Легенда о Чудотворце

             В начале июля Зигфриду Кирхайсу, командовавшему отдельным флотом, которому было поручено взять под контроль пограничные системы, был отправлен приказ.              Кирхайс получил официальное разрешение действовать на оккупированных территориях по своему усмотрению. Некоторые, в шутку, даже стали называть его «королём дальнего болота», хотя, разумеется, только за глаза.              Опираясь на полную поддержку молодого главнокомандующего, рыжеволосый адмирал усердно трудился, чтобы подчинить себе пограничье. Несмотря на то, что крупномасштабных битв не было, он великолепно проявил себя более чем в шестидесяти небольших сражения. Управлять захваченными планетами Кирхайс разрешал самим гражданам этих планет, делая при этом всё возможное для обеспечения безопасности. Его строгий запрет на грабежи отличал его ото всех других командиров и произвёл большое впечатление на население.              Именно это и стало основной причиной, почему Рейнхард поставил перед ним такую задачу.              Прочитав новый приказ, Кирхайс вызвал двух своих подчинённых, вице-адмиралов Августа Самуэля Валена и Корнелиуса Лутца.              Они были старше его, хотя в этом и не было ничего удивительного – ни в Империи, ни в Союзе невозможно было отыскать ни одного адмирала моложе Рейнхарда и Кирхайса.              - Что-то случилось, командующий?              - Прошу прощения, но я получил приказы для нас от маркиза Лоэнграмма, – несмотря на своё высокое положение, Кирхайс всегда уважительно обращался со старшими. – Из-за разногласий между ним и герцогом Брауншвейгом, маркиз Литенхайм в данный момент направляется в нашу сторону с флотом из пятидесяти тысяч кораблей. Формальной причиной является возвращение пограничных звёздных систем, можно смело утверждать, что это лишь прикрытие для фракционной борьбы. Нам приказано перехватить и уничтожить этот флот.              Валену и Лутцу стало не по себе. Им впервые предстояла встреча с таким многочисленным противником в этой гражданской войне.              Были также получены важные разведданные о том, что силы Литтенхайма оккупировали систему Кифейзера и крепость Гармиш в ней, сделав её базой для своих операций.              Однако ни Рейнхард, ни Зигфрид не знали всей подоплеки того что произошло.              После побед дворяне стали слишком наглыми и глупыми, они повторяли ошибку Союза Свободных Планет – если Меркатц и Фаренхайт могут «гонять палкой простолюдинов», то и у них так получится. И в такой ситуации, когда все считали, что победа у них в кармане стали обращать внимание на то что Фаренхайт слишком сильно возвысился, по сути он был адмиралом флота, и стал популярным.              Так же обострилась вражда между Литенхеймом и Брауншвейгом, так как они с трудом могли терпеть друг друга, ведь по сути они были будущими врагами, и должны были беречь свои силы и стяжаться популярность как раз для будущей войны. Литенхейм несмотря на то что был привилегированным аристократическим дегенератом, был не полным дураком. Он понимал – у Брауншвейга есть Меркатц, а вот у Литенхейма нет никого кто мог бы вести его войска, поэтому он и продавил возвышение Фаренхайта до адмирала, что очень сильно не понравилось Брауншвейгу, и у них стали происходить словесные стычки.              Как итог Литенхейма отрядили сражаться с флотом Кирхайса и возврата пограничных колоний. Тут проявил свой талант подколодной змеи Оберштайн, грамотно играя на противоречиях двух людей. Он встретился с Литенхеймом что бы рассказать тоже самое что и Брауншвейгу, о том, что он по сути агент Союза, и направлен сюда что бы поддержать союз аристократов против Лоэнграмма, и про то какие договоренности у Брауншвейга с Яном Венли (о которых Ян Венли вообще не был в курсе).              - Герцог Брауншвейг хочет вашей смерти, как и вы его. Только этот приказ замаскированная попытка убийства. – Спокойно сказал Оберштайн.              - В каком смысле?              - Вы не военный, вы политик, да у вас есть Фаренхайт, но даже ему будет трудно управлять флотом в 50 тысяч кораблей, а против вас будет 3 опытных адмирала, в частности адмирал Кирхайс не уступает, а в чем-то превосходит Лоэнграмма. Брауншвейг прекрасно это знает, и об вашей неопытности как командира. Почему тогда он сам лично не командует флотами, а вам лично поручает сражение против опытного врага – он хочет вашей смерти. – Оберштайн был спокоен, в крайнем случае его застрелят. – Вам следует заручится поддержкой людей, которые ранее советовали Брауншвейгу куда более решительные действия, но были отвергнутыми. Вы способны их возвысить.              Оберштайн говорил об Фаллнере и Штайнере, что как раз хотят действовать вместе с ним, соответственно он предлагает свои услуги.              - И какова ваша цель?              - Что бы вы оба были живы, и ни одна из сторон не получила слишком существенного преимущества, впрочем, я могу пересмотреть это утверждение. Но я вполне уверен, что вас планируют убить, ведь сам герцог не ходит в походы окружен личной охраной, а вам предлагает путешествовать на корабле. Он вполне может подкупить капитана корабля что нанесет вам удар в тыл, когда вы не будете готовы.              - Да, это в стиле Брауншвейга, как с Рентебергом. – Оберштайн не стал говорить, что вся операция на Рентеберге это его рук дело. А Брауншвейг просто присвоил всю славу, только Оберштайн умел держать язык за зубами так что даже слухов о его деятельности не было.              Как итог Брауншвейг думал, что Оберштайн интригует против Литенхейма, а Литенхейм думал точно так же. Вроде бы у таких могущественных родов должна быть мощная разведка, и их не должен водить за нос какой-то Оберштайн. Да, раньше было именно так, но со временем за 500 лет самомнение аристократов разрасталось, и доходило до смешного что они разгоняли собственные разведывательные аппараты, и приближали подхалимов, которые ничего не смыслили в управлении. Качество самих интриг становилось все хуже и хуже.              Никаких «планов внутри планов», не было и в помине, простое линейное мышление, и довольно бесхитростное, все из-за снижения качества человеческого материала. Поэтому с точки зрения Оберштайна Империя не могла больше править человечеством, ведь… они думают, что имеют на него рычаг давления. Что в любом момент могут его прикончить объявив шпионом Союза, только так они попадают в ловушку.              