Легенда о Чудотворце

             Современники тех событий, а позже и военные историки, сходились в одном: эта засада не должна была удаться. Даже сам Ян не раз говорил, что никогда бы не решился на столь рискованное предприятие, если бы сама звёздная зона — с её полем, приглушающим датчики, — не дала ему возможности хотя бы попытаться. Да и тогда, признавал он, всё могло окончиться провалом, не будь рядом таких людей, как Мурай и Фишер, сумевших проработать детали операции лучше, чем большинство офицеров смогло бы в подобных обстоятельствах, а Армитеж блестяще исполнить это.              Однако главная причина успеха засады, по мнению почти всех её участников, заключалась в другом: именно тогда впервые в полной мере проявился дар Яна читать ход событий наперёд. Сам Ян Вэньли, впрочем, как всегда, отмахивался от подобных оценок, сводя всё к «щепотке логики, смешанной с желаемым за действительное и щедро залитой слепой удачей». Почти никогда — за редчайшими исключениями — он не признавал за своими действиями ничего большего.              Пока Бородин сдерживал противника спереди, огневая мощь Тринадцатого флота всей тяжестью обрушилась в тыл вражеской группировки. В ответ имперцы попытались проломить строй флота перед собой, чтобы развернуться и нанести полноценный ответный удар. Ход был правильный с военной точки зрения, и Биттенфельд — превосходный командующий, несмотря на свою временами безрассудную натуру, — несомненно, сумел бы осуществить его, если бы обстоятельства сложились по его воле.              Но стоявший перед ним Двенадцатый флот был одним из лучших обороняющихся соединений Союза, и Бородин прекрасно понимал: стоит допустить прорыв — и ловушка потеряет половину своей силы. Поэтому он удерживал прочную и в то же время гибкую линию боя, резко замедляя натиск противника. Это дало Армитеж время полностью ввести в действие свои силы и после первого ракетного залпа обрушить на врага несколько серий сосредоточенного огня нейтронных лучей.              Удар в лоб и без того был бы страшен — там, где броня и щиты держались прочнее всего. Но удар в корму, где назад могли отвечать лишь немногие орудия, а двигатели оставались почти беззащитны, — положение, которого любой командир старался избежать любой ценой, — оказался поистине сокрушительным.              Задние ряды флота Биттенфельда, известного в Имперском флоте как Чёрные Копейщики, начали буквально рассыпаться: при стрельбе почти в упор корабли Союза могли сводить огонь по целям с убийственной точностью. Кормовой щит, в конце концов, ещё мог выдержать огонь одного корабля, иногда двух. Но Армитеж выстроила боевой порядок так, что по каждой цели одновременно били пять кораблей. Ни одно судно не могло продержаться под таким огнём долго.              Когда арьергард начал растворяться под ударами, Армитеж приказала дальнобойным кораблям перенести огонь по целям, находившимся глубже в строю. Это усилило не только разрушения, но и хаос. За пять минут яростной бомбардировки Чёрные Уланы потеряли три тысячи боевых кораблей, и их строй стремительно рушился.              Но Рейнхард фон Лоэнграмм всё это время тоже не бездействовал. Едва заметив новый контакт, он сразу понял замысел противника и приказал вице-адмиралу Лютцу выручить Биттенфельда из его тяжёлого положения. Из всех имперских соединений, кроме собственного флота Лоэнграмма, только силы Лютца могли прийти на помощь, не понеся при этом неприемлемых потерь.              Королевский Тигр. Флагманский корабль Биттенфельда.              - Контакт позади нас! – Воскликнул офицер отвечающий за координацию всего строя.              - Без паники! Продолжаем наступление, мы прорвемся через их строй и уничтожим их! – Решительно сказал Фриц-Йозеф Биттенфельд, командир Черных Копейщиков, возможно он и допустил ошибку попадая в ловушку, только это не отменяет то что ему нужно выполнить задачу.              Нельзя в такой ситуации разворачиваться, разделять свои силы, перед ним флот в 12 тысяч кораблей, позади флот в 6 тысяч кораблей, если они разделяться координация флота будет нарушена и их просто расстреляют как это произошло с 6м флотом Союза.              Тут Армитеж нанесла свой удар, и на экране показалось как прозвенел сигнал о массовых потерях, буквально первым залпом у Черных Копейщиков исчезла тысяча кораблей.              - Они запустили своих Спартанцев.              - Продолжать наступление. – Биттенфельд удерживал контроль над своими людьми, да он уже послал свои Валькирии вперед против флота Бородина, и теперь у него неприкрытая задница, но если пожертвовать часть боевых кораблей, то можно будет выжить. Прорваться через строй Двенадцатого Флота.              У Биттенфельда был шанс — это сделать, его корабли были просто быстрее, Черные Копейщики были экспериментальным подразделением, в котором было очень много быстрых линкоров. 12 пушек, больше двигателей, позволяющие ускоряться и на каждом корабле были еще Валькирии. Самое то для прорывов. Только им стреляют прямо в тыл.              Бородин же не должен был позволить прорваться врагу, так что в Черных Копейщиков летело абсолютно все что было у Бородина, так же Бьюкок внимательно следя за ситуацией, по договоренности с Яном, послал 5 тысяч кораблей 5го флота для подкрепления, а по Лютцу стал активнее стрелять вице-адмирал Эпплтон из Восьмого Флота.              Биттенфельд не был человеком, склонным к долгой рефлексии, но и глупцом он не был тоже.              Первый удар Армитеж уже выжег у него из строя больше тысячи кораблей. Второй был не слабее. На тактическом экране это выглядело почти оскорбительно: задние ряды флота, ещё недавно плотные и послушные, вдруг начали расползаться, как ткань, по которой провели раскалённым ножом. Там, где должны были быть упорядоченные сигнатуры эскадр, возникали провалы, сгустки хаоса, вспышки разгерметизации, обломки, уходящие в сторону от общего вектора боя.              - Потери в арьергарде растут! — выкрикнул офицер координации. — Они бьют по кормовым секторам! По двигателям! По узлам связи! Они глушат связь с основным флотом!              - Вижу! — рявкнул Биттенфельд. — Продолжать наступление!              Он не отрывал глаз от экрана, будто мог силой воли выпрямить строй, который уже начинал ломаться сразу в двух местах. Вперёд, через строй Бородина, ещё оставался путь. Узкий, залитый огнём, но путь. Назад же был не путь, а соблазн — один из тех соблазнов, которыми поле боя иногда убивает даже хороших командиров.              Развернуться навстречу Армитеж.              