Улей

Ты люто, бешено презираешь Лачугу. И ничего с этим презрением не поделать. Ты пыталась. Впустую. Ведь до чего бы было поэтично, прямо как в сентиментальной книжке или кино: сравнить это жилище со своей городской квартирой и захлебнуться благодарностью от контраста. Но поэзии не выйдет. Каким боком ни поверни, твой новый дом — лачуга, и всё тут. Комнат две. Одна вроде как спальня. То есть, в ней имеется кровать. И сундук, от которого до сих пор веет рухнувшими надеждами. Вторая комната сразу и гостиная, и кухонька, и прихожая; всё в одном. Мебель древняя, шаткая и издаёт прорву звуков, усиливающих твой страх перед будущим. Деревянный стол. Два стула, которые ненавидят твою задницу и буквально, и идейно. Диван, который раскладывается в дополнительное спальное место, но лучше не рисковать и не раскладывать, а то, неровён час, развалится… Крыша протекает, чёрная плесень медленно расползается по углам, теплоизоляция ни к чёрту, сквозняк лезет изо всех щелей, и сколько ни мети, ни скобли, ни мой, чище тут не становится. Насекомые, наоборот, чувствуют себя как дома. Жаль только, что это не пчёлы, а всякая гадость. Гадость вознамерилась захватить единственное приличное место во всём доме: твой сияющий новенький санузел. Каждая кафельная плитка для них, чёрт бы их побрал, как персональный дискотечный танцпол. Закрывать маленькое тонированное окно: не помогает. Зачем ты сказала да, когда Робин спросила, нужно ли тебе окно?! В ванной ты всё время находишь то мотыльков, то мух, то комаров. В среду утром в ванной ты находишь кота. Крошечное окно распахнуто настежь. Кот рыжий, крупный, но тощий и слегка облезлый. Он тебе нравится. Пчёлам, видимо, он тоже понравился, иначе они бы его ужалили. Но... — Прости, я... Мне тебя совсем нечем кормить. Консервированного тунца не осталось. В твоём жужжащем мини-холодильнике только полбанки огуречного рассола, подвядшая зелень, полрепы, и всё. Кот выразительно дёргает головой в сторону. Ты в недоумении мотаешь своей. Он вздыхает и показывает — уже лапой — на то, что принёс и сбросил под раковиной: самую настоящую, вот те Йоба, жирную куропатку, почти с него размером. Шея у неё сломана. — А. Спасибо большое. Ну да, ну да, деревенская жизнь, надо знать, откуда берётся еда, и всё такое, — говоришь ты, и кот согласно кивает. — Ладно тогда. А звать тебя как? Он представляется: — Тау. А потом ловит на лету какое-то насекомое и съедает. Вот молодцом! Оглядевшись по сторонам, ты с радостью обнаруживаешь, что насекомых в ванной уже стало значительно меньше. — Очень приятно. Ну что ж, Господин Тау. Погнали разгребать это дерьмо. Ты чувствуешь себя чудовищем, хотя птица уже мертва. Кур-то ты разделывала не раз. Но вырезать из безголовых лысых птицефабричных тушек позвоночники и разделывать свежеубитую дичь — это две большие разницы. Очень, очень большие. Во-первых, птицу нужно ощипать с головы до гузки, и перьев на ней прорва. Во-вторых, надо опалить остатки пуха на газовой горелке. И в-третьих... Куры в городских супермаркетах продавались упакованные и заранее выпотрошенные, и ты понятия не имела, как выглядят их внутренности, и уж тем более не знала о крошечных, полусформировавшихся, мягких яйцах, прилепленных к тому что, должно быть, было репродуктивной системой… Милостивый боженька. Когда ты засовываешь руку в распоротое брюхо и выгребаешь потроха, тебя едва не пробивает на слёзы. Тау кладёт лапу тебе на запястье: пытается успокоить. Ты благодарна ему за поддержку. Что поделаешь, такая она, деревенская жизнь. Тау с жадностью сжирает печень. Дальше уже проще. Немного сырого мяса ты отдаёшь Тау, потом и шею тоже, раз уж он изначально на неё нацелился. Куропатку распластываешь по типу тапака и жаришь на своей