Так же Оберштайн не просил личные войска и находился при штабах, это успокаивало всех заинтересованных сторон. Было бы хуже попроси он хотя бы 1 тысяч кораблей, но штабисты не выглядят опасными, аристократы их вообще чуть ли не бухгалтерами считают, которые мешают развивать наступления как в легендах, так что бы 100 тысяч кораблей и всех снесли. А штабисты напоминают, что людям хочется есть и нужно сделать склады.              Высшая аристократия разлагается так же как и разлагалась в 17м-18м веках. Когда аристократия даже не была в курсе как выглядят деньги. Разумеется, высшая, мелкая аристократия то знала как выглядят деньги потому что им их постоянно не хватало.              Почему же аристократия не была свергнута?              Все из-за технологий, а именно флота. Пока аристократ оплачивает свои силы безопасности и содержит космический флот народ останется крепостными.              В прошлом аристократия не могла настолько деградировать, просто потому что её бы снесла куда более многочисленная толпа, и различные другие интересанты в лице других стран, так что деградировать до уровня кардинала Луи Рене Эдуарда де Рогана могли только некоторые аристократы. А тут что Брауншвейг, что Литенхейм практически еще более оторваны от реальности чем кардинал Роган, а он содержал графа Каллисто, был уверен, что у него роман с королевой (хотя это было не так), и являясь дипломатом в Австрии рассказывал похабные истории об своей королеве… которая была принцессой Австрийской.              Оторванность от реальности максимальная, и теперь у примерно таких людей в руках флот в 130 тысяч кораблей. И номинальная власть над 35 миллиардами подданных.              И то что Оберштайн их дурачил им самим считалось верхом некомпетентности их как правителей Империи.              Те разучились определять угрозу которая не ведет себя как привычная угроза – например армия, флот, титул. Они очень всполошились из-за титула маркиза у Лоэнграмма, но тому на него совершенно наплевать, он власть потому что может взять власть. А не из-за титула, ошибка восприятия.              

***

             Флагман Фаренхайта.              - Адмирал Кирхайс хочет навязать нам генеральное сражение. – Указала Фаренхайт, своим офицерам, которые номинально были его, ядро его сил это 15 тысяч кораблей которые нормально могут выполнять приказы и следовать его доктрине остальные 35 тысяч, это силы аристократов и Литенхейма, которые больше напоминают какую-то вольницу чем армию, и поэтому он поставил над ними людей которые рекомендовал Оберштайн, как минимум потому что Оберштайн не хочет проигрывать, а аристократы судя по их действиям очень хотят.              - Оборонительная формация много мин, заставить его использовать направленные генераторы Зефьена, для подрыва минных полей, постепенно отступление, постоянное ротирование своих подразделений, при этом дать аристократам немного пострелять и потом отводить их силы, для пополнения боеприпасов, и сохранять костяк собственных сил. – Оберштайн предоставил Феллнеру и Штайнеру свои планы которые спланировал вместе с Яном Венли другое дело как это будут реализовывать крайне недисциплинированные исполнители. – Даже при преимуществе в 10 тысяч кораблей, существенное значение будут иметь только навыки адмирала Кирхайса, Лютца и Валлена, которые превосходят наши.              Фаренхайт действительно мог признать, что Кирхайс лучше него, вот столкнутся с Лютцом и Валленом самостоятельно он не боялся, но они были не одни. По сути ему предлагали сражаться с военным гением который может видеть картину на несколько шагов вперед.              - Я бы мог предложить расколоться на 50 небольших флотилий, и тогда бы Кирхайсу пришлось бы сделать тоже самое, ведь мы полетим к планетам которые он контролировал и пообещал безопасность. – Предложил Феллнер.              - Логистика и Литенхейм. – Указал Ференхайт. – Он не позволит сделать нечто такое, ему тоже хочется генеральное сражение.              Когда вмешивалась политика все уже было бессильно. Логика была полностью уничтожена.              - Наша цель нанести урон противнику хотя бы на уровне 10-15 тысяч уничтоженных и поврежденных кораблей. – Оберштайн был жесток к ситуации в которой они оказались, войска Фаренхайта не смогут нанести большего урона, об победе речи не шло. Это была не трусость, просто здравый расчет, которые было бы трудно игнорировать. У них есть в рукаве парочку трюков, которые можно использовать, только Кирхайс и это сможет купировать просто за счет того, что он довольно талантливый военачальник.              - Что с Литенхеймом, он вряд ли позволит нам отступить.              Оберштайн не видел никакой проблемы с маркизом ведь можно было его просто уничтожить, благо Брауншвейг постарается это сделать по план что предоставил Пауль, и тогда войска в пограничье попадут под контроль Фаренхайта и тот получит полную свободу действий и сможет реализовать некую форму рейдовой войны, когда будут «кошмариться» планеты. Кирхайсу будет нанесен шах, это не будет матом, просто сложная ситуация для обоих сторон, с тем что бы они буквально питались грабя планеты. И разумеется с тактикой выжженной земли с разрушением логистики уже для войск Кирхайса, Лоэнграмм хотел превратить армию Союза в толпу оборванцев и пиратов, так и его войска могут превратится в ту же толпу оборванцев.              Брауншвейгу будет плевать на дальние колонии, и он легко отдаст приказ спалить все, и если так подумать, то толпу глупых дворян можно переориентировать как раз на тактику – взрывать склады, опустошать склады с продовольствием, и так далее. Те будут просто отличными пиратами в этом Оберштайн не сомневался.              Главное, чтобы Фаренхайт и сам Оберштайн не имели к этому отношение, а приказ будет исходить от Брауншвейга. Это нанесет колоссальный урон экономике. Впрочем, урон экономике уже идет с двух сторон погибло более 5 миллионов человек. И это только начало. Потери могут достигнуть и 20 миллионов, только со стороны аристократов, Лоэнграмм все же сможет контролировать приемлемый уровень потерь, так что вполне возможно, что Империя в результате этой войны потеряет 35 миллионов человек. После этого ей будет не до Союза.              - Он скоро перестанет быть хоть какой-то существенной проблемой, так что стоит разрабатывать план не оглядываясь на его мнение.              Для большинство военных это значило то что Лихтенхейма уже приговорили, и это было типичным для любой аристократической клики убивать друг друга на постоянной основе.              Но они даже не понимали насколько далеко это зайдет.              

