Улей

Себастьян много чего ненавидит. Ладно, может, «ненавидит» слишком сильно сказано. На самом деле разброс там от «слегка раздражает», проездом через «не нравится совершенно» и «пусть бы существовало где-нибудь подальше и никогда не попадалось мне на глаза и не стучалось в мою дверь», экспрессом до «презираю до такой степени, что при одной случайной мысли об этом меня прошивает лютая ярость». Но для простоты пусть всё это будет зваться ненавистью. Людей, он ненавидит людей, особенно толпы людей. Ненавидит видеть брошенные, пыльные и расстроенные пианино. Ненавидит этот городок и то, какими до смешного счастливыми здесь все выглядят. Ненавидит, что они врут про своё счастье. И в принципе врут про всё, врут без перерыва. Ненавидит, когда мама спрашивает, что у него в планах на будущее и когда он наконец найдёт нормальную работу. Его будущее настало, работа у него нормальная, и он ненавидит тот факт, что его семья отказывается это признать. Хотя капитализм он тоже ненавидит. Ненавидит корпорации и офисы. Ненавидит завтраки, что это вообще за жанр такой. Господи, зачем с утра заталкивать в себя белки и жиры, когда желудок ещё в коме. Жаркие влажные дни: хуже не бывает. Нынешние цены на бензин: терпеть не может. Владельца универсама, особенно за его жадность. И его троих вечно орущих, пакостных спиногрызов; даже Винс, который со всеми хочет играть, с ними не хочет. Мэра, потому что криповый тип, криповее, чем Себастьянов отчим. Когда люди улыбаются его единокровной сестре, осыпают её комплиментами, а его не замечают, хотя он стоит в той же комнате, да пошло оно. То, каким бессмысленным, бесцельным, пустым кажется почти всё вокруг. И сладкое. Сладкое он ненавидит. Обычно. Хотя тот странный чёрный мёд был не таким уж сладким и, если честно, вполне ничего так на вкус. Хм. Себастьян много чего ненавидит. Он не особенно об этом говорит, не жалуется. Жаловаться он тоже ненавидит. Иногда и разговаривать ненавидит. С большинством людей он почти этого не делает. Почти не разговаривает. Но это он не ненавидит. Её он не ненавидит. И Сэма уж точно не ненавидит. И вот эту конкретную идею тоже. Что становится ещё яснее, когда он впивается зубами в левое запястье, чтобы не застонать слишком громко. Потом приводит себя в порядок, выбрасывает использованные бумажные салфетки, закручивает крышку на бутылочке с лосьоном, убирает её в ящик и возвращается к работе. Быстро, почти механически, жёстко, эффективно. И в полном недоумении. Сэм у себя в комнате и окно приоткрыто самую малость и дверь заперта и на всякий случай ещё и подперта потому что «Сэм милый ты там чем-то плохим занимаешься?» господи мама нет конечно и вообще с каких пор это плохим считается мне девятнадцать а не восемь только вслух он этого никогда не скажет и в любом случае все спят уже а вот он занят одним из своих многочисленных любимых дел: сидит боком на кровати и медленно смачно дрочит свой толстый член наслаждаясь каждым движением. Он любит именно так, чтобы в кои-то веки никуда не торопиться до того неизбежного момента когда он начнёт торопиться, любит доводить себя почти до края и думать о всяком. Типа воображать. Жаль, что их здесь нет, вот бы один из них застал его и немножко помог вместо того чтобы осудить отвернуться и сбежать как сделал бы любой нормальный человек. Вот бы да, особенно если с поцелуями. Наверное, во время этого целоваться ужасно приятно, всё время, без остановки, только целоваться-целоваться-целоваться, ни секунды передышки. Секс, наверное, тоже приятный, даже лучше, чем это. Да, вот бы они оба застали его и чтоб после этого случилось много всякого. Только не в смысле соревнование за внимание и не в смысле соперничество, а просто... Ласково так. Вместе. Нежность через край. Как