жалкой двухконфорочной плитке с убогим подобием медовой глазури. И всё равно получается лучшая еда за последние пару недель как минимум, хотя мясо суховато (ладно, больше никакого тапакования) и чуть отдаёт дичиной, потому что ты не вымочила его заранее. — Ну что, остаёшься? — спрашиваешь ты у гостя. — Мнэ-э, — уклончиво отвечает он. Если первой комнатой, которую он увидел, была ванная, он мог решить, что и всё остальное тут такое же приличное. Увы. Теперь он знает правду, отсюда и это неопределённое «мнэ-э». — Понимаю. Лачуга. Но лично я считаю, что тебе стоит. Остаться, то есть. Да, с виду он гордый, независимый, способен себя прокормить. Но ему не помешала бы медицинская помощь. И крыша над головой. Даже у пчёл есть крыша над головой, уж он-то точно её заслуживает. И компания тоже вещь хорошая. В одиночестве жить тоскливо. И, как бы неловко ни было признавать: ты бы не отказалась и дальше есть куропаток на обед. Когда с едой покончено и ты выбрасываешь кости в компост, он принимает решение: Тау какое-то время намывает морду, а потом устраивается спать на твоей кровати. — Ну вот и славно, — говоришь ты ему. — Только перчёных мух не ешь, ладно? Хе-хе. Он не смеётся и вообще никак не реагирует, явно не впечатлённый твоей шуткой. Да, шутка седая. Наверное, он её уже сто раз слышал. 🐝 Итак, этот громоздкий телевизор. На удивление большой и приличный; прежнему хозяину, видимо, отчаянно хотелось свалить, а телевизор был единственным выходом, пока не подвернулась альтернатива в виде смерти. Ты включаешь его в надежде найти прогноз погоды. Местной программы передач у тебя нет, так что придётся щёлкать каналы наугад. В данный момент телевизор настроен на какую-то попсово-эзотерическую чушь. Женщина, закутанная в яркие шали и обвешанная длинными нитками гремящих бус, и — ну конечно, куда ж без этого — с перстнями на каждом пальце, сидит за вычурным столом; перед ней хрустальный шар и колода гадательных карт. Она вещает о том, что в ближайшие выходные рождённые под знаком Осетра могут столкнуться со стрессом из-за внезапно нахлынувших мыслей о прошлом, особенно перед сном. «Не стесняйтесь звонить по этому номеру за персональным гороскопом!» — сообщает бегущая строка внизу экрана. А следом, шрифтом помельче, цена за минуту (даже для разговора с богом слегка перебор), и какая-то юридическая приписка, настолько мелкая, что не разобрать ни слова. — Я нечасто осуждаю людей за то, чем они зарабатывают на жизнь. Но то, чем занимаетесь вы, никак нельзя назвать честным трудом. Если уж на то пошло, это прямо эталон нечестного, — говоришь ты Гадалке. Она перестаёт балакать о том, что рождённые под знаком Пастуха на этой неделе рискуют столкнуться с дискриминацией со стороны работников розничной торговли, и поджимает губы, глядя на тебя с экрана. — Зайка, только не заводи мне тут шарманку про ретроспективный детерминизм, а? Или, чего доброго, такую же заезженную, заплесневелую шарманку про предвзятость подтверждения. — Никаких шарманок, — заявляешь ты. — Я всего лишь хочу отметить, во-первых, что формулировки у вас слишком расплывчатые. «Иногда не хватает сил с ходу заняться важными делами», «не решается попросить помощи у людей, которых знает недостаточно хорошо» и так далее. Да все такие. Все. Но каждому человеку хочется чувствовать принадлежность, чувствовать себя частицей чего-то большего, ощущать толику контроля над своей жизнью, и вы этим пользуетесь. А во-вторых, вы правда считаете, что можно вот так взять и разделить всё население планеты по знакам, которых всего четырнадцать, а значит, на каждый из... — Это шарманка, — перебивает она, закатывая глаза. — Очередная ебучая шарманка про предвзятость подтверждения, мать твою налево. Причём самая