Любой менее опытный человек в этот момент уже приказал бы половине флота отвернуть, другой половине — прикрывать манёвр, а потом смотрел бы, как координация рассыпается к чёрту, как линии перекрещиваются, как корабли мешают друг другу секторами огня и как всё это заканчивается той самой бойней, в какую когда-то превратили Шестой флот Союза. Нет. Не так. Не в такой тесноте. Не с врагом впереди и врагом сзади.              Это было бы не спасение. Это было бы признание поражения ещё до конца боя.              - Адмирал, если мы не ослабим передний нажим, нас разрежут в тылу! — бросил начальник штаба.              - Если ослабим — нас разрежут везде, — отрезал Биттенфельд. — Передать всем: скорость не снижать. Проломить их строй. Мы выходим через Бородина.              И это не было бравадой. В логике чистого манёвра решение оставалось верным. Пока Двенадцатый флот стоял перед ним, пока Армитеж била сзади, единственным шансом оставалось не крутиться на месте, а вырвать проход вперёд, пробить вражескую линию, вытащить головные группы и уже за пределами огневого мешка перестраивать всё, что ещё удастся спасти.              Проблема заключалась в том, что Бородин понимал это не хуже.              Передние ряды Двенадцатого флота не дрогнули. Они не пытались отбросить Биттенфельда назад эффектным контрударом и не делали ничего красивого. Красивое в таких боях было роскошью проигравших. Вместо этого Бородин методично закрывал каждую трещину, на которую надеялся имперец. Там, где «Чёрные Копейщики» усиливали нажим, союзная линия отступала ровно на столько, на сколько было нужно, и ни на градус больше. Там, где быстрые линкоры Биттенфельда пытались вбить клин в стык между соединениями, туда тут же ложился перекрёстный огонь, густой и злой, как дверной запор.              - Они снова закрыли брешь, — глухо сказал кто-то из офицеров.              - Тогда открыть новую, — прошипел Биттенфельд.              Он послал вперёд ещё одну группу быстрых линкоров. Чёрные корпуса рванулись к едва заметному разрыву в линии Союза, и на несколько секунд показалось, что прорыв всё-таки намечается. Но Бородин, словно ожидавший именно этого, сместил назад один участок фронта и одновременно двинул вбок два соседних. Прорыв, который уже почти родился, вдруг оказался не горлом прохода, а воронкой огня. Передние корабли Биттенфельда буквально вошли в сектор, где по ним били сразу с трёх направлений.              Три линкора исчезли. Ещё два потеряли ход. Остальные были вынуждены вывернуть, ломая темп тем, кто шёл за ними.              - Он читает нас, — бросил начальник штаба.              - Нет, — процедил Биттенфельд. — Он просто боится пропустить нас.              Но даже произнося это, он уже понимал: Бородин не просто держится. Он работает вместе с засадой. Каждая минута, на которую Двенадцатый задерживал прорыв, стоила «Чёрным Копейщикам» сотен кораблей.              Позади них Армитеж наступала без малейшей суеты.              Она не гналась за эффектом. Не пыталась одним ударом снести всё. Именно поэтому её наступление было таким страшным. Она продвигала линию методично, как хирург продвигает инструмент по ране, не рвя, а расширяя её ровно настолько, чтобы кровь уже не остановилась. По задним рядам имперцев били пятёрками. Не почти одновременно, а именно так, как будто каждая цель была заранее обречена. Один корабль, затем второй, затем сразу три вспышки дальше по строю, затем целая группа, которая вдруг превращалась в облако раскалённых обломков. Арьергард уже не просто пятился — он начинал распадаться на отдельные очаги выживания.              - Коммодор Армитеж смещает огонь глубже, — доложил один из офицеров связи на «Перуне». — Она режет не только задний край вражеского построения. Уже бьёт по средним рядам.              Бородин коротко кивнул, не отрываясь от схемы.              - Хорошо. Тогда ещё плотнее держать фронт. Ни шага вперёд без моего приказа. Пусть продолжают сами себя заталкивать в мешок.              В отличие от Биттенфельда, Бородин сейчас не думал о славе. Не думал даже о победе как таковой. Он думал о замыкании пространства. О том, как сделать так, чтобы имперский флот продолжал верить, будто впереди ещё остаётся путь, хотя на самом деле каждый новый километр уже принадлежал не ему.              - Пятый флот выходит на поддержку, — сообщил связист. — Бьюкок прислал пять тысяч кораблей. Они займут внешний сектор и усилят огонь по передним группам врага.              - Вовремя, — сказал Бородин. — Передать благодарность.              На «Королевском Тигре» Биттенфельд услышал новый доклад почти одновременно с тем, как ещё один участок задней линии погас.              - Потери три тысячи двести... три тысячи четыреста... — офицер сбился, потому что цифры менялись быстрее, чем он успевал их произносить. — Линия арьергарда больше не существует как единое построение!              Биттенфельд резко сжал подлокотник командного кресла.              Он не боялся смерти. Это было бы слишком мелко для такого человека. Но он начал узнавать в происходящем совсем другое — контуры той ситуации, в которой командир уже не ведёт бой, а только выбирает, как именно умрут его люди.              И этого он не собирался допустить.              - Вперёд! — бросил он уже не мостикам, а всему флоту. — Всем тяжёлым единицам — максимальный нажим. Проломить их! Нам нужен коридор! Сейчас!              Имперский натиск усилился ещё раз. Если до того «Чёрные Копейщики» шли вперёд как острый кулак, то теперь этот кулак сжимался уже в ярости. Их передние корабли, более быстрые и тяжёлые, чем большинство союзных, действительно начали вдавливать фронт Бородина. Несколько союзных линий прогнулись опасно глубоко, один участок едва не разошёлся. Впервые за всё время у Биттенфельда возникло чувство, что ещё немного — и они действительно вырвутся.              Но Бородин удержал.              Он не контратаковал в центре этого нажима — слишком дорого и слишком соблазнительно для противника. Вместо этого он начал сдвигать фронт отдельными кусками, так, чтобы каждая почти образовавшаяся брешь сразу оказывалась под новым углом огня. Сектора перекрывались, тяжёлые батареи били по головным кораблям имперцев, ракеты ложились чуть глубже, а подошедшие корабли Пятого флота начали утюжить те группы, которые Биттенфельд уже мысленно считал прорывающимися.              Каждую брешь Бородин не просто закрывал. Он превращал её в рану для тех, кто пытался через неё пройти.              - Адмирал... — тихо сказал начальник штаба «Королевского Тигра». — Если мы продолжим в том же темпе, нас проредят сзади быстрее, чем мы сможем продавить их спереди.              Биттенфельд не ответил сразу.              