три пряди в красивую, чуть растрёпанную косу. Он бы с удовольствием кончил на неё. И на Себастьяна бы тоже. И внутрь них бы тоже кончил, о господи да. Он бы и не против попробовать ту другую штуку из третьего фильма, хотя фильм его дико запутал, потому что персонажи вначале были с друг другом на ножах, да и в конце тоже? Какого чёрта, нет, когда они продали мастерскую и разошлись каждый своей дорогой было уффф нет нет об этом думать не надо надо думать о... Себастьян нервно улыбается, нервно курит, пальцы подрагивают, ну давай, пока. Тот странный мёд был вкуснотища и совсем не похож на мёд по виду, больше на полузастывшую патоку, и на вкус был не как мёд, а как безмятежные сны, интересно а она какая на вкус. Мм боже почти уже там надо заглушить надо во что-то вцепиться зубами чёрт во что да какая разница не останавливаться быстрее быстрее Он не замечает, не видит, не знает об этом прелестном румянце, о том, как сладко трепещут его длинные ресницы, как дрожит нижняя губа, а ты замечаешь. Тебе бы так хотелось быть сейчас там, рядом с ним, переплести его длинные пальца со своими, сжать крепче, вместе, давай вместе, позволь мне, пожалуйста, чёрт, Сэм, какой же огромный, и потереться щекой о его щёку, об эту мягкую пушистую персиковую щетину, и смотреть ему прямо в глаза, пока два дыхания тоже сплетаются, пока его делается всё быстрее, всё горячечнее, пока горло розовеет, пока свободная рука вслепую ищет твоё бедро и сжимает почти до боли, милая ты правда здесь, конечно я здесь, ты такой вкусный, Сэм, такой красивый, пожалуйста, пожалуйста, дай мне почувствовать, как тебя трясёт, дай попробовать тебя на вкус, дай поцелуем снять этот стон с твоих губ, я проглочу его и буду хранить внутри себя вечно… О боже, детка, сейчас... кончу, надо... тише... заглушить... кажется, я сейчас... закричу, поцелуй меня, поцелуй меня сейчас же поцелуймннннффф Ты, наверное, тоже в своей комнате. Ты где-то. Ты свернулась клубком. И время движется не в ту сторону. Или вообще не движется. Или время это бублик. Ты открываешь глаза, бьёшь по будильнику и ударяешься в слёзы. Всего пять минут. Это разрешается. 🐝 Чуть меньше двух недель. Работы всё ещё невпроворот, но Бардак понемногу сдаётся: упрямству, выносливости и всё той же присказке на губах. К этому моменту она утратила всякий смысл и окончательно превратилась в мантру. Его пчёлы, те самые, что каким-то чудом пережили зиму, чувствуют себя прекрасно. Матка у них есть, семья крепкая, всё идёт как надо. Тепло, весна на дворе, кругом полно пыльцы, так что и приносят они щедро. Ты уже успела добыть одну соту и чувствуешь себя мошенницей, потому что делать почти ничего не пришлось: сота лежала готовенькая, бери не хочу. Обычный луговой мёд, бесхитростный, скучноватый, прозрачный, не слишком густой. Но вполне ничего. Если строго по правилам, то брать до осени нельзя. Но у них и так полно осталось, а ты совсем чуть-чуть взяла. И себе почти ничего не оставила. Высосала одну-две ячейки, пожевала уголок соты, а остальное продала Гасу, хозяину Салуна. Он сказал, что пустит мёд на глазурь для барбекю. Что касается твоих пчёл... Теперь ты уже знаешь, что, хотя семье позарез нужна матка, какое-то время они способны прожить и без неё. Согласно книге, кончается это довольно печально. Обычно схема такая: рабочие пчёлы, а они все самки, будут таскать пыльцу, будут делать мёд, и всё это впустую, труд ради бессмысленного труда; без той, кто откладывает оплодотворённые яйца, не будет ни новых рабочих пчёл, ни нормального расплода, одни только трутни. А трутни это самцы, без жала и без хоботка, беспомощные. Они не работают, пользы не приносят, только спариваются с маткой. Которой в данном случае нет. Медленное и неотвратимое сползание в небытие, вот