилась, чувствуя, как внутри всё вспыхнуло. — Жесть... — просипела она, пытаясь вернуть голос. — Из чего оно сделано? Из ракетного топлива? Саске лишь молча взял стакан, его взгляд стал ещё более тяжёлым. Он видел, как она сражается, как цепляется за этот виски, чтобы не сойти с ума от звуковой пытки. — Иди, — негромко сказал он. — Закончи это. Сакура выпрямилась, поправляя лямку платья. Её глаза, ещё секунду назад затуманенные усталостью, снова вспыхнули тем самым опасным зелёным огнём. Она взяла скрипку, и Сасори уже ударил по клавишам, задавая ритм самой безумной композиции вечера. Впереди был «Распутин», и Сакура собиралась выжать из этого «ракетного топлива» всё до последней капли. Темари перехватила свою скрипку поудобнее, готовая к атаке. Сакура щелкнула тумблером, переводя свой инструмент в басовый регистр — сегодня она сознательно «рубила рок», потому что глубокие, рокочущие частоты меньше «били» по её обнаженным нервам, чем высокий, пронзительный звук. Темари же, наоборот, выставила настройки на тягучий и яркий тон, готовясь вести основную партию. Композиция была стремительной и бешено танцевальной. Сакура и Темари встали друг напротив друга, обмениваясь азартными улыбками. На куплетах, когда основную нагрузку брал на себя оркестр, они работали на публику: грациозно двигались, ловя взгляды гостей, а затем снова вгрызались в струны. В какой-то момент они обе подошли к Сасори — тот, прикованный к своему роялю, мог лишь бегло играть в нижних регистрах, но по его лицу было видно: он ловит чистый кайф. Сакура намеренно отдала центральное соло Темари. В конце они снова сошлись в центре подиума, играя лицом к лицу, и на финальном аккорде победно вскинули смычки вверх, тяжело и синхронно дыша. — Божественно! — воскликнул политик по фамилии Миллер. Уже изрядно подвыпивший, он не удержался и взобрался на подиум, который был всего на тридцать сантиметров выше основного пола. Миллер бесцеремонно обхватил девушек за талии, притягивая к себе. — Дамы! Я подарю вам всё, что пожелаете, за каждую ноту этого исполнения! Воздух в зале мгновенно заледенел. Саске, стоявший неподалеку, заметно напрягся; его взгляд стал острым, как бритва. — Миллер, вы же просто задушите этих чудесных девушек, — громко и властно произнес Хидан, выступая вперед на правах хозяина дома. Зал разразился смехом, разряжая обстановку. Хидан подошел к политику и, не терпя возражений, аккуратно, но твердо снял его руки с талии Сакуры. — Они мои давние знакомые, и мне не хотелось бы потерять их в этот чудесный вечер из-за ваших объятий, — Хидан буквально увёл Миллера со сцены под локоть. — Девушки для вас сыграли? — Да! О, да! — восторженно подтвердил политик. — Вот теперь дайте им отдохнуть, — отрезал Хидан, уводя захмелевшего гостя в сторону баров. — Вы чудо, Хидан! Просто чудо! — бормотал Миллер, послушно следуя за ним. Сакура выдохнула, чувствуя, как адреналин понемногу отпускает, оставляя после себя лишь звон в ушах. Она мельком взглянула на Саске: он всё ещё стоял на том же месте, и по его лицу было ясно, что «счет» за этот вечер только начинает расти. Хидан, возможно, и спас ситуацию, но Саске Учиха не любил, когда кто-то другой выполнял его работу по защите жены. — Сасори, могу я сесть за рояль, а ты — вместо меня? — едва слышно прошептала Сакура, наклонившись к другу. Её пальцы подрагивали, а звук собственной скрипки, даже в басовом регистре, начинал ввинчиваться в мозг раскаленным сверлом. Ей нужно было сменить акустическую волну, нужно было почувствовать под руками тяжелые, надежные клавиши. — Без проблем, — так же тихо отозвался Сасори. — Играем «Caribbean Blue»? В той нашей «призрачной» обработке? — Да, — кивнула Сакура. Она встала, передавая свою электроскрипку Сасори. В зале повисла пауза недоумения. Гости опешили: статный, подчеркнуто серьезный пианист взял в руки инструмент своей примы, а «первая скрипка» клана Учиха грациозно опустилась на банкетку перед роялем. Такой рокировки никто не ожидал, но для профессионалов их уровня это не было проблемой — каждый в коллективе владел как минимум двумя инструментами. Для Сакуры это стало спасением. Глубокий, бархатистый звук рояля не бил по ушам, он окутывал её, создавая защитный кокон. Они начали играть. Мелодия Энии в их исполнении превратилась в нечто величественное и потустороннее. Звуки рояля накатывали, как океанские волны, а скрипка Сасори вплеталась в них тонким, серебристым кружевом. Саске видел, как пары, поддавшись магии момента, начали выходить в центр зала. Итачи, мягко улыбнувшись, пригласил Микото, и они закружились в медленном, безупречном вальсе. А Саске и Хидан, стоявшие в разных концах зала, были на удивление единодушны в своем молчании. Оба они, не отрываясь, смотрели на девушку за роялем. В этом приглушенном свете, сосредоточенная и бледная, она казалась недосягаемой. В голове каждого из них пульсировала одна и та же мысль: бросить всё, подойти к этому черному лакированному монстру и забрать её в вальс, подчиняясь этой величественной музыке. Но один был скован протоколом, а другой — осознанием того, что эта женщина