заезженная и банальная разновидность. — Я просто хочу сказать, что наживаться на... — Думаешь, я не настоящая, да? — снова перебивает она. — Думаешь, я, в отличие от тебя, сраная шарлатанка? — Я ничего подобного не говорила. — А давай-ка я тебе погадаю прям щас. За бесплатно, раз уж ты у нас беднее последней церковной мыши. Погнали. — Она прижимает два пальца к виску и закрывает глаза. — О-о-о, я ищу ответы в атсрале… Так, подожди, да, вижу, воистину вижу! Ты влюблена в молодого человека... Он слегка застенчив... красивые глаза... красивые волосы... запах, от которого ноги подкашиваются... Его имя... его и-и-и-мя... О-о-о, его имя окутано тьмо-о-ой… но начинается... начииинается с... Да! Да, его имя точно начинается с буквы С! И-и-и... и... и он тебя не любит и никогда не полюбит! Ха-ха-ха! Она ржёт над собственной сомнительной остротой, запрокинув голову, и её огромные клипсы издевательски звякают. — Слушайте, я же не говорю, что у вас нет дара. Я говорю только, что... И тут, резко и мгновенно, она превращается в Сэма, и слово застревает у тебя в горле при виде этих ангельских щёк, этой знакомой милой усмешки, тянущей левый уголок рта, и этих ресниц... Ты втягиваешь воздух сквозь стиснутые зубы. Господи, эти ресницы, будто крошечные лучики солнца. Вот только магия халтурная: меняется только тело, одежда остаётся прежней, так что итог, по сути, Сэм в дрэге. И всё равно даже так он выглядит потрясающе, а розовая шаль особенно выигрышно подчёркивает его глаза. Все эти китчевые тряпки и безвкусные побрякушки сидят на нём куда лучше, чем на ней; с его лицом вся эта нелепица смотрится почти цельно и даже красиво, и ты задаёшься вопросом, знает ли она. Завидует ли ему. — Хочешь, я буду лизать тебе киску, пока Себ будет вылизывать тебе зад? А можем и поменяться, ммм? — произносит он насмешливым голосом Гадалки, подмигивает, потом высовывает язык и шевелит им туда-сюда. Ну нет, это уже перебор. Ты качаешь головой, хмурясь в направлении экрана. — Прекратите, мадам, я же знаю, что вы не он. И спорите вы недобросовестно. И да, конечно хочу. Какая вообще девушка не захотела бы этого плавящего кости блаженства: чтобы двое горячих индивидов запустили ей между ног свои рты и языки? Тебе бы этого хотелось, даже если б ты не была по уши влюблена именно в этих двоих, даже если б не была уверена, что попросту потеряешь сознание, если даже один из них всего лишь обнимет тебя и поцелует с неподдельной нежностью. Но мадам, к сожалению, не прекращает. — А как насчёт наших хуёв? У меня, между прочим, колбасень будь здоров. И у Себа тоже не мелочь. Но я думаю, такая грязная послушная шлюшка, как ты, вполне смогла бы стерпеть нас обоих сразу у себя в пизде, почти без скулежа. Или, может, ты бы предпочла, чтобы мы... Это больно. Эти слова, сложенные мягкими губами Сэма... Больно. Хотя голос не его. Его настоящий голос добрый, светлый, дружелюбный, искрящийся, и он бы никогда не назвал тебя... так. Правда ведь? Лицо у тебя, должно быть, так перекосило от боли и тоски, и ты выглядишь настолько жалко, что розыгрыш перестаёт её веселить: она сдаётся, замолкает и принимает прежний облик. Глаза тоже на мокром месте. И она всё-таки не чудовище. Просто встала в оборону и решила немного над тобой покуражиться. Зачем ты опять начала? Ты что, собралась в одиночку перевоспитать всех жадных людей в этой стране? А сама-то теперь разве не из их числа? — Ты чё, в натуре ревёшь?! — Ну и что, если реву? — Конечно, ты хочешь их и в этом смысле тоже, а кто бы на твоём месте не хотел. Но тебе нужен не только секс. Даже не в первую очередь секс. И она это знает. — То, что вы сейчас устроили, было отвратительно. И, кстати, никак не относится к моим словам и не опровергает моё замечание о том, что вы подло врёте своим зрителям. — Да насрать! — Извините, но я всё равно убеждена, что вы наживаетесь на впечатлительных людях, и это непорядочно, — настаиваешь ты. — А то, как ты эксплуатируешь пчёл, по-твоему, чем лучше, а?! Это одно и то же! — орёт она, подаваясь вперёд. — И вообще, единственная причина, по которой ты ко мне со всем этим дерьмищем прицепилась: тебе хотелось, чтобы тебе сделали больно! Ты вечная жертва! И лицемерка! Ты на секунду отворачиваешься, чтобы смахнуть слезу, ползущую по щеке. — ...