что это такое. Нет матки, нет новых рабочих пчёл, а значит, будет смерть. Не внезапный крах, не катастрофа, а тихое, постепенное угасание, спираль в полное исчезновение. В книге сказано, что можно «вывести матку», и по контексту ты делаешь вывод, что это означает каким-то образом сделать новую матку из уже существующей рабочей пчелы? Как именно, непонятно. Глава с руководством выглядит полной тарабарщиной: набор случайных букв, сваленных в кучу, а потом ещё несколько пустых страниц. Бесполезная муть. Этим пчёлам нужна матка. Нужно где-то её для них раздобыть. Но иметь дело с тётенькой из того уютненького прямоугольничка тебе больше не хочется: она ненадёжная, она уже соврала тебе несколько дней назад, когда ты наконец собралась с духом и позвонила снова; принялась уверять, что матку отправила, деньги возвращать отказалась, обозвала тебя последними словами и бросила трубку. Ты обзвонила другие номера из того древнего каталога. Одна контора уже давно закрылась, вторая и третья не продают маток отдельно. Хотя дали тебе ещё один номер. Промышленная пасека, где маток как раз продают, но она слишком далеко и в Долину не доставляет. Там тебе сказали: ну, девушка, извините, попробуйте поездить по соседним деревням, поискать семейные пасеки, поспрашивать там. Увы, ездить тебе не на чем, ни машины ни даже велосипеда нет, местный автобус не ходит, а местная железнодорожная станция выглядит заброшенной. Пчёл тебе жалко, и ты продолжишь искать. Может, опытный пчеловод бы и знал, что делать, но ты в этом деле новичок. А если ничего не выйдет... Что ж. По крайней мере они не в муках умрут. Вообще, если не считать этой проблемы, ухаживать за пчёлами в это время года не так уж и трудно. Всё цветёт, и на участке, и за его пределами, и дополнительная подкормка не нужна. Почти никакой возни по мелочам. Ловушки на варроа пустые, и это хорошо. Дом пчёлы убирают сами; время от времени на прилётной доске появляется пара трупиков. Ты сметаешь их прочь. И, если верить книге, разгадка того, как выжил тот самый улей, до смешного простая и вовсе не людоедская: они просто успели сделать достаточно запасов на зиму, вот и всё. Первые несколько дней ты втихаря звала их Бандой Каннибалок. А потом, когда узнала правду, переименовала в Запасливых Девчонок. Настоящие трудности начинаются с холодами. Но, если честно, до нужных глав ты ещё не добралась. Только перескакиваешь через них и даже пометок на потом не делаешь. Ты почти всё время вымотана, и все мышцы болят постоянно, будто в них фоном тихое жужжание. Дел и так по горло, говоришь ты себе, и не твоя это вина, что на чтение не остаётся времени. Ты почти ни о чём, кроме работы, не думаешь. И это даже неплохо. Сам процесс приносит удовлетворение, заземляет и, как ни странно, успокаивает, тревожит куда меньше, чем ты ожидала. Вырубилась, встала, вернулась к работе, сразу увидела результат. Вполне терпимо. И есть чего предвкушать. И есть один день, который ты предвкушаешь особенно сильно: либо следующая пятница, либо через пятницу, тут пока неясно. Себастьян сказал, что у них найдётся время снова прийти на киновечер. Зато Эмили навещает тебя почти каждый день. Его она до сих пор помнит и поминает с теплотой, и рассказывает тебе о нём истории. Тебе в ответ рассказать нечего. Эмили его знала, а ты нет. Поэтому ты говоришь с ней о городе, о том, как счастлива была оттуда выбраться, и о прочем в том же духе. Костюм пчеловода она давно закончила, даже мерки снимать не пришлось. — Это у меня такой талант, — объясняет она, потом заодно угадывает и размер твоей обуви, картинно кланяется, сияя, пока ты ей аплодируешь. Эмили знает участок лучше тебя и водит тебя по нему, показывая, что здесь когда-то было, что ещё как-то держится, что стоило