***

              Планета Один. Ноэ Сан Сусси.              Из тёмного жерла потайного хода один за другим вышли пять человек. Они были одеты не как придворные заговорщики из старых романов, а как люди, пришедшие делать грязную и быструю работу: лёгкая броня, приборы ночного зрения, глушители, узкие заряды для вскрытия дверей, короткие карабины, удобные для боя в коридорах. Всё в них говорило не о верности династии, а о заранее спланированном убийстве.              Когда-то этот ход строили не для таких ночей. Один из предков графа Ландсберга, ещё при ранних Голденбаумах, добился права знать о секретном туннеле, ведущем из дворца прямо в город. Тогда это казалось высшей честью, знаком особого доверия короны. Спустя столетия честь выродилась в семейную легенду, легенда — в романтическую глупость, а глупость — в смертный приговор. Ландсберг, возвышенный дурак, всё ещё воображал себя рыцарем дома Голденбаумов и потому рассказал о ходе тем, кто давно уже не собирался спасать династию, а лишь искал способ убить её так, чтобы виноватым остался кто-то другой.              Сам Ландсберг этой ошибки не пережил. Его отряд отправили против Биттенфельда, и назад он, разумеется, не вернулся.              Но тайна прохода пережила его.              Ноэ Сан-Сусси умирал не от штурма, а от заброшенности. Лоэнграмм оставил на Одине слишком мало войск, чтобы наполнить жизнью каждый коридор огромного дворцового лабиринта, а Лихтенладе было попросту безразлично, в каком именно запустении живёт пятилетняя марионетка, пока на документах можно было ставить императорскую печать. Слуг разогнали, половина залов стояла тёмной, в покоях гуляло эхо, и только кое-где ещё теплилась та пустая, выморочная роскошь, которая особенно страшна именно тогда, когда в ней больше никто не живёт по-настоящему.              А ведь в этих полутёмных покоях спал не просто ребёнок.              Там спал Император.              И если этой ночью он умрёт, то вместе с ним умрёт и та законность, которой пока ещё прикрывался Лоэнграмм.              Пять теней скользнули вглубь Ноэ Сан-Сусси, и дворец принял их почти безразлично.              Когда-то этот лабиринт был сердцем Империи. Здесь шуршали шелка, звучали шаги тысяч слуг, лились прошения, интриги, приказы, музыка и ложь. Теперь же он напоминал роскошный склеп, из которого вынули жизнь, но оставили позолоту. В полутёмных коридорах стоял холодный воздух. Огромные зеркала отражали пустоту. На мраморных плитах копилась пыль там, где прежде её стирали по несколько раз в день. Даже свет здесь казался не живым, а остаточным — будто лампы светили по привычке, не понимая, что им уже давно не для кого стараться.              Во главе группы шёл человек в маске и с коротким автоматическим карабином, удобным для стрельбы в тесных помещениях. На левом плече у него был закреплён тонкий резак, на поясе — два пакета направленного заряда и пистолет с глушителем. За ним двигались ещё четверо — двое вели сенсорный скан, один нёс контейнер с подготовленными документами и печатями, последний отвечал за связь.              Убийцы использовали пулевое оружие, несмотря на то что энергетическое оружие не издает никакого звука, у него сильная засветка и это можно обнаружить так что профессионалы избрали что-то куда более примитивное, однако с меньшей заметностью.              Они не были фанатиками и не были рыцарями. В этом и заключалась главная разница между старыми романами о спасении династии и реальной политикой Империи. Романтики умирали на полях сражений, как Альфред фон Ландсберг. Выживали те, кто умел понимать простую вещь: не всегда важно, кто убил, важнее, кого обвинят первым.              Первый пост охраны встретился им на пересечении двух коридоров.              Гвардейцев было только двое, и оба выглядели не как воины, охраняющие императора, а как люди, сосланные стеречь ненужный символ. Один сидел на узкой скамье, второй стоял, лениво опираясь плечом о колонну. Они даже не сразу подняли головы на звук шагов — настолько дворец уже привык к своей мёртвой тишине.              - Пароль, — произнёс стоящий, когда незнакомцы подошли ближе.              Ответом стал негромкий сухой хлопок.              Первая пуля вошла ему прямо под левый глаз. Вторая — сидящему в горло, прежде чем тот успел вскочить. Оба умерли почти беззвучно, лишь один коротко ударился затылком о камень.              - Оттащить, — тихо приказал старший.              Тела унесли в нишу за тяжёлой драпировкой, где раньше, вероятно, стояли вазы или дежурили лакеи. Кровь стёрли специальной пеной. Всё заняло меньше минуты.              Они пошли дальше.              Чем ближе был внутренний жилой сектор, тем сильнее чувствовалось общее запустение. Здесь ещё оставались следы того, что во дворце продолжают жить: какой-то детский мяч, забытый у стены; тележка с бельём, которую никто не удосужился убрать; слабый запах подогретого молока и лекарств. Но всё это лишь подчёркивало, насколько нелепо выглядела императорская резиденция, где больше не было двора, а был только ребёнок, которому даже не позволяли быть ребёнком.              - Направо, — шепнул один из группы, сверившись с планшетом. — Там малая лестница, потом западный коридор. Покои охраны и детское крыло.              Они свернули.              На лестнице пришлось убить ещё одного человека — немолодого унтер-офицера, который, в отличие от двоих предыдущих, успел понять, что перед ним не свои. Он даже поднял руку к кобуре, но нож вошёл ему под нижнюю челюсть раньше, чем он смог крикнуть. Его уложили аккуратно, почти почтительно. У него были усталые глаза человека, который, возможно, сам презирал всё, что охранял, но продолжал служить просто потому, что давно разучился жить иначе.              Детское крыло оказалось почти не заперто.              Это тоже было в духе новой власти. Мальчика охраняли как знак, а не как человека. За дверями стояли замки, но слабые. В коридоре дежурили лишь двое. Один листал что-то на экранчике текстового передатчика, второй спал сидя. Их убили ещё проще, чем предыдущих.              За следующей дверью обнаружилась старая женщина — вероятно, няня или смотрительница. Она сидела в маленькой комнате при покоях, штопая что-то при слабом свете лампы. Подняв голову, она увидела в дверях людей в броне и не успела даже испугаться по-настоящему — лишь растерянно раскрыла рот, как человек, которому всё ещё кажется, что сейчас объяснят ошибку.              Её убили выстрелом в висок.              - Лишний свидетель, — бросил старший, даже не глядя на упавшее тело.              Теперь оставалась последняя дверь.              У неё стояли все пятеро, и никто не спешил прикоснуться к замку. Не потому что было страшно сорвать операцию — с этим как раз всё было просто. Страшно было сделать следующий шаг и увидеть, что вся политическая логика Империи в итоге упёрлась в кровать, на которой спит ребёнок.              Один из людей сзади тихо сказал:              - Мы ещё можем...              Старший не обернулся.              - Нет, не можем.              - Это пятилетний мальчик.              - Это император, — жёстко поправил его старший. — И пока он жив, он может стать знаменем для любого, кто захочет выбить у герцога почву из-под ног. Ты хочешь, чтобы завтра половина знати кричала о верности законному императору, а не о мести за него?              Тот промолчал.              - Мы не убиваем ребёнка, — продолжил старший после короткой паузы. — Мы убираем печать, которой пользуется Лоэнграмм. Запомни это, если хочешь сохранить рассудок.              Дверь открыли медленно.              Комната была удивительно скромной для императорской спальни. Не бедной — Империя не умела быть бедной даже в мелочах, — но странно опустевшей. Широкая кровать под лёгким пологом, два шкафа, столик, расставленные игрушки, которые никто не убрал. У стены стоял ночник, отбрасывавший тёплый круг света на пол. В этом свете было видно маленькую фигурку под одеялом.              Пятилетний мальчик спал, поджав руку к щеке.              На столике рядом лежала книга с яркими картинками. У кровати сидел деревянный конь. На спинке кресла висел детский халат.              На несколько секунд никто из вошедших не двигался.              Даже старший почувствовал что-то вроде холодного укола. Не жалость — нет, не совсем. Скорее раздражение от того, что политика опять требует самой грязной формы мужества: не красивого боя, не смелого приказа, а способности убить того, кто не может даже понять, за что именно его убивают.              - Делай, — сказал он.              Но тот, кому это было сказано, медлил.              - Делай, — повторил старший уже тише. — Или я сделаю сам, а потом расскажу, что ты дрогнул.              Этого оказалось достаточно.              Человек подошёл к кровати. Его рука на секунду зависла над ребёнком, будто тот ещё надеялся, что можно будет как-то сократить расстояние между убийством и необходимостью назвать его убийством. Потом он выдохнул, поднял пистолет и выстрелил один раз — точно, почти профессионально, в голову.              Звук в закрытой комнате показался неожиданно громким.              Мальчик даже не проснулся толком. Всё кончилось мгновенно.              Кто-то из группы выругался сквозь зубы.              Старший уже работал дальше.              - Второй этап, — бросил он. — Быстро.              Они двигались теперь без пауз и сомнений, потому что после первого шага всё остальное становилось ремеслом.              На постель положили лист с коротким приказом, отпечатанным заранее на типовом бланке внутренней службы: формулировки были жёсткие, но достаточно расплывчатые, чтобы их можно было трактовать как приказ о “переводе объекта под иной режим содержания”. Смысл был не в том, чтобы он выдержал настоящее расследование — настоящего расследования никто и не собирался допускать. Смысл был в том, чтобы в первые часы шока те, кому нужно, увидели знакомые канцелярские формы и знакомую печать.              На пол у кровати бросили оружие одного из убитых гвардейцев из гарнизона Лоэнграмма.              Потом убили ещё двух охранников в соседнем коридоре так, чтобы это выглядело как зачистка свидетелей изнутри. Один из нападавших специально выстрелил в стену под неправильным углом, оставив след, который позже должно было быть легко связать с хаотичной внутренней перестрелкой.              Старую няню перетащили ближе к двери детской комнаты, чтобы казалось, будто она пыталась помешать кому-то из дворцовой стражи.              - Связь, — сказал старший.              Человек с контейнером открыл его и достал компактный передатчик.              - Канал готов.              - Передавай пакет немедленно. На все точки.              Пакет состоял из трёх частей.              Первой шёл короткий кодированный сигнал для людей Брауншвейга: “Печать разбита”.              Второй — уже подготовленный текст, который должен был начать расползаться по нужным кругам знати и прессы: малолетний император убит в собственной спальне, при дворцовой охране Лоэнграмма, при фактическом попустительстве Лихтенладе.              Третьей — черновик манифеста, который следовало опубликовать сразу после первых слухов: Лоэнграмм, не довольствуясь узурпацией военной власти, пролил кровь законного государя; следовательно, отныне он не защитник Империи, а её осквернитель.              Только после этого старший позволил себе ещё раз взглянуть на кровать.              Мальчик лежал почти так же, как раньше, только вся комната уже была иной. Детство из неё вынули одним выстрелом, а вместо него впустили историю — ту её форму, которая строится не на праве, а на том, кто первым назовёт преступление чужим именем.              - Уходим, — сказал он.              Они двинулись обратно тем же путём, оставляя за собой не просто труп, а новую политическую реальность.              В коридорах Ноэ Сан-Сусси по-прежнему стояла тишина. Дворец всё ещё выглядел сонным и заброшенным, словно ничего не случилось. Но теперь это была ложь уже другого рода. Не пустота после ухода двора, а пауза между выстрелом и криком.              Где-то далеко, в другом конце дворца, ещё не знали, что император мёртв.              Где-то в штабе Лоэнграмма ещё не знали, что в эту самую минуту на него уже летит обвинение в регициде.              А ещё дальше, среди аристократии Липпштадтского Союза, были люди, которые через несколько часов начнут говорить о святотатстве, о долге, о верности династии, о кровавой руке узурпатора — и никто из них не упомянет, что саму эту руку в темноте направляли совсем другие люди.              Когда пятеро вновь скрылись в жерле тайного прохода, старший задержался на секунду и оглянулся назад.              За его спиной умирала не просто одна ветвь династии.              Умирал последний удобный символ, которым ещё можно было прикрывать легальность нового порядка.              А впереди уже начиналась другая битва — за то, кто первым объяснит Империи, что именно произошло этой ночью.              