На экране впереди Двенадцатый флот по-прежнему стоял, отступая ровно настолько, чтобы не рухнуть, но и не дать пройти. На экране позади Армитеж двигалась вперёд всё так же холодно, почти бесстрастно, и каждый её новый шаг означал новые пробои, новые вспышки, новые тысячи людей, которых уже нельзя будет вернуть Лоэнграмму ни победой, ни оправданием.              Развернуться же всем фронтом навстречу ей...              Нет.              Это было бы именно тем, на что рассчитывал враг. Полный разворот под огнём Бородина, с переброской головных групп назад, с ломкой общей оси наступления, с неизбежной путаницей команд, с перекрёстными секторами и потерей темпа — да, именно так и рождаются уничтоженные флоты. Не в один миг, а в тот момент, когда командир, испугавшись одной опасности, сам вгоняет себя в худшую.              Как с Шестым флотом.              Эта мысль была несложной. Но оттого не менее тяжёлой.              Биттенфельд медленно выдохнул.              Он всё ещё мог пытаться вырваться. Всё ещё должен был пытаться. Но где-то внутри уже начал расти холодный, ненавистный ему самому расчёт: если Бородин будет закрывать каждый проход, а Армитеж — продолжать рвать строй сзади, то рано или поздно вопрос станет не о прорыве, а о том, сколько ещё кораблей он готов потерять, прежде чем признает очевидное.              И это было самое мерзкое осознание из всех.              Не то, что его заманили. Не то, что Ян Вэньли снова оказался умнее. И даже не то, что он подвёл Лоэнграмма.              А то, что впереди впервые начинал маячить тот предел, за которым дальнейшая ярость уже не спасает, а только множит мёртвых.              И Биттенфельд это понял. Но пока — ещё не принял.              - Продолжать прорыв, — сказал он глухо. — Ещё раз. Ещё один нажим. Если и после этого Бородин нас удержит...              Он не договорил.              Не было нужды. На мостике и без того все поняли, что их адмирал впервые за весь бой начал думать не о том, как победить, а о том, что делать, если победить уже нельзя.              А позади них флот Армитеж продолжал идти вперёд — ровно, холодно и методично, как приговор, который ещё не зачитали вслух, но уже подписали.              На третью попытку прорыва Биттенфельд пошёл уже без всяких иллюзий насчёт красоты манёвра.              Это был не тот удар, которым потом гордятся в мемуарах. Не тот, где строй врага, наконец, трещит, а твои корабли с победным воем врываются в образовавшуюся дыру. Нет. Это был удар человека, который слишком хорошо понимал: если он не продавит Бородина сейчас, следующего шанса у него может уже не быть.              - Всем передовым силам — максимальный нажим, — приказал он. — Не рассредоточиваться. Бить в одну точку. Нам нужен коридор!!!              Его флот откликнулся так, как и должен был откликнуться флот Биттенфельда: без колебаний, с почти оскорбительной готовностью умереть именно там, куда укажет его рука. Чёрные корпуса тяжёлых кораблей снова рванулись вперёд, и на несколько минут передний сектор боя превратился в ревущий клин огня. Главные батареи били почти без паузы, «Валькирии» уходили вперёд, прикрывая движение линкоров, и по одной только ярости этого натиска можно было поверить, что прорыв всё же возможен.              Бородин не поверил.              Двенадцатый флот по-прежнему не делал ничего красивого. Никаких рыцарских контрударов, никаких попыток срезать острие имперского клина эффектным разворотом. Всё было хуже — и потому опаснее. Союзная линия отступала ровно на столько, чтобы не переломиться, и ни на йоту больше. Там, где «Чёрные Копейщики» почти вгрызались в строй, Бородин открывал новый угол перекрёстного огня. Там, где казалось, что брешь уже рождается, на неё тут же ложились батареи соседних соединений. Там, где имперские корабли ускорялись, союзные не спешили догонять их безумием, а просто делали пространство впереди смертельным.              Может Бородину было и обидно что первую скрипкой в этом оркестре была коммодор Армитеж, которая после этого 100% станет контр-адмиралом, только он никому не сказал, и если слышал такие разговоры затыкал других. Ведь политики отправили сюда 30 миллионов человек поручив разрабатывать план какому-то психопату, а Ян Венли порвал что бы спасти их задницы. Так что пусть его креатура станет контра-адмиралом, даже если она женщина. Да пусть хоть адмиралом флота станет, все равно Армитеж лучше, чем Лобос, который, наверное, сейчас спит где-то на Изерлоне.              - Они снова закрыли проход! — выкрикнул начальник штаба.              Биттенфельд видел это и сам.              Головная группа, которую он только что бросил на самый перспективный участок, уже теряла темп. Два быстрых линкора взорвались почти одновременно, третий, успев проскочить чуть глубже, тут же попал под сосредоточенный огонь с трёх направлений и исчез в белом разрыве, будто его вырвали прямо из тактической схемы. Остальные начали тормозить, искать новый угол входа, и в этот самый миг по ним ударили ракеты — не чтобы уничтожить сразу, а чтобы сбить ритм окончательно.              Бородин понимал, что против него не просто вспыльчивый рубака, а отличный ударный командир. И потому не пытался “переиграть” его вдохновением. Он просто лишал его темпа, снова и снова. Все как и советовал Оберштайн, этот ублюдочный имперский штабист видел всех на сквозь, в том числе и то что Бородин не бросится в атаку как какой-то идиот, и будет сдерживать наступление.              Позади всё было ещё хуже.              Армитеж не торопилась, и именно в этом заключался её ужас. Она не бросала флот в безумный лобовой разнос по растерзанному тылу имперцев. Она продвигала свой строй короткими, вымеренными шагами, расширяя сектор огня так, будто заранее знала, где именно строй Биттенфельда даст следующую трещину. По каждому кораблю, который её штаб включал в список первоочередных целей, били сразу несколько союзных единиц. Один, два, три залпа — и сигнатура исчезала. Иногда даже не успевала вспыхнуть полноценно.              - Потери... — начал офицер координации и запнулся, потому что цифры менялись быстрее, чем язык успевал за ними. — Десять тысяч... нет, десять тысяч двести... десять тысяч триста...              На мостике стало очень тихо.              Биттенфельд смотрел на экран и не двигался. Там, где ещё недавно был его флот — могучий, злой, жаждущий раздавить наглого республиканца и вернуться к Лоэнграмму с победой, — теперь оставалось чуть больше четырёх тысяч кораблей. Четыре тысячи. Это был огрызок, Биттенфельду было больно от того что он подвел своего командира.              Слишком большой флот, чтобы назвать его горстью.Слишком маленький, чтобы продолжать делать вид, будто это всё ещё флот Биттенфельда в полном смысле слова. Их было 14 тысяч, теперь 4, любой математик вычислит сколько кораблей осталось у него.              - Адмирал, — негромко сказал начальник штаба. На этот раз без паники. Это было хуже паники: осторожность человека, который уже знает ответ, но не хочет произносить его первым. — Если мы продолжим в том же режиме, через десять-пятнадцать минут мы потеряем ещё не меньше трети.              - Через десять минут, — очень тихо ответил Биттенфельд, — у нас может не остаться и этого строя. Хотя у нас вообще может не остаться кораблей. Чудо что мы еще держимся.              Он впервые произнёс это вслух.              Биттенфельд не боялся смерти. Самой мысли о собственной гибели было недостаточно, чтобы поколебать его хотя бы на волос. Он бы повёл корабль на таран, если бы от этого зависела победа Лоэнграмма. Он бы умер с удовольствием, если бы этим можно было купить графу ещё один выигранный бой. Но вот чего он не мог принять — так это того, что его собственная ярость уже начала пожирать не врага, а его людей.              Он дал себя выманить. Это было его поражение. Но превратить его в массовую казнь — было бы уже преступлением.              На экране впереди Бородин по-прежнему держал фронт. В этом не было какой-то красоты, просто и надёжно, как закрытая дверь. Позади Армитеж сжимала кольцо всё теснее. Развернуться всем флотом навстречу ей означало повторить судьбу Шестого флота Союза — сломать ось боя, начать перекрещивать собственные вектора, подставить бок и корму одновременно, а потом смотреть, как из “манёвра” рождается бойня. Нет. Это было бы не решение, а припадок.              - Входящий открытый канал, — сказал связист.              - От кого?              - От вражеского флагмана в тыловом секторе. От коммодора Армитеж.              На мостике никто не шевельнулся. Биттенфельд медленно выпрямился.              - Давайте.              На экране возникло лицо женщины в форме Союза. Спокойное. Слишком спокойное для человека, который только что уничтожил десять тысяч имперских кораблей. За этой спокойной профессиональностью не было ни торжества, ни издёвки. И именно поэтому её слова прозвучали тяжелее любой насмешки. А еще Биттенфельд никогда не встречался с женщиной которая командовала таким большой группировкой флота, разведка ничего по этому поводу не докладывала. Очередной трюк Яна, плюс у неё под началом было 6 тысяч кораблей, это уже уровень контр-адмирала, но она все еще коммодор. Это явно была какая-то ловушка, на женщину контр-адмирала разведка обратила внимания, а тут этого не произошло.              - Вице-адмирал Биттенфельд, командир Черных Копейщиков. Ваш флот окружён. Ваши попытки прорыва остановлены. Дальнейшее сопротивление приведёт лишь к бессмысленной гибели людей. Я предлагаю вам капитуляцию. Немедленно прекратите огонь, заглушите основные батареи и передайте коды опознавания. В этом случае экипажам и уцелевшим кораблям будет гарантирована жизнь в соответствии с законами войны. Вы уже потеряли миллион человек, сохраните жизнь хотя бы 400 тысячам.              На мостике кто-то шумно вдохнул. Биттенфельд не ответил сразу.              Он смотрел на экран, но видел не Армитеж. Он видел свои корабли. То, что от них осталось. Видел те чёрные корпуса, которые шли за ним без оглядки, потому что верили: если уж их ведёт Биттенфельд, бой будет страшным, но не бессмысленным. Видел Лоэнграмма, который дал ему флот не для того, чтобы он угробил его в одной-единственной вспышке упрямства. Видел ту границу, которую ещё можно было не перейти.              Начальник штаба молчал. И все остальные тоже. Они уже понимали, что это та секунда, после которой их адмирал либо спасёт их, либо приговорит.              Биттенфельд медленно выдохнул.              Когда он заговорил, голос его звучал так, будто каждое слово приходилось вырывать из собственной глотки.              - Если я продолжу бой, — сказал он, не отрывая взгляда от экрана, — сколько ещё вы сожжёте?              Армитеж ответила сразу:              - Всех, кого не успеет сдаться мне сам.              Это была не угроза. Просто констатация факта. Армитеж так же предлагал капитуляцию потому что Бородин раззадорил Биттенфельда, тут просто психология. Бородин оскорблял Биттенфельда, Армитеж просто победила, так что не будет никакого урона чести сдаться ей. Хотя это явно будет уникальное событие – никогда еще имперский адмирал не сдавался женщине. А женщина-военная никогда не принимала сдачу от вице-адмирала Имперского Флота.              Биттенфельд коротко закрыл глаза.              Потом открыл — и впервые за весь бой на его лице появилось не бешенство, а усталость. Такая, которую не даёт ни марш, ни рана, ни бессонница. Только ответственность.              - Чёрт бы вас побрал, — произнёс он почти шёпотом, но без ненависти к собеседнице. Скорее — к самому себе.              Он повернулся к штабу.              - Передать по всему флоту... — начал он и запнулся на долю секунды. Потом договорил уже жёстко, потому что иначе не смог бы: — Прекратить огонь. Всем кораблям. Повторяю: прекратить огонь. Заглушить главные батареи. Подготовить коды капитуляции.              На мостике никто не пошевелился.              - Это приказ! — рявкнул он так, что люди вздрогнули и тут же бросились выполнять.              Связисты заработали одновременно, будто только и ждали, что за них наконец решат. Один за другим по остаткам имперского строя пошли команды прекращения огня. На тактическом экране вспышки начали редеть — сначала неуверенно, с последними запоздалыми залпами, потом всё заметнее. Четыре тысячи уцелевших кораблей Чёрных Копейщиков, искалеченных, окружённых, загнанных в угол, но всё ещё живых, начали гасить свои батареи.              Биттенфельд снова повернулся к экрану.              - Я сдаю флот, — сказал он Армитеж. — Не потому, что вы меня сломали. А потому, что я не стану добивать своих людей ради собственной гордости.              Армитеж кивнула — коротко, по-военному.              - Принято, адмирал. Передавайте коды.              Связь погасла.              Несколько секунд на мостике стояла такая тишина, будто сам корабль не знал, что теперь делать с этим внезапным отсутствием смерти.              Потом начальник штаба, не поднимая глаз от консоли, тихо сказал:              - Коды капитуляции переданы. Противник подтверждает приём.              Биттенфельд опустился в кресло медленно, как человек, который за один бой постарел сильнее, чем за многие предыдущие годы службы.              Он проиграл. Дал себя выманить. Подвёл Лоэнграмма. Потерял десять тысяч кораблей.              Но по крайней мере последние четыре тысячи он не превратил в памятник собственной ярости.              И это было единственным, что ещё можно было спасти.              