бы поставить, починить, заменить, расчистить, посадить. Похоже, на эту ферму в своё время тайком лазила как минимум половина деревни. Но ей тайком лезть не приходилось: её сюда приглашали. Теперь приглашать её продолжаешь уже ты. Всё началось, когда ты всё-таки зашла в Салун, в понедельник вечером. В Салуне было тихо и пусто. Эмили принесла тебе миску лапши в густом сливочном соусе, потом налила себе кружку чая, потому что других посетителей всё равно не было, села напротив и стала пить чай, и в итоге вы проговорили несколько часов подряд. Эмили тебе очень нравится. В ней есть яркая жаЖда жизни, и чувствуется, что настоящая, не натужная, и тебе ужасно хочется, чтобы хоть немного этой силы перелилось и на тебя. Она не стыдится своей духовности, но чужое бездуховье не осуждает. Редкое сочетание. — Нужен покой. Полный покой. В идеале, как при медитации, — сказала она тебе, объясняя самый правильный подход к пчёлам. — Они добрые и смирные, они не хотят тебя жалить. Они хотят с тобой дружить. Теперь кажется, что того же хочет и она. И ты тоже. Иногда ты провожаешь её только до своей калитки. Иногда, взяв Эмили под руку, идёшь с ней до самого дома. Не то чтобы провожать её было необходимо, просто у тебя есть скрытый мотив: она живёт по соседству с Сэмом, а ты изголодалась по настоящему солнцу. Пока что безуспешно. Голод бушует. Только один раз, вчера под вечер: окно на первом этаже было приоткрыто, и ты услышала гитару, только гитару, чуть печальную, чуть надломленную, совсем не солнечную. Потом — пронзительный женский голос, зовущий ужинать. В ответ — ни слова, только россыпь быстрых, сбивчивых, приплюснутых раздражением аккордов. А потом ты пошла дальше, краснея, задыхаясь, с колотящимся сердцем, пока не вышла к пляжу и впервые не уставилась на пристань. В тот час там были двое мужчин: один пожилой, выжженный солнцем, бородатый, стоял у деревянной хибары и курил трубку; второй — молодой, бронзовый от загара, с роскошными длинными волосами, сидел на краю причала и болтал в воде своим длинным, переливчатым рыбьим хвостом. Оба тебе помахали издали, ты кивнула в ответ, развернулась и ушла: на новые знакомства настроения не было. А потом ты снова увидела Себастьяна. За последнее время вы уже несколько раз пересекались. Нет, не пересекались, враньё. Ты уже знаешь, куда он приходит каждый вечер постоять и покурить, и иногда приходишь туда тоже. Не слишком часто, чтобы не производить впечатление криповой, хотя, если честно, в каком-то смысле ты именно такая и есть. Вы почти не разговариваете, но, кажется, твоё присутствие его не тяготит. Его присутствие, в свою очередь, не прожигает тебя насквозь. Рядом с ним тебе не кажется, будто сердце сейчас разорвёт грудную клетку, а глаза не выдержат света. Но это ещё не значит... Звёздная ночь в противовес жаркому, ослепляющему дню. Лёгкий, холодящий ветерок на голых руках: шипение. В противовес солнечному ожогу на шее: вскрику. Он мимоходом упомянул Сэма и их группу. — То есть вы с ним... — выпалила ты и тут же осеклась. — Друзья, — сказал Себастьян, глядя в мутную воду. Никогда тебе ещё не встречались двое лучших друзей, настолько не похожих друг на друга. Ты хочешь ночь, ты хочешь день, ты хочешь быть сумерками между ними, ты хочешь небо, солнце, луну, хочешь перестать быть такой жадной, не можешь не можешь не можешь не можешь перестать. И поэтому тебе, разумеется, не достанется ни то ни другое. — Думаю, эта пятница подходит, — сказал он, когда ты сидела на траве у его ног, и ты вскинула голову, чтобы заглянуть ему в глаза. — Тебе подходит? — Да. Господи, да. А вернувшись сразу после этого разговора домой, ты обнаружила на крыльце две коробки. С обратным адресом. С номером из того уютненького прямоугольничка. С именем той самой тётеньки, которая тебя подвела и обложила эпитетами, которые ну совершенно к тебе неприменимы (были б применимы, может жизнь была бы легче и проще). Одна коробка тоже жужжала. В другой лежал новенький, блестящий, эмалированный дымарь и подарочная бутылка топлива. Клеточка с маткой была упакована отдельно и прикреплена к первой коробке. Прошло две с половиной недели. Ты пошла за своим белоснежным костюмом. В полном недоумении. Эту партию пчёл ты решила назвать ЛСД: Лживые Стервы-Дуры. В честь того, как та тётка тебя обозвала по телефону. 