***

             Сообщение о смерти Императора Эрвина Йозефа пришло в крепость Гармиш когда Фаренхайт уже сражался с Зигфридом Кирхайсом, и маркиз Лихтенхейм предавался пьянству и смотрел на тактический экран и просто кричал на него.              - Куда он перемещает свои корабли! Что за дурак! – Лихтенхейм вообще не понимал, что делал Фаренхайт и это его раздражало, он считал, что даже сама битва выставляет его идиотом. А признать себя глупцом он считает чем-то невозможным вот просто и ругался, когда же к нему пришло сообщение о том, что Эрвин Йозеф мертв, а Брауншвейг хочет объявить свою дочь Императрицей маркиз рассвирепел.              Тот сразу же понял, что это все дело рук Брауншвейга, это он убил Императора, он отрядил его на границу, что бы Литенхейм не мог заручиться поддержкой аристократов, и по сути идеально разыграл свои карты, сейчас маркизу нужно будет быстро вернуться обратно в крепость Гаесбург, чтобы потребовать у Брауншвейга объяснений что вообще происходит, и как это понимать.              - Быстро свяжись с Фаренхайтом! – Приказал маркиз. – Нам нужно уходить пусть этот рыжий ублюдок забирает все! Я должен связаться с Брауншвейгом! Я должен прибыть обратно и заручиться поддержкой собственных подданных.              Офицеры стали бегать выполняя приказ, но тут охрана на своих визорах вдруг обнаружила что-то невозможное – Зеффир Частицы, то что используется в войне.              - Зефир Частицы!!! – Прокричал начальник охраны, незаметный техник активировал ручку-зажигалку, и тут же весь командный пункт взорвался.              Оберштайн научил Брауншвейга одному важному навыку – аристократы не замечают мелких людей, только мелкие люди очень любят свои семьи. Найди семью солдата и уже обладаешь властью над ним, нужно представить два варианта – звание рыцаря для семьи и щедрая компенсация для «героя» или обвинение в преступлении против трона, с уничтожением всей генетической линии.              Так можно легко находить самоубийц, которые готовы совершить суицид просто ради защиты своей семьи, и Брауншвейг воспользовался таким способом, все реализовал Айнсбах, ведь знал, что за офицеры и техники будут служить в крепости Гармиш, так что им относительно легко удалось убить Лихтенхейма.              Оберштайн же на корабле Фаренхайта спокойно смотрел на взрыв, еще некоторое время им никто не будет мешать, и теперь всеми войсками в секторе командует Фаренхайт. Идеально разыгранная партия, и самое главное никто не будет отдавать глупые приказы.              Оберштайн методично выполняет обещание, данное самому себе давным-давно – уничтожить династию Гольденбаумов, остается только Брауншвейг и его семья. После его смерти больше не будет никакой династии Гольденбаумов, просто исчезнут все они.              Ян Венли может быть недоволен таким сценарием, но он узнает об этом гораздо позже, когда все будет решено. Нужно методично уничтожить всех Гольденбаумов, при этом Брауншвейг сам все сделает, при этом он прикончит и жену с дочерью Лихтенхейма, а потом и его собственная генетическая линия прервется. Еще… Лоэнграмм должен будет назвать себя Императором гораздо раньше и еще устранить Лихтенладе, слишком рано, он еще не готов все сделать.              А еще у него больше нет легитимности, больше нет претендента на трон, за чье счастье он может сражаться. Вся легитимность у Брауншвейга, идеально разыгранная партия.              Сейчас Брауншвейг возведет свою дочь на трон учитывая, что больше претендентов нет и потребует у всех аристократов и военных клятву верности ей.              Императрица Элизабет Первая, так же Брауншвейг будет контролировать кто жениться на ней, и станет формальным «Императором», соответственно аристократы должны будут показать свою полезность.              Лоэнграмм конечно потеряет в легитимности, но все же сможет справится. Подобный акт жестокости (ведь обвинят в убийстве Императора), привяжет аристократов к Брауншвейгу, и тем самым их убьют, как итог Лоэнграмму потом будет проще у всех конфисковать земли, наконец-то закончив эпоху феодальной раздробленности галактики. Это и так произойдет, и это факт. Остается вопрос – сколько у Лоэнграмма будет кораблей? Оберштайну хотелось бы что б 50-60 тысяч, это вполне достойные силы. Но относительно слабые.              Тот начнет восстанавливать флот используя ресурсы аристократов и сможет за 2-3 года построить 90 тысяч кораблей. У него будет только один шанс завоевать Союз, он атакует еще и Феззан атаковав сразу через двух коридоров. И тогда судьба галактики решиться.              Если Лоэнграмм погибнет или истощит свои силы… Настанет конец Империи, самой концепции монархического устройства. Возможна так же массовая миграция в Союз, или еще какие-то сценарии.              