для общительных людей, рождённых под знаком Попугая, эта пятница и ближайшие выходные обещают быть весьма обнадёживающими в отноше... Ты переключаешь канал, смотришь прогноз на завтра, и выключаешь телевизор. На сегодня разговоров хватит. И осуждения тоже. Но в одном она права: денег у тебя нет. Можно попросить помощи у папы, но он тут же намекнёт, что пора возвращаться, что вся эта затея явно не складывается… Нет. Ты не вернёшься назад. Но сбережения кончились, а единственные по-настоящему ощутимые деньги за все эти недели ты выручила за те два литра, плюс одну соту, мёда, которые продала Гасу, и эти деньги тоже уже испарились, потому что были потрачены на самые базовые вещи вроде счёта за электричество. А ещё ты купила у Марни, местной скотницы, глистогонное, ошейник от блох и мазь для нового соседа по дому, а также пару пятилитровых банок. На них ушла последняя наличка. И поэтому, когда в четверг утром ты просыпаешься и видишь, что обитательницы флоу-улья наполнили эти банки почти доверху, ты наконец даёшь имя и им тоже. Бригада Имени Не Вернусь Назад. 🐝 — Мне, наверное, не стоит тебе говорить, всё-таки я на него работаю, — доверительно шепчет Эмили, пока ты ведёшь её под руку, — и ещё потому, что я просто ужас как люблю этот соус, особенно с картошкой фри, но ты моя подруга, и... Только между нами, ладно? — Конечно. — Гас тебе недоплачивает. За мёд. Я бы сказала раньше, но сама только что узнала. — Подожди, серьёзно? Я вообще без понятия, сколько он должен стоить. Она вздыхает. — Мёд такого качества? Много. То есть намного больше, чем Гас в состоянии тебе заплатить. Я не к тому, что тебе надо идти и выяснять с ним отношения… Нет. Он в любом случае не может платить больше. Я к тому, что стоит поискать другого покупателя. — Здесь других нет. Пьер предложил мне в три раза меньше, чем Гас. Все обитатели этого городка — церковные мыши. — Да, помню, — говорит Эмили, когда вы останавливаетесь у её дома. — Я имею в виду: продавай в соседнем городе. Лучше в курортном, побольше размером и населением. Там, где есть магазин с местными органическими продуктами. Транспорта у тебя нет. Автобус не ходит. Вариант отпадает. Эмили качает головой: — Я знаю местного с транспортом. — Правда? — Да. И, по-моему, ты его тоже знаешь. Прежде чем уйти домой переодеваться к смене, Эмили крепко обнимает тебя на прощание. Это не те объятия, которых тебе хочется, человек не тот, но всё же это человеческое прикосновение, а на безрыбье… На этот раз ты снова продаёшь мёд Гасу, потому что деньги нужны прямо сейчас. Но то, что сказала Эмили... притягательно. Почти так же притягательно, как взгляд владельца вышеупомянутого транспортного средства. Около полудня ты зависаешь за одним из столиков в пустом Салуне и обдумываешь её предложение, когда внутрь заходит тот самый молодой человек с причала, с роскошными волосами, и заказывает у стойки чашку кофе: с одной ложкой сахара, без молока. Сегодня у него ноги, а не хвост. Что вполне логично: в город за кофе с хвостом не ходят. Ты надеешься, что кофе того стоит. И что ему не больно. Ты заговариваешь с ним, и он приходит в полный восторг, узнав, что мёд с твоей фермы, потому что глазурь зашла