🐝 Это было вчера. Три улья, две матки. Во флоу-улье матки до сих пор нет, и тебе казалось, что ты уже смирилась с этой несправедливостью, но ничего подобного. Не смирилась. И не собираешься. Надо что-то делать. Ты молишься о чуде, о бесплатном велосипеде или о пчеловоде-эксперте. Вместо этого по дороге в библиотеку ты встречаешь Клинта. Он здоровенный и чем-то напоминает шмеля; по пухлым щекам у него будто навеки размазан румянец, и тобой почему-то сразу овладевает беспричинная уверенность, что он ненавидит тебя всеми фибрами души. — Здорово, что ты подружилась с Эмили, — говорит он тоном, который с его словами совершенно не вяжется. — Я бы тоже хотел с ней подружиться, но... — Она очень приветливая и лёгкая в общении, — заверяешь ты. Не потому, что тебе есть дело до его личных проблем, а потому, что идти до моста ещё пару сотен футов как минимум, и раз уж он почему-то решил, что вы теперь попутчики, разговор вроде как надо поддерживать. Клинт надувает мясистые губы. — Не знаю, не похоже. Плюс, меня она, если хочешь знать, всё время избегает. — Не хочу нисколечки, — бормочешь ты. Он благополучно пропускает твоё бормотание мимо ушей и продолжает ныть. — Просто ужасно несправедливо, что самые красивые тёлки всегда выбирают ублюдков! Я хороший парень, если узнать меня поближе, но она мне ни единого шанса не дала! Ты понятия не имеешь, зачем он всё это тебе вываливает. С тобой-то он, похоже, разговаривает без малейших затруднений, а значит, красивой он тебя, видимо, не считает, и слава Йобе. Я же он, вдруг думаешь ты. Я это он, только в креплёной версии. Тоже сохну по кому-то, кто почти ничего обо мне не знает, и кого я сама едва знаю, тоже ною, пусть и не вслух. Тоже веду себя как похотливая крипота, тоже придумываю поводы чтобы с ними... — А психотерапию не пробовал? — спрашиваешь ты. — Чего-чего? — Психотерапию. Индивидуальную или групповую. Чтобы расправиться с социофобией и... Клинт перебивает: — Я что, по-твоему, псих? А?! На психов-терапию ходят только психи! Позвольте не согласиться, господин шмеле… У тебя вот, например, с психикой ведь всё отлично, да? И ты образцово вменяемый человек, не правда ли? И тем не менее, раньше ты всё равно ходила к психотерапевту всякий раз, когда могла себе это позволить. Проговаривать повседневный стресс с человеком, чья работа состоит в том, чтобы помогать другим человекам разбираться с повседневным стрессом, очень помогает. А Клинт тем временем не унимается: — Какая же ты злыдня-то, а! Ну и стерва! Как тебе вообще в голову пришло даже предложить… С таким характером ты себе мужика никогда не найдёшь! — гремит он. Ты пожимаешь плечами. Как ни странно, его бурчание тебя совершенно не колышет, хотя обычно ты болезненно реагируешь на наветы. — Ну, значит, найду себе женщину. Может, даже Эмили. Он фыркает, пыхтит, и на одно мгновение тебе кажется, что сейчас он тебе кулаком заедет. По сравнению с ним ты достаточно маленькая, чтобы увернуться. Ты втягиваешь голову в плечи. Но он просто продолжает идти дальше, и ты тоже. И, прокрутив этот странный разговор в голове, ты решаешь, что твоя реакция была не то чтобы злобной, но по меньшей мере неуместной. В сельской местности люди