***

             Сигнал о то что флот Биттенфельда сдался разнеся по всему полю боя и вызвал шок у всех, кто слышал об этом. Рейнхард фон Лоэнграмм должен был отозвать силы Лютца все из-за этикета и банальной логики.              Дело в том, что если бы флот Лютца бросился вперед, то он бы мог повредить в том числе процессу сдачи что привело бы к бойне, а так Лоэнграмм мог в будущем вернуть своих офицеров, которых он с такой тщательностью собирал по всему Имперскому флоту, битва при Диониссе была одной из самых крупных битв в истории галактики, но это была лишь ОДНА битва, а Лоэнграмм думал наперед, что будет завтра, послезавтра. Битва закончится тем или иным итогом, но нужно было учитывать ряд факторов в том числе и репутацию.              То, что целый флот Империи сдался мотивировал все силы Союза, и вновь флот сдавался 13му флоту, хотя все осознавали, что сдавался Биттенфельд 13му и 12му флотам что провели просто блестящую операцию.              А Лоэнграмму теперь будет тяжелее обвинять аристократов в некомпетентности. Так же произошло реформирование боевых порядков, так же 12й флот и чести 13го вместе с захваченными кораблями Биттенфельда отступили в тыл Союзных сил, обнажая то что было за их спинами – минное поле. Минное поле что покрывало полусферу космоса. Так что они буквально сражались спиной к минному полю, если бы Биттенфельд прорвался, то попал на минное поле, если бы Бородин отступил, то взорвался на своем же минном поле.              Они прошли через заранее оставленные коридоры, 400 тысячи пленных перевели на специальные транспортные суда, а так же на госпитальные суда. Так как на некоторое время в этом секторе бой замер, 13й и 12й флоты смогли провести поисково-спасательные мероприятия, от чего многие имперские солдаты и офицеры выжили.              За что Биттенфельд был благодарен как командующим Союза, так и Лоэнграмму что установил некое подобие негласного перемирия.              За первую стадию боя при Диониссе, стороны в целом понесли равные потери в 10 тысяч кораблей. Только потом Армитеж и Бородин разгромили флот Биттенфельда, так что Империя потеряла 24 тысячи кораблей. Так же спасенные экипажи 13го флота, знакомые с имперскими кораблями пересаживались на корабли, захваченные у Биттенфельда.              Вышло что Биттенфельд пополнил флот Союза, и уже через несколько часов черные быстрые линкоры становились в строй 13го флота, как и группа Армитеж.              У Империи оказалось 86 тысяч кораблей. У Союза 98 тысяч, конечно это было впечатляющим, только Союз даже не думал отходить от своей оборонительной стратегии, даже более закрывшись минным полем, Союз под командованием Бьюкока смог провести ротацию своих передовых подразделений, усилив отдельными эскадрами 12го флота, свои передовые подразделения Эпплтона и Хогвуда, а вот имперцам нельзя было провести ротацию, поэтому они отступили что бы немного отдохнуть, реорганизовать свои силы, и это дало возможность командирам Союза провести совещание.              

***

             - Пока что все идет довольно хорошо. – Офицеры в этот раз устроили телеконференцию, а то адмиралы покидающие свои корабли, пока рядом был противник были бы очень глупыми. Может у союзных адмиралов не было талантов адмиралов Лоэнграмма, но те были на выгодных позициях.              - Пока что. – Ответил Ян, который старался сохранять реализм.              - Верно, где-то есть флот вице-адмирала Кирхайса в 30 тысяч кораблей. – Сказал уже Оберштайн которого подключили к конференции, каждый адмирал смотрел на стену где располагался экран с группой офицеров управления штаба каждого флота.              - Но если Лоэнграмм уберет заслон в лице вице-адмирала Кирхайса мы в случае прорыва сможем сбежать без проблем. – Ответил Бьюкок.              - Да. – Согласился Оберштайн.              - Пойдет ли Лоэнграмм на такой риск? – Спросил Уланфу.              - Возможно. – Это уже говорил Ян. –Пока сражается не сам Лоэнграмм, а его адмиралы, у нас есть шанс. Наполеоновские войны давно доказали, что маршалы — это не Наполеон, даже если они носят его победы на своих знамёнах.              Это была отсылка к Истории, где Ян и брал большинство своих трюков, просто творчески их перерабатывал, так что бы это было эффективным.              - Еще одним не самым лучшим адмиралом Лоэнграмма является Кемпф, можно использовать гиперконцентрации Лоэнграмма на вас адмирал Ян. – Сказал Оберштайн.              Давно было известно в том числе от пленных что граф Лоэнграмм среди своих врагов ценит только адмирала Яна Венли, всех остальных он не ценит так же как своего «заклятого» врага. Значит пока Ян держит центр остальные могли действовать, ведь может Меклингер переброшен куда-то в другое место, а вот будет сражение трех величайших адмиралов Империи – Лоэнграмм, Роенталь, Миттенмайер, если граф ввяжется в тактический бой и утратит общую картину это будет полезно. В этом и был план Оберштайн.              - В таком случае мы должны уничтожить Кемфпа, но он стойкий. – Лефевра сражался с ним на другом фланге, и они обменивались удары, в целом это не было чем-то великим, простая перестрелка, на фланге, и вполне может оказаться, что если перебросить силы на один из флангов можно создать концентрацию сил, на одном участке, как раз из-за минного поля высвободился целый флот.              Ведь пока великие адмиралы будут мутузить друг друга на в центре, просто обычные адмиралы могут победить стандартным способом – у кого больше стволов тот и прав, Бьюкок останется следить за ситуацией, ведь нужно следить за минным полем, его можно было обойти, или взорвать так что обязанность командующего было следить за ситуацией на различных местах. Должен быть кто-то не вмешивался в бой, а внимательно как коршун следил за ситуацией.              - Как Лютц и Валлен. – Это было мнение Эпплтона который сдерживал как раз Лютца, Хогвуд согласился. Пока Аль-Салем и Уланфу «развлекались» с тройкой адмиралов центра они сдерживали средних адмиралов. Повезло уничтожить флот Биттенфельда, но Лоэнграмм должен усилить фланги, ведь через минное поле можно провести рейдовые группы.              