ему как заправка к салату из водорослей, понимаешь, она вообще универсальная и со всем хорошо идёт, и у Гаса в принципе талант вкусные соусы готовить. Кофе? Да, вполне. Его зовут Эллиотт, он писатель и переехал сюда всего несколько месяцев назад. Старик, которого ты тогда видела на пристани, объясняет Эллиотт, это Вилли; продаёт рыбу, снасти и наживку, и не самый худший сосед, хотя, конечно, идейные разногласия у них случаются. Ты спрашиваешь, собирается ли Эллиотт однажды вернуться домой. В конце концов, в глубинах океана у него наверняка остались и семья, и друзья. — Изначально я думал, что так и поступлю. Что я здесь ненадолго, ради вдохновения и смены обстановки. Но теперь уже не уверен. Видишь ли, я здесь кое-кого встретил… С этим кое-кем ты ещё не пересекалась. Досадно. Городок маленький, а ты до сих пор и с половиной местных не познакомилась, потому что всё время вымотана до предела. — А ты? — спрашивает Эллиотт своим приятным, певучим голосом. — Не подумываешь ли однажды вернуться к блеску и огням большого города? Ты качаешь головой. — Не вернусь назад. 🐝 У Марни ты покупаешь муку и домашнее масло. Узнав, что ты собираешься печь хлеб, она бесплатно даёт тебе немного закваски. — Банку тоже можешь оставить себе, — говорит она. Может, дела и правда налаживаются. Вернувшись домой, ты обнаруживаешь на крыльце большую дохлую крысу. — Нет-нет, это тебе, друг, — говоришь ты Тау. — Похоже, всё не так уж плохо. Он понимающе кивает и принимается есть крысу на крыльце, а не на кухне. Наверное, ради трапезы с видом. Ты замешиваешь тесто, думая о том, что духовка тоже должна стать частью твоей финальной цели по обустройству надела. Пока придётся просить доступ к той, что установлена на кухне в Салуне. Эмили сказала, что Гасу слегка неловко из-за того, как мало он тебе платит за мёд, он всё-таки не Пьер и человек по сути порядочный, так что пользоваться духовкой он тебе разрешит бесплатно. Работать сегодня совершенно не хочется. Голова уже целиком в пятничном вечере, хотя всё остальное тело пока нет. Но придётся. Выбора нет. Взять больничный или устроить себе выходной — для фермера не вариант. Пока тесто подходит, ты топаешь проверить и почистить ульи. Обитательницы двух из них неторопливо заняты своим делом; некоторые ползают по твоим рукавам, но в остальном тебя игнорируют. На прилётной доске у Запасливых Девчонок лежит изувеченный труп жёлтой осы. Пчёлы-стражницы вступили в бой и победили. Полуоторванное жало той пчелы, что нанесла смертельный удар, застряло в захватчице. Ты разнимаешь их и втаптываешь останки осы в землю, а тела героических стражниц хоронишь под горсткой чернильно-чёрной почвы. Бригада же — чисто буря. На прилётной доске пусто, ни одна из них не погибла. Не различить ничего, кроме тёмных пятен; они носятся туда-сюда со скоростью звука, если не быстрее. Ну, уж на это-то тебе жаловаться грех. Пятилитровые банки снова наполняются. Тебе и правда нужен транспорт. 🐝 Первое, что ты видишь, подходя к дому на холме, это подошвы его чёрных ботинок. Потом стройные ноги в потёртых джинсах. Потом полоску бледного живота между джинсами и краем футболки, перепачканной машинным маслом. Лица за мотоциклом не видно. Тебе не хочется его отвлекать. Отвлекать его — недопустимо, потому что любое дело, за которое берётся Себастьян, похоже на одно сложносочинённое предложение, выводимое красивым, ровным почерком без единой помарки. Заговорить с ним, дёрнуть, пока он занят, значило бы посадить жирную кляксу. Ты знаешь, что он уже понял: ты рядом. И знаешь, что он сам заговорит с тобой, как только поставит точку. Так что ты ждёшь. Тем более что вид открывается вполне приятный. Проходит не больше минуты; он распрямляется и здоровается. Ты объясняешь, о чём хочешь попросить, обещаешь заплатить за бензин. — Я бы и рад. Но тут загвоздка. — Загвоздка? — Да. Мэр поставил заграждение на выезде. Ну что ж, значит, придётся поговорить с мэром. — Только поосторожнее с ним, — туманно говорит Себастьян и тут же добавляет: — Завтра у нас всё в силе, да? Ещё бы не в силе. Иначе ты сойдёшь с ума. А сойти с ума совсем не хотелось бы. 