Пока мы соревнуемся.

Сначала, Шейн даже не понял, что что-то не так. Всё было как обычно. Их вот уже почти как годовые отношения протекали относительно стабильно и спокойно. Шейн любил стабильность, она была залогом его душевного равновесия. Но совсем недавно, где-то несколько дней назад это равновесие было поколеблено и вытеснено смутной тревогой и беспокойством. Причиной всего этого был никто иной как Илья Розанов. То есть вроде бы за последнее время ничего серьезного не случалось, но день ото дня Илья ходил более мрачным и подавленным. Первым делом, в ход пошли отсутствие аппетита и вялая сонливость. Он всё больше утыкался в одну точку и просто смотрел, не обращая ни на что внимание. Рассеянность стала проявляться в самых обычных мелочах, он этого не замечал, казалось и вовсе не был с Холландером, а просто автоматически продолжал делать то, что делал каждый день. Позже в ход пошли потеря веса и мешки под глазами, будто сколько бы не спал, всё равно не высыпался. Шейн стал внимательно следить за ним, неконтролируемое беспокойство так и заполняло его сердце. Он пытался поговорить с Ильей, но в ответ получал только ещё большую замкнутость и молчаливость. В первые разы, Розанов ещё хоть пытался как-то отшутиться или просто говорил, что он в порядке, но спустя несколько дней, просто молча отводил взгляд и напрягая челюсть, упрямо поджимал губы, отказываясь говорить. Холландер со своим характером давно бы уже вышел из себя, но его останавливал паршивый вид Ильи. Этот чертов сломленный вид, который если тыкнуть пальцем может просто рассыпаться… Сгорбленные плечи, дрожащие руки, лохматые волосы, осунувшееся лицо.. если Холландер снова поднял бы эту тему и чуть-чуть надавил бы, то он уверенно получил бы окончательно сломленного Илью. Он прям чувствовал, что если надавит, и заставит Розанова говорить, то получит разрушенного человека, с водопадом чувств и слёз. Поэтому он молчал, но это не останавливало его сердце сжиматься в тугой комок. Однажды утром, зайдя на кухню за водой после пробежки, он увидел Илью, который просто сидел на стуле и подозрительно шмыгал носом. Подойдя ближе, Шейн увидел, как глаза его любимого были красными и припухшими. Веки были чуть прикрыты, как будто он не хотел, чтобы его видели таким. Испуг и взволнованность наполнили всё нутро Холландера. Он остановился почти сразу, так и не дойдя до стола. Вода, ради которой он зашёл, исчезла где-то за пределами внимания. Розанов снова шмыгнул носом, на этот раз тихо, будто надеясь, что вошедший человек не услышит. Но этого не получилось. Предотвращая не высказанные вопросы, он тихо сказал: — Я… просто не выспался. Шейн не стал давить, только подошёл ближе и остановился рядом. Илья провёл ладонью по лицу, словно хотел стереть следы усталости, и тяжело выдохнул. — Я просто… — снова попробовал он и запнулся, нахмурился, будто сам не понимал, с чего начать. — Нормально всё. Розанов отвёл взгляд, брови были нахмуренны, губы покусаны от нервов и напряжения, глаза снова упали на Шейна. — Прости, — вырвалось также тихо. — последние пару дней.. Холландер мягко покачал головой, прерывая его и призывая не извиняться. Слабая, нежная и подбадривающая улыбка коснулась его губ, наполовину разглаживая чужие нахмуренные брови. — Я подумал, что эта херня пройдёт сама через несколько дней. То есть.. — осекся он, — я не знаю… обычно проходило. Но я не понимаю, почему в этот раз оно продолжает доставлять проблемы. Слова начали выходить медленно, будто через сопротивление. — Я… просыпаюсь и сразу думаю об этом, — тихо добавил он. — И вроде день обычный, ничего такого… а внутри как будто что-то давит. — почувствовав рядом тепло любимого человека, Илья на секунду закрыл снова пощипывающие глаза. — Но сегодня.. сегодня особенно хуже. Он сжал пальцы сильнее, будто пытаясь удержать себя в этом моменте. — Я проснулся и понял, что… — голос сорвался, он резко отвёл взгляд. — Что не могу больше делать вид, что всё нормально. Шейн повернул к нему голову, но не перебил. Илья провёл рукой по лицу, задержался на глазах, будто собираясь. — Сегодня день, — сказал он наконец, — годовщина смерти… Моей матери. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные. Илья опустил голову, плечи чуть дрогнули. — Я не хотел, чтобы ты видел меня таким, — добавил он глухо. Шейн медленно выдохнул. Теперь всё встало на свои места. Прежняя злость и обида испарились, будто их и не было. Вместо этого, он почувствовал укол вины и совести. Холландер опустился рядом на такой же стул. Протянув руку, осторожно коснулся его пальцев. Не сжимая — просто давая понять, что он здесь. Илья не отдёрнул. Наоборот — хватка ослабла, и его пальцы сами нашли ответное тепло. — Она любила утро, — сказал он вдруг, глядя в пол. — Всегда вставала раньше. Делала чай… и будила меня, — лёгкая, болезненная улыбка мелькнула и исчезла. — Сегодня я проснулся и.. просто сел здесь. — послышался новый всхлип, но уже громче предыдущего, — я скучаю. Очень скучаю по ней, Шейн… Шейн больше не стал держать дистанцию. Он аккуратно притянул его ближе и мягко обнял, при этом давая почувствовать эти объятия и поцеловав в макушку, закрыл руками подрагивающее тело. Эта опора стала отправной точкой для Ильи. Поддавшись вперёд, в эти объятия, впервые за эти дни он перестал сдерживаться. Уткнувшись лбом в плечо напротив, парень сделал судорожный вдох и попытался не издавать ни звука — привычка. Всегда тихо, всегда внутрь. Но редкие, сорванные выдохи всё равно прорывались, ломая эту привычную сдержанность. — Чёрт… — едва слышно выдохнул он, словно злясь на себя за это. Шейн только обнял крепче. Илья сжал ткань его футболки в пальцах, почти до боли, уткнулся глубже, пряча лицо. Плечи начали подрагивать сильнее, уже без попытки остановить. Он больше не контролировал это — и, кажется, впервые за долгое время позволил себе не контролировать. Слёзы были горячими, быстрыми, оставляли мокрые следы, но он даже не пытался их стереть. Беззвучные всхлипы заполняли тишину время от времени. Через несколько мгновений, он стиснул зубы, вдохнул глубже, но новый срыв перекрыл попытку. Плечи снова дрогнули, сильнее, и он тихо зажмурился, будто от этого можно было спрятаться. Шейн провёл ладонью по его спине — медленно, ровно, не торопя, не останавливая. Одной рукой прижал к себе, другой — поднял за затылок, заставляя чуть поднять голову. Не резко, но настойчиво, не давая снова спрятаться полностью. — Илья, — тихо, но твёрдо. Его глаза закрыты, дыхание сбито, лицо влажное от слёз. И в этот момент Шейн поцеловал его. Его губы были тёплыми и уверенными. Илья замер.. Как будто его резко вытащили на поверхность. Поцелуй был тёплым, живым, почти якорем — не дающим утонуть дальше. Илья сначала не ответил, просто застыл, а потом резко выдохнув, чуть приоткрыл рот, давая чужим настойчивым губам, мягким движением смять его собственные. Его губы спустя секунду наконец вторя губам Шейна пришли в движение и уже отвечали со всей страстью. Неровно, сбито, всё ещё через остатки рыдания, но уже иначе. Пальцы, которые до этого судорожно сжимали ткань, переместились выше, к плечам, на этот раз цепляясь уже без отчаяния. Поцелуй стал медленнее, мягче, но не слабее. В нём всё ещё была та же настойчивость — только теперь она успокаивала, а не встряхивала. Дыхание постепенно выравнивалось. Рыдания не исчезли мгновенно, но стали тише, редкими, растворяясь между вдохами. Когда Шейн чуть отстранился, он не отпустил его полностью. Илья остался близко. — Люблю тебя. — на русском с акцентом прошептал Шейн. Искренняя, живая и мягкая улыбка впервые за эти несколько дней появилась на лице Ильи. — Я тоже очень, очень сильно тебя люблю.