уже принадлежит другому миру. Сакура играла, закрыв глаза. Сейчас, за клавишами, она была настоящей. Без химии, без масок. Только она и «Caribbean Blue», звучащая в самом сердце мафиозного логова. Саске больше не мог просто стоять и смотреть. Он молча двинулся к сцене, и гости расступались перед ним, как перед надвигающимся грозовым фронтом. Его взгляд был сосредоточен только на одной фигуре за роялем. — Темари, подмени её, — коротко бросил Саске, подойдя вплотную. Он, глава этого пугающего теневого мира, протянул руку Сакуре. Темари, мгновенно сориентировавшись, передала виолончель помощнику и грациозно скользнула на банкетку. Музыка не прервалась ни на секунду — Темари подхватила партию рояля с той же величественной плавностью. У Саске было время, и он не собирался тратить его на созерцание со стороны. Сакура вложила свою ладонь в его руку, чувствуя жар его кожи сквозь перчатку. Он повел её в центр зала. Сасори, продолжая вести партию на скрипке, довольно хмыкнул — мол, давно пора было заявить свои права так открыто. Когда музыка начала нарастать, заставляя пары ускоряться, в этот вихрь вклинились Саске и Сакура. На ходу он одним ловким движением выдернул шпильки из её волос. Высокая причёска рассыпалась, и когда они закружились в быстром вальсе, розовые локоны и чёрный шёлк платья заполнили пространство, метались по залу ярким и мрачным сполохом. — Ты сошёл с ума, Саске... — прошептала Сакура, задыхаясь от темпа и неожиданной лёгкости, которая вдруг пронзила её тело, несмотря на все «ломки». — Да, скорее всего, — отозвался он, глядя ей прямо в глаза. Он покрутил её вокруг оси, и Сакура, забыв о политиках, Хидане и призраках, радостно засмеялась. Звук её смеха был чистым и настоящим. Саске снова поймал её, властно прижал к своему корпусу и продолжил вальсировать, мастерски лавируя между другими парами. Когда мелодия начала стихать, уходя в глубокие минорные ноты, Саске резко наклонил её в финальном па, поддерживая под колено. Сакура оказалась в его полной власти, глядя на него снизу вверх. — Моли бога, чтобы я не забрал тебя отсюда прямо сейчас, — прошептал он ей на ухо, и в его голосе слышалась угроза, смешанная с неистовым желанием. — Дурак... — выдохнула она, и на её губах расцвела счастливая улыбка. Он поднял её, возвращая в вертикальное положение, но не спешил отпускать. Весь зал замер в аплодисментах, но для них двоих в этот момент существовало только эхо «Caribbean Blue» и запах ракетного топлива, который, казалось, превратился в аромат самой жизни. Саске продолжал удерживать её за талию ещё несколько секунд после того, как смолкли последние аккорды. Его рука была горячей, а взгляд — нечитаемым для окружающих, но Сакура чувствовала в нём собственническое торжество. — Не смею вас больше задерживать, госпожа Учиха, — негромко произнёс он, и в этом официальном обращении прозвучала интимная ирония, понятная только им двоим. Сакура улыбнулась ему — открыто и немного дерзко, — после чего грациозно вернулась к оркестру. Темари тут же освободила место за роялем, а Сасори вернул Сакуре её скрипку. Над залом поплыла спокойная, обволакивающая фоновая музыка. Но атмосфера в особняке Джашина изменилась навсегда: вальс Учих стал тем самым моментом, который перечеркнул все слухи о «холодном контракте». Ино Яманака стояла у фуршетного стола, едва не задыхаясь от возмущения. Её идеально выверенный мир, где она была главной красавицей, а Сакура — лишь временным недоразумением в жизни Саске, рушился на глазах. Репортеры светской хроники, приглашенные на вечер, лихорадочно снимали каждый жест пары, понимая, что завтрашние заголовки уже написаны. Хидан, оставшийся в тени мраморной колонны, лишь сильнее сжал челюсти. Видеть Сакуру такой — живой, смеющейся и полностью принадлежащей ритму Саске — было для него пыткой похлеще любого «Гарварда». Он видел, что Учиха не просто забрал её тело и фамилию, он начал забирать её душу, предлагая ей ту самую «свободу внутри клетки», о которой Хидан так яростно спорил. Но самым тяжелым был взгляд Мебуки и Кизаши. Родители Сакуры переглянулись, и в их глазах читалась смесь шока и нарастающего страха. По их сценарию, этот союз должен был стать полем боя. Они годами взращивали в дочери вспыльчивость, которую гасили химией, и ожидали, что, оказавшись рядом с властным и ледяным Учихой, она начнет «грызть ему глотку», создавая хаос, в котором Харуно смогут ловить свою рыбу. Они ждали катастрофы. Они ждали ненависти. А вместо этого увидели *это*. Увидели, как Саске Учиха распускает её волосы и кружит в вальсе, защищая от всего мира. Мебуки судорожно сжала бокал, понимая, что их контроль над Сакурой испарился вместе с её покорностью. Теперь против них стояли не просто оголенные нервы их дочери, а вся мощь империи Учих, которая, кажется, всерьез решила сделать эту «психичку» своей королевой. Сакура вела смычком по струнам, чувствуя, как внутри неё, вопреки детоксикации и боли, рождается новая, пугающая ясность. Она больше не была инструментом Харуно. Она была Учихой, и этот вальс был её первым шагом к настоящей власти над своей судьбой.