🐝 На внешней стороне ладони у Сэма синим карандашом или маркером нарисован крестик. Твой сосед по дому запрыгивает на диван и сворачивается у Сэма на коленях, но Сэм и его колени всё время в движении, дёргаются и ёрзают, так что Тау перебирается к Себастьяну. И это, как выясняется, идеальный выбор для того, кто желает спокойно вздремнуть. На втором диске сборник коротких мультфильмов. Начинаются они с прилипчивой песенки: — Я — Поппи, давай дружить! Каждая серия длится не больше шести минут, и каждая про Поппи, малыша-барсучонка, который живёт с мамой, папой и старшей сестрой в... домике, обнесённым белым забором? Они антропоморфные и делают всё, что делали бы человеческие семьи, только, ну, они мультяшные барсуки. В конце каждой серии, целевой аудитории (то есть, детям от двух до пяти лет) задают вопросы. Как звали нового друга Поппи в яслях? Что мама приготовила ему на завтрак: оладушки, омлет, или тосты? Какого цвета была футболка, которую Поппи испачкал йогуртом: красная, синяя или зелёная? — Красная! Красная была! — орёт Сэм. — Синяя, — спокойно говорит Себастьян. После паузы и ещё одного захода песенки, Поппи снова появляется на экране в своей милой футболочке, уже без пятна. Машет лапкой, и диктор торжественно сообщает: — Синяя! Как небо! Как глаза Сэма, думаешь ты. — Кака-ая досада, — бормочет он и улыбается, заметив, что ты на него смотришь. Он так близко. Хочется, чтобы был ещё ближе. Хочется перестать быть такой жадной. Нет. Не хочется. Поппи славный малый. Но серий всего лишь семь. Какое-то время вы обсуждаете всю эту умилительную нелепость, например тот факт, что семья Поппи повела его в... зоопарк? А в зоопарке были другие животные, только уже без одежды? — Мы засвидетельствовали расистское мультяшное общество, — заявляет Себастьян с кривоватой усмешкой. Кроме того, у Поппи была няня рысь, хотя рыси естественные враги барсуков. Но няня, которую между прочим звали Марни, сварила Поппи овсянку с орехами и изюмом, причесала ему шёрстку, и разрешила ему смотреть мультики по телевизору. И вот те мультики были уже про человеческую семью. — Крышесносная петля! — объявляет Сэм с ошарашенным видом. Потом он говорит, что Винсу, наверное, это шоу бы понравилось. Винс, поясняет он, это его младший брат. Ну да, ему уже не два года, но всё равно, если уж вам этот мультик зашёл, то Винсу точно зайдёт, и в его случае безо всякой иронии? Ты отвечаешь, что да, скорее всего. Но когда ты пытаешься расспросить о его семье подробнее, Сэм начинает увиливать. И переводит разговор на другую тему: он проголодался. — Это разрешимо. Пока ты режешь хлеб, мажешь его маслом и гречишным мёдом, Сэм и Себастьян строят теории о загадочной семье, которой раньше принадлежала эта маленькая коллекция фильмов. — Ну, допустим, у них был мелкий спиногрыз. Но тот космический фильм тогда для кого? — Для странного и крипового дядюшки, — предполагает Себастьян. — Да не, для сына-задрота, который живёт в подвале! — Угу. — И он прям по полной ассоциирует себя с Бенджи Трёхщупальцем! Они типа родственные души! — Заткнись, — отвечает Себастьян с добродушной улыбкой. — Слушай, ещё не так поздно, может, зависнем в Салуне? Ты как, хочешь? До тебя не сразу доходит, что вопрос был адресован тебе; потому что ты в этот момент отодвигаешь от стола кухонный стул. Ты приглашаешь Сэма сесть, и он