другие, с целым ворохом предубеждений, а у тебя лютые проблемы контроля, которые надо бы учиться держать в узде. В конце концов, он не просил советы давать и решения искать. Просто хотел излить душу. Нахрена ты сразу решения пытаешься искать и навязывать, как будто ты эту деревню и всех её обитателей ремонтировать приехала?! — Извини, — говоришь ты спустя полминуты вязкой тишины. — Я, конечно, не говорю, что ты псих. Это было грубо и не к месту, я не то имела в виду. — Не то имела в виду? — переспрашивает он. Ты поворачиваешь голову. Клинт широко улыбается, машет тебе на прощание рукой и постепенно растворяется в воздухе, и растворяется и растворяется, пока от него не остаётся ни следа. Ты снова пожимаешь плечами и проходишь последние сто футов до моста уже без попутчика. Так даже лучше. Но день всё равно дрянной. Господи, хоть бы музейблиотекарь знал достаточно, чтобы по крайней мере ткнуть тебя в нужную сторону. Ну пожалуйста... Господи. Пожалуйста. Ты не хочешь, чтобы они вот так вымерли. Тебе до слёз, отчаянно хочется их спасти. Гюнтер, кажется, искренне рад тебя видеть. И ничем не занят. — Как хорошо, что вы пришли. Прошу простить, но прежде чем мы продолжим, можно задать вам один вопрос? Речь о предмете, который вы пожертвовали музею. — Конечно. Гюнтер один раз хлопает в ладоши и достаёт предмет из-под стойки. На яйцо похоже, думаешь ты. На большое уродливое яйцо. Хотя нет, не такое уж уродливое. Гладкое, вполне приятное глазу. Ему самое место в музее. — Так вот. Я его осмотрел и даже съездил в город, чтобы сделать рентген. И, полагаю, теперь можно без опаски... расколоть. — Расколоть? Так это всё-таки жеода? Он кивает. — Именно. К слову, не согласитесь ли с данным вопросом помочь? Он по-прежнему говорит об этом яйце так, будто оно твоё. С чего бы? Оно тебе никогда не принадлежало. — Да ради бога, делайте что хотите. Хоть в порошок сотрите. Он вежливо посмеивается. — О, в этом нет нужды. Достаточно будет просто аккуратно расколоть её надвое. Но делать это, разумеется, должен специалист. И вместо того чтобы потянуться за инструментами или отнести жеоду на верстак, он снова вкладывает её тебе в руки. — Требуемый специалист прямо по соседству, он-то и разберётся. Там всего одно здание, не промахнётесь. Не окажете ли любезность сходить к нему прямо сейчас? У нас, видите ли, посетители. В зале библиотеки молодая рыжеволосая женщина, стоя к тебе спиной, ведёт занятие с пятью детьми. Двое читают. Один с таким самозабвением ковыряет в носу, будто решил докопать пальцем до мозга. Ещё двое беззвучно хихикают над чем-то в книжке с картинками. — Конечно, — снова говоришь ты. — Я мигом. Из трубы кузницы валит дым, фыркает и пыхтит. Значит, внутри кипит и жизнь, и работа. Ты открываешь входную дверь, и тебя сразу накрывает волной приятного тепла и голосом: — Ну привет, привет! — говорит мужчина за прилавком. Ты замираешь. Дверь за спиной с грохотом захлопывается. — Добро пожаловать! Я Клинт! Ты, наверное, та самая новенькая со старой фермы. Да, хочется тебе сказать, да, Клинт, мы вообще-то только что виделись, слегка поругались и наговорили друг другу гадостей. Но он ведёт себя так, будто видит тебя впервые, так что ладно, пусть. С чистого листа так с чистого листа. Ты не против. — Эм, привет. У меня тут жеода. От Гюнтера. Он сказал, её нужно расколоть пополам. Клинт уже натягивает перчатки и тянется за инструментами. — Без проблем, без проблем. Сейчас всё сделаем. Он берёт камень и устраивает его на аккуратной рабочей поверхности, чтобы получше рассмотреть. — Не-не-не, зубило с молотком для такой красавицы слишком грубая работа. А вот это алмазная пила, — объясняет он, указывая на незнакомый тебе инструмент. — Разрежет быстро, красиво и ровно пополам. Сейчас