Его корабли уже размещали там множество датчиков, ретрансляторов связи и множество очень скоростных кораблей. Ничего не оставалось на волю случая, скорее всего, как раз адмиралы Лоэнграмма собрались на его флагмане что бы обсудить что им делать.              Гибель флота Биттенфельда, и пленение вице-адмирала было событием что ударило по боевому духу всех имперцев.              Сначала они были уверены, что победят ведь, силы Союза отступали по всем фронтам, но это было не более чем ловушка что бы дать генеральное сражение, у флота Союза было в Диониссии своя тайная база куда они отправили множество кораблей снабжения, создали там склад с едой, водой, боеприпасами, и даже минами, в астероидах даже были временные ремонтные доки, где можно было подлатать корабли для последующего боя.              В этом было «забавность» всего похода в Империю, никто не знал, что делает другой. Политики не знали, что делает флот, им хотелось только красивые отчеты и то что они получили 150 миллионов новых граждан, которые смогут разогнать экономику. И самое главное политики питались победными реляциями так же как граждане, Ситоле вообще был удален от этой операции по политическим причинам, командующий флотом Лобос сидел в Изерлоне и даже не знал что делают его подчиненные, начальник Объединенного штаба Гринхилл банально не мог ничем управлять так как должен был быть рядом с Лобосом, а тот решил держать свой флаг на Изерлоне. Командующие флотами творили вообще все что вздумается по сути воюя на свой страх и риск, пользуясь тем что Ян Венли в рамках плана выбил «гибкость в принятии решений», как требование. И его удовлетворили.              Три ветки власти действовали в полном рассинхроне. Впрочем, единство действий Империи не помогало ей, ведь были те кто хотел свалить Рейнхарда фон Лоэнграмма, и весть о сдаче Биттенфельда донеслась и до Одина. Завистники Лоэнграмма стали интриговать, и пытаться убедить Императора что «блондинчика» нужно заменить на кого-то более компетентного.              - Может попробуем кое-что необычное, если не получится ничего страшного, если получится, тогда это снизит потери. – Ян Венли всегда умел думать нестандартно, при этом он видел полную бессмысленность боя в продолжении гибели миллионов людей, и просто хотел вернуть всех домой, ему не важна была всякая честь, и другие глупости, ему важно было как раз сохранить людей. И он предполагал, что Рейнхард фон Лоэнграмм тоже хотел это сделать, ведь увидел, что не сможет без потери минимум половины своего флота если не всего флота победить флот Союза.              

***

      

      Брунгильда. Флагман флота Лоэнграмма.              - Наши позиции надежны. – Сказал Миттенмайер, что некоторое время исполнял обязанности начальника штаба, все потому что Лоэнграмм не смог компетентного человека которому он мог бы доверять.              - Только Биттенфельд сдался. – Ответил Кемпф, подобное присутствовало в воздухе, первый флот что был буквально разгромлен под командованием Рейнхарда фон Лоэнграмма, по сути флот Черных Копейщиков исчез, в этом было что-то нереальное. Они были самыми талантливыми офицерами, что были подняты над обычными аристократами, но тут им было напоминание что они лишь обычные люди и офицеры Союза не читали план Лоэнграмма где они должны проиграть ради величия Новой Галактической Империи.              - Он был в окружении, его бы все равно убили так он сохранил своих людей. – Защитил товарища Миттенмайера. – Если будет какой-то обмен пленными мы сможем достать его и его офицеров из плена.              Пришла информация о гибели нескольких контр-адмиралов, во флоте Биттенфельда, так что сам Биттенфельд, начальник его штаба, и несколько других старших офицеров были ценными, как и солдаты что специализировались на быстрых атаках.              - Кхм. – Кашлянул Роенталь. – При всем уважении, в Галактической Империи есть практика наказывать офицеров что попали в плен.              - Имперские высшие чины должны мне за то, что я не сверг их после потери Изерлона. – Лоэнграмм впервые заговорил. – Так что это можно использовать. Биттенфельд проиграл и показал нам то что мятежники пришли сюда не просто так, они готовились, значит между флотами Союза и их командованием нет координации. Феззан то получает информацию о принятии решений в штабах, а не на передовой. Именно потому что у командующий флотов было совершенно другой план, привел к тому что разведка полностью провалилась, до такой степени что уже нет никакого смысла на них рассчитывать.              Для имперских военачальников такое было не просто непривычно, это было преступлением, по сути сейчас командующие Союза были мятежниками даже с точки зрения своего командования, но как раз эти действия спасли все Вспомогательные силы, и удерживают огромный флот Империи вокруг себя, и небольшие рейдовые эскадры флота Союза начали охоту на корабли снабжения уже Империи. Лоэнграмму тоже нужно большое количество кораблей снабжения. Союз хотя бы сражается вокруг своей базы снабжения, а вот рейхсфлот сражался просто на территории Империи. В сотнях световых лет от ближайших не взорванных пунктов снабжения.              Тактика выжженной земли обернулась против Лоэнграмма, он тоже скован большим количеством транспортных кораблей которые нужно охранять от рейдеров.              Небольшие эскадры по сотне быстроходных кораблей из каждого флота наносили тяжелые удары по коммуникациям, и уже Лоэнграмм должен был выделять силы для охраны своих транспортов.              - В таком случае граф Лоэнграмм мы можем призвать адмирала Кирхайса, и разделив наши силы под вашим и его командованием, смогли бы уничтожить мятежников. – Это предложил Меклингер.              - Это будет опасно. – Не согласился Роенталь, который просчитывал ситуацию дальше ведь их ситуация могла быть довольно опасной. – Все наши силы будут сосредоточены тут, и если мы просто разменяем наш флот, это будет бессмысленный тупик, они в обороне, да у нас будет преимущество в кораблях, но небольшое, а они смогут перейти на следующие линии обороны.              - Тогда что нам делать? – Спросил Лютц. – Ведь нам нужно победить войска мятежников, а у них теперь преимущество по кораблям. Они могут прорваться и уйти в сторону Союза, в сторону адмирала Кирхайса, и тогда он может оказаться против втрое превосходящего противника, и даже при всех его талантах он не сможет победить.              И это правда, без трюков, тотальное преимущество в собственных силах способно Союзу дать возможность уничтожить весь флот. Так же стоило размышлять стратегически – флот актив, верный Лоэнграмму если он его потеряет, тогда его могут отодвинуть на задворки двора. Мюккенбергер явно не поделится флотом своим еще раз. Как и вряд ли будет происходить еще одна мобилизация во флот. Ведь же погибло или было пленено где-то 2 миллиона человек, потеряны 24 тысячи кораблей не говоря уже о тех что были повреждены, как и экономические потери от «похищения» 150 миллионов человек, которые составляли костяк приграничной экономики.              Остается понять, что делать дальше в такой ситуации?              Сейчас они действительно были в патовой ситуации, Оберштайн это знал, Ян Венли это тоже знал поэтому на войне произошло необычное.              - Ваше Превосходительство. – Их прервал капитан корабля. – С нами пытается связаться с «Королевского Тигра», флот мятежников перестали глушить наши частоты.              - Хм, это необычно. – Сказал Лоэнграмм. – На экран.              Сейчас весь выживший флот Биттенфельда использовался Тринадцатым Флотом, значит с ним пытается связаться легендарный Ян Венли.              На огромном голографическом экране появилось изображение, и враги наконец-то встретились друг с другом лично, на столе в позе псевдолотоса сидел Ян Венли, рядом с ним стояла красивая молодая девушка со знаками различия лейтенанта, видимо была его адьютантом. Конечно все имперские военачальники знали, как выглядел Ян Венли разведка все же работала, и достать изображение Яна было не особенно сложно.              - Адмирал Ян Венли. – Приветствовал его Рейнхард фон Лоэнграмм.              - Адмирал флота Галактической Империи Рейнхард фон Лоэнграмм, рад вас приветствовать. Как и всех адмиралов тут. – Он разумеется на изображении видел всех адмиралов что стояли в вокруг кресла Лоэнграмма.              - Так зачем вы со мной связались?              - Как я сказал в прошлую нашу встречу я помню, что в искусстве людей нет ничего выдающегося, так что я от имени всего флота Союза должен сделать вам предложение – давайте закончим бой. Мы уйдем в Союз, вы нас отпустите. Мы отдадим всех захваченных пленных, в том числе вице-адмирала Биттенфельда. Вы показали, что можете победить, так что Союз вряд ли предпримет еще одну попытку атаковать территорию Империи. Думаю мое правительство с контролем над Изерлоном начнет искать мира.              - Вы предлагаете мне имперскому адмиралу отпустить мятежников что покусились на территорию Империи?              - А как мятежники могут покусится на территорию Империи если Империя не признает наше существования? – С вопросом спросил Ян, все адмиралы закатили глаза, это была типичная глупость Имперского Двора, все осознавали, что Союз — это другое государство, но просто считали их мятежниками. И соответственно любая колонизированная мятежниками планета формально принадлежит Империи с точки зрения Империи. Однако есть еще реализм, где есть четкая граница, в итоге еще Рейнхард заметил бред где Изерлон был захвачен «иностранной державой». Двор витиевато пытался извернутся. И сейчас Лоэнграмму нужно делать тоже самое.              Ян в принципе продолжил.              - Каждый из нас потерял достаточно людей, если битва продолжиться, то погибнет еще больше, допустим мы друг друга аннигилируем, не будет никакой пользы ни Империи, ни Союзу, ни вам всем. – Ян специально это упомянул, ведь осознавал, что все адмиралы база власти Лоэнграмма в том числе и Биттенфельд. А если они начнут битву, то Лоэнграмм в самом лучшем для себя сценария сражаясь против Яна потеряет минимум 50% своих войск, и тогда он легко может быть поглощен Мюккенбергером, при этом Мюккенбергер может отправить Лоэнграмма отвоевывать Изерлон, так что бы еще больше кораблей Лоэнграмма просто исчезло. В том числе с его адмиралами. Аристократы тоже начнут интриговать чтобы ослабить его максимально, будущее восстание против Империи будет обреченно на провал.              Именно такие мысли были в головах Лоэнграмма.              - Какие ваши условия?              - Вице-адмирал Кирхайс перестает мешать нам убежать, мы отзываем свои рейдеры, 13й флот остается и передает пленных, после чего мы начинаем двигаться в направлении Изерлонского коридора, а имперские силы движутся за нами в дне пути, чтобы иметь возможность контролировать друг друга.              Предложение было щедрым, два флота не понесли по-настоящему серьезных потерь и могли удерживать свои силы, Лоэнграмм потерял один флот, но может спасти одного адмирала и его людей. При этом с политической точки зрения это был бы проигрыш.              Лоэнграмм потерял больше кораблей чем Союз, но при этом приказ все же был выполнен – Союз покинет территорию Империи.              - Хорошо, я согласен на ваше предложение. – Сказал Рейнхард фон Лоэнграмм. – Мы позволим вам отступить, в обмен на это вы должны покинуть территорию Галактической Империи и отдать всех пленных.              - Понял вас, граф Лоэнграмм.              Очередная встреча между двумя адмиралами окончилась формальной ничьей, они просто не захотели устраивать бойню между собой что бы удовлетворить своей эго. Хотя Лоэнграмм был унижен тем что Ян опять его обставил, но это не меняло то что не стоит губить миллионы людей просто потому что есть гордость.                     