***

             Фаренхайт узнал об гибели Лихтенхейма и то что он сейчас является по сути командующий всеми войсками Липштадской Лиги в этом секторе.              Он посмотрел на Оберштайна что находился на его корабле, тот посмотрел в ответ, молодой адмирал все понял, что теперь ситуация была очень щекотливой, и то что и Эрвина Йозефа и Лихтенхейма прикончил Брауншвейг по советам Оберштайна при этом Адабельт будет молчать об этом так как еще хочет жить, и он сражается против одного из лучших адмиралов во всей галактике, и пока что держится, за счет развёрнутых минных полей по флангах. Грамотное построение своих сил давало возможность начать обычный классический бой, как эксперт в атаке Фаренхайт видел возможности для действий своих сил.              Это была битва при Киффгаузере, что потом войдет как одно из крупнейших бит Имперской Гражданской Войны.       Система Киффгаузер не была красивым местом для сражения. В ней не было ничего от торжественной мрачности Изерлонского коридора или пугающей величавости Диониссы. Это было всего лишь пространство вокруг старой колонии и нескольких вспомогательных орбитальных узлов, удобное для войны именно своей серостью. Здесь легко было прятать мины, трудно быстро перестраивать огромные массы кораблей и ещё труднее — исправлять ошибки, когда бой уже вошёл в фазу, где каждый новый приказ запаздывал на несколько минут относительно чужой мысли.              Именно поэтому Адабельт фон Фаренхайт выбрал оборону.              Не потому, что боялся Кирхайса. Напротив — потому, что слишком высоко его ценил.              На тактическом экране его флот стоял глубоко эшелонированным построением. Минные поля были развёрнуты не сплошной стеной, а двумя искривлёнными поясами по флангам, оставлявшими несколько проходов, которые выглядели достаточно удобными, чтобы соблазнить противника, и в то же время были заранее пристреляны тяжёлыми батареями. В центре Фаренхайт держал свои лучшие пятнадцать тысяч кораблей — тот костяк, который действительно умел выполнять приказы быстро, хладнокровно и без аристократической самодеятельности. Остальные тридцать пять тысяч принадлежали не столько флоту, сколько Липпштадтской Лиге как социальному явлению: самолюбивые дворяне, отряды доменов, капитаны, привыкшие прежде отчитываться только перед герцогами, и люди, которые слишком часто путали храбрость с отсутствием дисциплины.              - Адмирал Кирхайс хочет генерального сражения, — сказал Фаренхайт, стоя перед главным экраном. — Значит, нужно заставить его платить за каждый километр пространства.              Он говорил спокойно. Настолько спокойно, что многие из аристократических офицеров невольно начинали нервничать сильнее. Когда боится обычный человек, он повышает голос. Когда боится хороший командир, он говорит тише.              Фаренхайт не боялся — он считал.              - Первая линия отходит только по моему приказу. Вторая — ротируется каждые одиннадцать минут. Артиллерийские группы не ввязываются в ближнюю драку без необходимости. Если кто-нибудь из молодых идиотов решит “вдохновить” флот красивым рывком вперёд, я прикажу снять его с канала и больше не пускать к управлению.              Никто не засмеялся.              - Кирхайс лучше нас, — сказал он ещё тише. — Это не оскорбление, а вводная. Поэтому побеждать мы будем не талантом, а геометрией, глубиной построения и тем, что заставим его людей умирать в проходах, которые сами же для него и оставили.              На другом конце поля боя Зигфрид Кирхайс смотрел на развёрнутую оборону противника и почти сразу понял главное: Фаренхайт не собирается играть в аристократическую войну.              - Он не станет делать нам подарков, — сказал Кирхайс Валлену и Лютцу. — И это хорошо. Значит, против нас наконец стоит не пьяный герцог и не поэт в мундире.              - Обороняется глубоко, — заметил Лютц. — Фланги заминированы, центр плотный. Проходы слишком удобны. Фаренхайт действительно понимает, как сражаться.              - Конечно, — кивнул Кирхайс. — И из-за этого будет действительно сложно.              Вален, старший из троих, некоторое время молча изучал схему.              - Тогда нам придётся не брать проходы, а заставить его открыть новые.              Кирхайс улыбнулся едва заметно.              - Именно.              Силы Кирхайса были меньше — сорок тысяч против пятидесяти. Но из этих сорока тысяч у него было то, чего не было у противника в равной мере: единое подчинение, выучка, доверие к командующему и офицеры, способные не просто исполнять приказы, а понимать их смысл. Он разделил свой флот не на три тяжёлые массы, а на серию подвижных ударных групп с плотной системой ретрансляторов и заранее подготовленных каналов связи. Лютцу он поручил работать по левому флангу противника, не столько пытаясь прорвать его, сколько заставляя постоянно перераспределять туда внимание. Валену — медленное, но неумолимое давление на центр. Сам Кирхайс сохранял за собой свободу смещать главный удар туда, где Фаренхайт проявит хоть мгновение нерешительности.              Бой начался с мин.              Не со вспышек главных орудий, не с атак “Валькирий”, а именно с того, что направленные генераторы зефира пошли вперёд, расчищая для наступающих первую кромку пространства. Там, где мины подрывались заранее, образовывались облака обломков, плазмы и изуродованных траекторий, превращая пустоту в нервную, грязную среду, через которую уже нельзя было идти с парадной уверенностью. Кирхайс использовал это не просто как проход, а как дымовую завесу космического масштаба. За расчисткой тут же последовали короткие залпы тяжёлых батарей, затем быстрый ввод “Валькирий”, затем снова огонь — так, чтобы Фаренхайт не мог понять, где именно атака носит подготовительный характер, а где уже начинается настоящий нажим.              Первые тридцать минут показали, что расчёт Фаренхайта был верен. Кирхайс наступал умно, но наступал всё же туда, где его ждали. Каждая расчистка мин стоила времени; каждый вход в проход — нескольких кораблей; каждый локальный успех тут же встречался огнём второй линии. Дворянские соединения, поставленные на внешний контур, даже сумели кое-где неплохо пострелять по наступающим, и несколько особенно разговорчивых графов уже решили, что победа, кажется, и вправду не так уж далека.              Именно тогда всё начало портиться.              Один из молодых аристократов, командовавший сравнительно свежей группой в шестьсот кораблей, решил, что противник дрогнул на правом участке. На самом деле это был обычный для Кирхайса манёвр смещения давления: он слегка ослабил нажим там, чтобы через девять минут усилить его в другом месте. Но графу, никогда в жизни не командовавшему настоящей войной, показалось, что он увидел “исторический момент”. Не запрашивая подтверждения, он бросил свои корабли вперёд через полуочищенный проход между минными поясами, желая первым ворваться в разрыв и “закрепить победу”.              