я, значит, сначала зажму в столярных тисках... Он такой приветливый, а тебе так неловко, что слушаешь ты вполуха, а думаешь совсем о другом: может, тебе стоит найти нового психотерапевта, хотя бы чтобы обсудить эти приступы злости. В сельской местности вообще водятся психотерапевты? Найдётся ли хоть один психотерапевт в радиусе трёхсот миль? — Готово! — гаркает Клинт, выдёргивая тебя из ступора. — Ого. А это кто у нас тут? Внутри жеода набита сверкающими кристаллами, а срез у неё весьма… вульвовидный. И по цвету, и по форме. Но в самой середине, в углублении, что-то застряло: на вид как кусочек янтаря, и по цвету с остальным совсем не вяжется. — Это девочка! — торжественно объявляет Клинт. Он подцепляет янтарную штуку и показывает тебе. Что-то вроде капсулы. На ощупь тёплая. Не каменно-твёрдая, скорее как плотный комочек слегка нагретого воска. А внутри, совершенно отчётливо, свернувшись клубочком и пульсируя, как сердечко, лежит ответ на твои молитвы. Ну что, не такой уж дрянной день, получается. — Это же прекрасно, — говоришь ты, чувствуя, как по всему телу разливается облегчение. — Мне ужасно нужна была матка. Теперь мои пчёлы не умрут. Он ахает и кладёт тёплую шершавую ладонь тебе на плечо. — Господи, как я за тебя рад! Какое чудо! Это же прям как будто ты нашла им приёмную маму! — вещает Клинт, улыбаясь во весь рот. Он так искренне счастлив, что ты невольно улыбаешься в ответ. — Типа того, да. Спасибо, Клинт. — Да что ты, пустяки, дружище. Только не тяни, иди скорее их знакомить! И знаешь что: одну половинку я сам отнесу Гюнтеру, в музей, а вторую оставь себе, ладно? Ты задумываешься. Кристаллы блестят, искрятся. Тебе самой пресс-папье ни к чему, у тебя в доме даже письменного стола нет, но, может, из этого выйдет неплохой подарок. — Ладно. Он сияет и придерживает тебе дверь. Какой всё-таки хороший парень, думаешь ты. 🐝 Ну, была не была. Запасной клеточки у тебя нет, а та, в которой приехала матка для Лживых Стерв-Дур, пока занята: ей ещё сидеть там и сидеть как в гнезде, прогрызая кормовую пробку; пока прогрызает, будет пропитывать улей своими феромонами, а к тому времени когда она вылезет к остальным пчёлам с другой стороны, они уже будут на неё молиться. Может, капсула и сама по себе сойдёт за клеточку; прищурившись, ты видишь, что матка уже начала подъедать липкую массу желе прямо у своего крошечного личика, но рисковать лишний раз всё равно не хочется. Ты находишь пустую банку из-под тунца, которую Линус зачем-то тебе вернул, и ножом пробиваешь в ней дырки. По ходу дела режешься, потому что все ножи у тебя тупые и, строго говоря, вообще не твои, но это ничего. Ты не останавливаешься. Просто размазываешь кровь по банке и продолжаешь до упора, потом зубами отрываешь несколько кусков клейкой ленты, надеваешь свой костюм... Сойдёт. Всё лучше, чем ничего. И уж точно лучше, чем совсем без матки, решаешь ты, возвращаясь к крыльцу. — На секунду мне показалось, что ты привидение, — говорит знакомый, мягкий голос у тебя за спиной. В сердце ёкает. Ты нервно усмехаешься, расстёгиваешь молнию, поднимаешь сетку и оборачиваешься к нему. До чего же он бледный. — Иногда я и сама себя чувствую привидением, Себастьян. Помолчав немного, он говорит: — Я тоже. И поднимает руку, показывая, что принёс. — Нашёл этот шнур в моей коробке со шнурами. Мне он без надобности, а тебе, наверное, отлично заменит тот перемотанный скотчем, который шёл с проигрывателем. — Спасибо. Ты зовёшь его в дом, ожидая, что он сразу займётся проводом, но вместо этого он замирает, заворожённо глядя на половинку жеоды на твоём шатком кухонном столе. — Это что? — спрашивает он, не мигая, как загипнотизированный. — Кажется, розовый аметист. Жеода. Себастьян кладёт шнур на стол и тянется к