***

             Позднейшие историки нередко называли завершение битвы при Диониссе одним из самых странных итогов большого генерального сражения за всю историю войны между Союзом Свободных Планет и Галактической Империей. Формально ни одна из сторон не могла назвать себя проигравшей полностью. Империя удержала за собой пространство, на которое вторгся противник, и принудила войска Союза к отходу. Союз, в свою очередь, не только избежал окружения и уничтожения, но и сумел нанести Рейхсфлоту тяжёлый урон, разгромив флот Биттенфельда, пополнив собственные силы трофейными кораблями и навязав самому Рейнхарду фон Лоэнграмму то, что по всем внешним признакам напоминало не победу и не поражение, а вооружённое соглашение между двумя измотанными хищниками.              В этом и заключалась необычность Диониссы: обе стороны располагали ещё достаточно большими силами, чтобы продолжать бой, но уже не настолько большими, чтобы делать это без страха за собственное будущее. Ян Вэньли и Александр Бьюкок понимали, что в лобовом столкновении с Лоэнграммом, Миттермайером и Ройенталем даже выигранная позиция могла в считаные часы превратиться в кровавое самоистребление. Сам Лоэнграмм, в свою очередь, слишком хорошо видел, что ещё одна такая победа может оказаться для него политически смертельной. Потеря десятков тысяч кораблей, гибель или пленение ещё нескольких верных ему адмиралов и истощение собственного флота ради одного тактического триумфа означали бы, что в Один он вернётся не победителем, а человеком, слишком дорого купившим право доложить о выполненном приказе.              Потому-то и родилось то, что впоследствии некоторые мемуаристы Империи с плохо скрываемым раздражением называли «диониссийским перемирием», а более хладнокровные исследователи — «временным совпадением рациональных интересов». Союз начинал отход к Изерлонскому коридору, возвращая пленных и отзывая рейдерские группы. Лоэнграмм же брал на себя обязательство не наносить удара в спину отступающему врагу и держать свои основные силы на расстоянии примерно одного дня пути, сохраняя контроль, но не превращая отход в резню. Оба флота, не доверяя друг другу ни на йоту, фактически сопровождали друг друга сквозь Империю: Союз — как тот, кто должен был уйти, Империя — как тот, кто следил, чтобы он действительно уходил. В менее трагическую эпоху это можно было бы даже назвать образцом взаимной военной вежливости. Но в ту эпоху подобное выглядело почти кощунственно.              И всё же именно это спасло миллионы жизней.              Имперские корабли шли следом за силами Союза, не приближаясь настолько, чтобы спровоцировать новый бой, но и не отдаляясь, чтобы не позволить Яну внезапно изменить решение. Союзные флоты, в свою очередь, отходили медленно, в строгом порядке, словно признавая: да, они не победили Империю, но и не дали ей уничтожить себя. На отдельных участках даже происходили сцены, которые до Диониссы сочли бы невозможными. Во время кратких остановок для передачи пленных и распределения раненых обе стороны почти одновременно проводили поисково-спасательные работы в одном и том же пространстве. Имперцы вытаскивали из разрушенных отсеков своих, союзники — чужих; иногда различить, кто именно помог выжить тому или иному экипажу, становилось попросту невозможно. Сам Биттенфельд позже признавал, что в те дни впервые увидел в противнике не «мятежников», а людей, которые, как и его собственный флот, устали от бессмысленного умножения мёртвых.              Но если для Яна Вэньли Дионисса стала ещё одним доказательством того, что иногда лучшая победа — это своевременно остановленная бойня, то для Рейнхарда фон Лоэнграмма эти несколько дней оказались лишь краткой передышкой между одной войной и другой, гораздо более важной.              Утром 3 декабря 796 года Универсального календаря на «Брунгильду» пришло сообщение, мгновенно изменившее весь смысл происходящего. Кайзер Фридрих IV умер во сне от сердечного приступа.              Для любого другого адмирала подобная новость, возможно, означала бы лишь необходимость приостановить операцию и дождаться указаний двора. Для Лоэнграмма она означала гораздо больше: окно власти открылось — и могло захлопнуться в любой момент.              С этого мгновения отступающий флот Союза перестал быть его главной проблемой.              Наследование трона, борьба за регентство, расстановка сил при дворе, старые аристократические кланы, которые ещё вчера только завидовали молодому графу, а теперь могли попытаться его уничтожить, — всё это внезапно стало несоизмеримо важнее, чем измученный, но всё ещё опасный Ян Вэньли, уходящий к Изерлону. Лоэнграмм был слишком умен, чтобы не понять простой вещи: в такие дни власть в Империи захватывают не те, кто лучше всех сражается на окраинах государства, а те, кто первым успевает вернуться в его сердце.              И именно здесь Дионисса показала ещё одно своё значение.              Если бы Лоэнграмм в последние часы битвы поддался ярости, тщеславию или одному только желанию раздавить Яна любой ценой, история Галактической Империи, вероятно, пошла бы совсем иным путём. Он мог бы одержать более полную тактическую победу. Он мог бы, возможно, нанести Союзу ещё более тяжёлое поражение. Но расплатой за это стало бы истощение его собственного флота — того самого флота, который составлял не просто военную силу, а политическую опору всей его будущей борьбы. Вернись он в Один с полумёртвыми эскадрами, без части ближайших адмиралов, с флотом, измотанным и прореженным до предела, — и даже его блеск не защитил бы его от двора. Его бы похвалили. Его бы наградили. А затем, вероятнее всего, изящно отодвинули бы в сторону более «удобные» для старой системы люди.              В этом смысле его решение не добивать Союз при Диониссе оказалось не слабостью, а прозорливостью.              Получив известие о смерти Фридриха IV, Лоэнграмм почти сразу свернул всякую видимость долгого сопровождения. Контроль за отходом Союза был сокращён до необходимого минимума, а внимание самого графа окончательно переместилось с Ян Вэньли на Один. Война с внешним врагом, не завершённая, но временно отложенная, уступала место борьбе за саму Империю. Кирхайс, Миттермайер, Ройенталь, Меклингер и прочие адмиралы очень быстро поняли: с этого дня каждый час, потраченный на преследование Яна, может обернуться потерянным днём в столице, а потерянный день в столице иногда стоит больше, чем выигранное сражение на границе.              Так завершилась Дионисса — не триумфом, не разгромом, а редким для своей эпохи проявлением холодного разума. Союз ушёл, избежав уничтожения и сохранив основу своих сил. Империя осталась хозяином пространства, но заплатила за это слишком большую цену, чтобы продолжать настаивать на добивании противника. А Рейнхард фон Лоэнграмм, который ещё накануне был главным полководцем Империи в поле, в одно утро понял, что отныне ему предстоит сражаться уже не только за победу над Союзом, но и за право стать хозяином самой Галактической Империи.              И если битва при Диониссе не решила войну между двумя державами, то она, несомненно, помогла решить, кто именно будет вести Империю в следующую эпоху.