Фаренхайт увидел это почти мгновенно.              - Вернуть его назад, — сказал он.              - Уже невозможно, — ответил Обрештайн. — Он вошёл в коридор.              Через секунду коридор вспыхнул.              Кирхайс не ждал именно этого графа, но ждал кого-нибудь вроде него. Проход был заранее пристрелян, а его внешняя кромка держалась под наблюдением истребительных звеньев Валена. Когда дворянская группа рванулась вперёд, по ней ударили сразу с трёх направлений: мины, которые не успели полностью расчистить; лучевой огонь с ложного отступившего участка; и “Валькирии”, которые сели ей на хвост, не давая выйти обратно. Меньше чем за семь минут от красивого импульса остались пылающие обломки и один из первых серьёзных провалов в оборонительной сетке Фаренхайта.              - Вот и началось, — тихо сказал он.              Кирхайс не стал бросаться туда всем флотом. Это и отличало его от многих командиров, которым внезапный успех затуманивает рассудок. Он только усилил давление на смежные участки, заставляя противника латать брешь в спешке, и перевёл часть центра вперёд, расширяя пространство, в котором оборона Фаренхайта уже переставала быть идеальной схемой на карте и становилась тяжёлой реальностью с нервничающими капитанами и пересекающимися секторами.              К середине боя стало ясно, что Кирхайс выигрывает не в лобовом смысле, а в праве определять форму сражения. Фаренхайт держался великолепно. Он действительно ротировал свои лучшие соединения, уводил вымотанные группы назад раньше, чем они начинали ломаться, тратил аристократические силы как живой щит и не давал собственному ядру истечь кровью в первой же фазе боя. Но каждый раз, когда он был вынужден закрывать очередную глупость дворян, Кирхайс получал ещё несколько минут инициативы.              А потом погиб Вален.              Это произошло не в героическом поединке и не в красивом развороте, а именно так, как чаще всего и погибают хорошие командиры — в момент, когда бой уже вошёл в плотную фазу, а темп решений стал важнее личной храбрости. Вален, решив, что на одном из центральных участков оборона Фаренхайта действительно начала отходить глубже, ввёл вперёд ударную группу, чтобы закрепить нажим и не дать противнику восстановить равновесие. Он не ошибся в принципе — участок и правда отходил. Ошибся он в том, почему тот отходил.              Фаренхайт именно этого и ждал.              Он позволил части аристократических соединений отступить неровно, почти панически, прекрасно понимая, что опытный противник сочтёт это слабостью. Когда корабли Валена вошли глубже, чем следовало, Фаренхайт бросил туда свой собственный резерв — те самые дисциплинированные пятнадцать тысяч, вычленив из них острие для одного-единственного удара. Ракетные крейсеры дали согласованный залп, после чего тяжёлые батареи двух боковых групп накрыли сектор, где находился флагман Валена. Флот Кирхайса сумел повредить немало кораблей в ответ, но удар был рассчитан слишком точно. На экране мостика Кирхайса метка флагмана Валена вспыхнула, потускнела и исчезла.              Несколько секунд никто не говорил.              Потом пришёл второй доклад: центральная группа Валена теряет согласованность.              Фаренхайт использовал шанс мгновенно. Он не пытался прорвать весь флот Кирхайса, а ударил именно в дезорганизованный сектор, туда, где смерть командующего ещё не успела стать новым приказом. Корабли Валена начали отходить вразнобой, некоторые ускорились слишком сильно, другие, наоборот, пытались держать линию, не имея уже ни ритма, ни общего вектора. На несколько страшных минут фронт Кирхайса действительно дрогнул, и один из офицеров Липштадтской Лиги даже крикнул что-то про победу.              Кирхайс в этот момент сделал то, что и отличает большого командира от просто хорошего.              Он не стал метаться между сочувствием к погибшему и яростью на врага. Не дал себе ни секунды на красивую скорбь. Он немедленно передал Лютцу приказ принять под управление остатки группы Валена, а сам сдвинул собственный флагман ближе к центру и открыл общий канал.              - Говорит Кирхайс. Вице-адмирал Вален погиб как солдат Империи. Его флот не уничтожен. Его флот продолжает выполнять задачу. Всем соединениям: сократить интервалы, восстановить линии связи, подчиняться приказам вице-адмирала Лютца. Паника запрещена. Отхода нет. Мы продолжаем наступление.              Голос его был спокоен, почти мягок. И именно поэтому подействовал.              Пока Фаренхайт ещё пытался расширить достигнутый успех, остатки флота Валена уже начали вновь складываться в управляемую массу. Да, урон был тяжёлый. Да, в центре на короткое время возникла почти идеальная возможность для прорыва. Но Кирхайс сумел купировать её быстрее, чем аристократы сумели бы осознать, что именно видят.              - Чёрт, — только и сказал Фаренхайт, наблюдая, как добыча уходит из рук. — Он вернул строй за три минуты.              Оберштайн кивнул.              - Любой другой потерял бы там полфронта, но не он.              - Потому он и Кирхайс. – Это не просто признание заслуг, это признания можно сказать класса опасности человека, против которого они сражались, этот человек легко мог быть самостоятельным Императором, человек настолько талантливый что это вообще трудно оценить. Человек, в которому в обычной ситуации было честью служить, но Фаренхайт был на другой стороне, как и Оберштайн.              Битва продолжалась ещё несколько часов.              К этому моменту у обеих сторон уже начали сказываться усталость, боекомплект и общее давление темпа. Кирхайс наступал всё так же грамотно, не допуская ни одного по-настоящему хищного рывка, который дал бы Фаренхайту шанс превратить оборону в бойню. Фаренхайт же всё чаще был вынужден выбирать, чем именно платить: пространством, кораблями аристократов или собственным костяком. Он предпочитал платить первыми двумя, и потому сражался до последнего момента лучше, чем можно было ожидать при таком составе сил.              Но даже для него существовал предел.              Когда сводка потерь легла на его консоль в очередной раз, он посмотрел на цифры долго, почти неподвижно. Семнадцать тысяч кораблей — уничтоженных, добитых, потерявших ход, вышедших из строя до такой степени, что продолжать бой было невозможно. Кирхайс потерял десять тысяч — очень много для наступающего, но всё же не настолько много, чтобы можно было назвать бой равным обменом.              Фаренхайт понял, что выиграл право не быть уничтоженным, но проиграл право удержать систему.              - Мы уходим, — сказал он наконец.              На этот раз никто не стал спорить. Даже самые тупые аристократы уже видели, что Кирхайс не ломается. И что если остаться ещё на час, то потери перестанут быть военными и станут политическими — теми, после которых уже не объяснишь Брауншвейгу, почему у тебя вместо флота остались только обломки и героические воспоминания.              Отход Фаренхайт организовал так же хорошо, как до этого оборонялся. Он не побежал. Не бросил фланги. Не дал Кирхайсу превратить победу в резню. Его лучшие соединения прикрыли отходящие линии, минные пояса сработали в последний раз, замедлив преследование, а артиллерийские группы вели огонь по графику, пока сами не ушли под прикрытие. Поле боя осталось за Кирхайсом, но у Фаренхайта сохранилось главное — боеспособное ядро и способность сражаться дальше. Так же он эвакуировал крепость Гармиш вместе со всеми припасами, после чего подорвал её термоядерный реактор, так что вся крепость испарилась. На самом деле эвакуацию он стал проводить за 3 часа до официального решения об отступлении. Ведь итог и так понятен, и лучше не оставлять войскам Кирхайса ничего. Так же он организовал грамотный отход судов снабжения, Адабельт фон Фаренхайт ценил каждого из своих подчиненных, если конечно те были полезными. Войска аристократов он таковыми не считал.              Кирхайс наблюдал отход молча.              - Преследовать? — спросил Лютц, уже принявший под начало разорённые части бывшего флота Валена.              Кирхайс покачал головой.              - Ограниченно. Только давление. Без азартных манёвров.              - Вы думаете, это ловушка?              - Нет, — ответил он после короткой паузы. — Я думаю, что Фаренхайт слишком хорош, чтобы превращать организованный отход в красивое самоубийство. А если он так хорош, значит, за пределами нашего обзора могут быть ещё мины, ещё заслоны или просто усталость, которая убьёт нас лучше любого противника.              Он перевёл взгляд на экран, где отступающий враг всё ещё сохранял порядок, хотя и уходил из системы побитым.              - Сегодня мы победили. Этого достаточно.              Лютц понял, что речь не только о тактике. Кирхайс уже считал не только сегодняшний бой, но и завтрашний поход, послезавтрашнее снабжение и ту длинную войну, в которой даже хорошая победа ничего не стоит, если после неё ты выдохся первым.              Позже историки напишут, что при Киффгаузере Зигфрид Кирхайс проявил редкое для столь молодого полководца сочетание качеств: твёрдость наступления, отсутствие тщеславной спешки и почти пугающую способность восстанавливать управление там, где менее сильный командир увидел бы лишь обвал фронта. Смерть Веллена могла бы стоить ему сражения; в руках Кирхайса она стоила лишь времени и крови.              Что же до Фаренхайта, то даже его враги признавали: он сделал всё, что мог сделать человек, вынужденный воевать не только против Кирхайса, но и против собственных союзников. Он правильно выбрал оборону, грамотно использовал мины, вовремя ударил после гибели Веллена и ещё более вовремя отступил, не дав своему поражению превратиться в катастрофу.              Но именно в этом и заключалась горечь Киффгаузера.              Хороший адмирал Липштадтской Лиги проиграл не потому, что был слаб.              А потому, что на другой стороне оказался Кирхайс — и потому, что рядом с ним стояла Лига.              

***

             Тяжелее чем Фаренхайту было Меркатцу, ведь аристократы стали думать, что ухватили Одина за бороду и могут просто начать атаковать войска Лоэнграмма и за это не будет никаких последствий, что они получат звания и почести в этом было больше фантазии, чем реальности.              Достаточно сказать, что за то время пока Фаренхайт летал на пограничье и возвращался, аристократы провели множество битв с войсками Лоэнграмма результат пока является 20 тысяч кораблей, потерянных у Липштадской Лиги и 5 тысяч у войск Лоэнграмма.              И Меркатц не мог остановить такое сфокусированное самоубийство, Брауншвейг погружался же в бредовое состояние от успехов, ведь все шло как он хотел, теперь он регент Императрицы, у него нет противников, Фаренхайт убил об Кирхайса всех сторонников Литенхейма, а часть тех кому он обещал руку Элизабет сами умерли в боях.              Даже несмотря на потери у Липштадской Лиги все еще сохранялось преимущество.              Могучий флот под командованием Брауншвейга в 100 тысяч вымпелов против 68 тысячного флота Лоэнграмма при этом 10 тысяч кораблей Рейнхард держал против Союза Свободных Планет, так же ему нужно было решать проблему с Эрвином Йозефом, при этом решать вместе с Лихтенладе, так как они оба не понимали в чем дело и как могло вообще произойти покушение.              Теперь аристократы праздновали как не в себе смерть Валлена.              «Это справедливая кара за тех простолюдинов что восстают против нашего права на власть, и поддерживают Узурпатора!!!» - Кричали они.              А вот Меркатцу, Фаренхайту, Оберштайну, Феллнеру, Штайнеру было мерзко от этого. Так как Валлен не заслуживал такого, чем больше они видели аристократов, тем большем им хотелось их прикончить самостоятельно, благо Оберштайн уже это реализовывал, а Фаренхайт стал заодно высшим адмиралом.              Каким-то образом битва при Киффгаузере стала победой, раз был убит вице-адмирал Лоэнграмма, и то что они потеряли все пограничье ускользало от Брауншвейга, так же он просто праздновал смерть Литенхейма и раздавал звания с легкой руки, вот так Фаренхайт стал высшим адмиралом, как и Меркатц, а Оберштайн просто за компанию вице-адмиралом. Это действительно было забавно, и напоминало комедию.              Только в битвах гибли люди, и очень много людей.              Суммарно за этот эта Гражданской Войны было потерянно 98 тысяч кораблей с обоих сторон (боевых), и потери экипажей и солдат с обоих сторон достигли показателя в 10 миллионов человек.              И это произошло за очень короткий срок, резня катастрофического масштаба.              Адмиралы что сражались на передовой иногда действительно хотели напиться, от абсурдности того что происходит вокруг, а ведь если две силы Лоэнграмма объединяться, то они смогут выступить единым кулаком и уже никакие уловки не спасут. Настолько абсурдной была ситуация. Но если 2 силы Лоэнграмма объединятся значит, что пограничье опять перейдет под контроль аристократов. Ведь там самый главный закон – у кого больше кораблей тот и закон.              Только у всех сторон заканчиваются корабли и расцветает пиратство на коммуникациях. Ведь некоторые дезертиры вполне могут начинать пиратствовать на коммуникациях двух сторон. Империя медленно и верно погружалась в хаос.