полусфере. Кончиками пальцев, бережно, ведёт по внутренним прожилкам. Ты разворачиваешься и смотришь на его губы. Тёмные, приоткрыты. На немыслимо короткую долю секунды, Себастьян проводит по ним языком. Ноги у тебя становятся ватными. — Очень... красивая, — наконец говорит он тихим, хрипловатым голосом. Ни секунды раздумий, ни даже полсекунды. — Она твоя, — говоришь ты. — Правда? — Да. Навсегда твоя, Себастьян. Он сжимает гладкий внешний край, в глазах у него изумление, потом поднимает половинку с такой осторожностью, с какой берут хрупкого птенца, и убирает в большой передний карман своей чёрной толстовки. — Спасибо, — говорит Себастьян, прижимая ладонь к выпуклости в кармане. Почти не колеблясь, он наклоняется и целует тебя в щёку. Через минуту его уже нет, а ты, на ходу выпутываясь из костюма, чуть не спотыкаешься по дороге в твой новенький санузел, где потом кончаешь три раза подряд, целой горной грядой, вершина под вершиной, глубоко вгоняя в себя пальцы, подвывая, изнывая от голода, от ломоты, от ненасытности, и сразу после этого вырубаешься в ванне как в гнезде. 🐝 Вторник. Банка из-под тунца пуста. А флоу-улей за ночь внезапно превратился в улей через край. Ручка крана, похоже, сломана, и густой, тёмный, почти чёрный мёд с фиолетовым отливом сочится из каждой щели, из каждого отверстия. — Да какого хрена, какого хрена-а-а! — орёшь ты, носясь кругами, роясь в поисках каждой пыльной банки, какая только есть в доме, а потом кидаясь отмывать хотя бы одну, прежде чем хвататься за остальные. — Какого хрена, старый ты пердун, у тебя что, ни одной нормальной стеклянной банки не было?! 🐝 Ты наполняешь пять с четвертью, оставив пчёлам более чем достаточно. Пять банок того, что без всяких сомнений является гречишным мёдом, хотя ни одно из растений ещё и до двух дюймов не доросло. Четвертинка остаётся тебе для личного пользования. Теперь основной «улов» надо продать, и первой остановкой становится универсам. Хозяин универсама, Пьер, тот ещё жадный сукин сын. Цены у него безумные, грабительские, будто его жалкая лавчонка — элитная бодега, навечно застрявшая в четыре утра субботы в нерегулируемом, наглухо замурованном районе, где одни диско-клубы и ничего кроме. За мёд он предлагает так мало, что у тебя на секунду глаза делаются с блюдца. — Это вообще-то просто рвота насекомых, если что, — заявляет он, поправляя очки на своём кривоватом носу и брезгливо морщась. Ты вздыхаешь и качаешь головой. У Пьера и его жены Мелиссы трое детей, и всем троим ещё нет десяти, так что его мотивацию ты в принципе понимаешь. Дети заслуживают хорошей жизни. Не их вина, что их отец придурок и на ножах с контрацепцией. А ещё с улыбками, вежливостью, с прямым взглядом в глаза собеседнику, с чисткой зубов и... Это что ещё за осуждающий тон опять? Кто вообще дал тебе право так судить? Что этот Пьер тебе сделал? Ты его не знаешь даже! И не обязана ему продавать. Раньше ты не была такой. Что с тобой происходит? С этим дерьмом пора завязывать. В итоге, с подачи Эмили, ты продаёшь мёд Гасу. Он приветствует тебя как старую подругу. Глазурь, говорит он, пошла на ура, и с рыбой была чудо как хороша, всё разошлось до последней капли, а из мёда такого качества, говорит Гас, можно приготовить что-нибудь ещё вкуснее, так, чтобы весь город попробовал и оценил. — Может, однажды ты будешь производить столько, что мы объединимся и сварим медовуху! Настоящую медовуху, по рецептам, которые не менялись веками! — мечтательно говорит он вслух, причмокивает и передаёт тебе стопку мелких купюр. — Это потрясающая идея, Гас, — отвечаешь ты, убирая деньги в карман. В общей сложности сумма не такая уж большая, но ощущается так, как будто ты только что заработала миллион. Ты так счастлива. И скоро киновечер.