тут же садится. — С удовольствием. Господи да, да, пожалуйста. Ты не хочешь, чтобы этот вечер заканчивался, и уже собиралась предложить поставить третий диск, но так даже лучше. Так не у тебя в лачуге. Они, может, и не против, они даже заверили тебя, что здесь тихо и уютно, но тебе всё равно стыдно за своё жилище. — Там, наверное, битком, но... ладно, — соглашается Себастьян, почёсывая Тау за ухом кончиком указательного пальца. — Отлично. Сейчас доем и пойдём. Спасибо, кстати. А это вообще что? — Просто хлеб с маслом и гречишным мёдом. Просто твоя изначальная цель. Достигнутая. Открытая банка всё ещё стоит на столе. Сэм откусывает. Жуёт, широко распахнув глаза. Через пару секунд говорит: — Ох, ёб… Боже. Боже, какая вкуснотища-то, Себ, ты обязан попробовать. И тут же запихивает остаток в рот. На этот раз глаза у него закрыты, и он издаёт... звуки. Тебе очень, очень нравятся звуки, которые он издаёт. — Я вообще-то не по сладкому, — говорит Себастьян, но всё равно аккуратно сдвигает Тау, встаёт и подходит к столу. — Да ладно тебе, ну хоть капельку! — Сэм подцепляет с края банки густую, почти застывшую каплю и подносит к губам Себастьяна, ещё и слегка тычет ему пальцем, сияя во весь рот, пока тот не вздыхает, не сдаётся и не слизывает мёд, едва глядя. — Да, вкусно, — говорит он секунду спустя. — Не слишком сладко. — Во-от, да?! — Сэм поворачивается к тебе. — А ты что, не будешь? Ты не можешь выдавить ни слова. Ответа он, кажется, и не ждёт, потому что тут же повторяет всё заново, без дополнительных приглашений. Тот же палец. Капля. Твои губы. Приоткрываются. Тепло. Мёд. Сердцебиение. Сэм. Сэм... Ты уплываешь. Сэм встаёт и потягивается. — Я всё. Пошли. По дороге в Салун он закидывает руки вам с Себастьяном на плечи и мурлычет песенку Поппи — по сути насмешливо, но ни одна нота не фальшивит. Поёт он мягко, убаюкивающе. Его голос, в сочетании с запахом его кожи, навевает мысли о мягких колыбелях, стёганых одеялах и крепких объятиях. Себастьян был прав. В Салуне битком, и большинство посетителей тебе незнакомы. Под одним из столов рядом с Марни корчится что-то тёмное, склизкое, но ты стараешься туда не смотреть, не портить себе вечер, пока следуешь за ними в пустую боковую комнату, к бильярдному столу. В бильярд ты играешь не так уж и плохо. В городских дайв-барах успела наиграться. Но первую партию Себастьян выигрывает, как два пальца. Сэм добывает из автомата банку газировки, вскрывает её — банка коротко, сердито шипит — и делает несколько жадных глотков, давая тебе вволю полюбоваться его бело-персиковым горлом. От чего у тебя самой тут же пересыхает во рту. Сэм замечает, что ты на него уставилась. И трактует невинно. — Хочешь? Газировку ты не хочешь. Ты хочешь его губы, хочешь целовать, лизать, покусывать его горло, хочешь, чтобы эта джинсовка и эта футболка валялись на полу, хочешь гладить ладонями его голую грудь, царапать живот, газировку ты не хочешь. И всё же с вежливым кивком берёшь банку. Пальцы Сэма на миг касаются твоих, и по тебе простреливает разряд. Один из этих пальцев сегодня был у тебя во рту. Один из его пальцев был у Себастьяна во рту, а потом у тебя во рту, господи боже. Может, приснилось? Сделав глоток, ты морщишься. Напиток ледяной, сладость у него приторная, искусственная, удушающая, и при этом с исподтишка подкрадывающейся кислинкой, будто ты пьёшь злого близнеца гречишного мёда. И всё равно тебя распирает от счастья: не благодаря газировке, а благодаря мысли, что к этому самому отверстию только что прижимался рот Сэма. Ты возвращаешь ему банку, и он сразу же снова жадно отхлёбывает. — Ну и как тебе наш городок? — спрашивает он, пока Себастьян заново расставляет шары. И правда, как? Ты думаешь, что этот городок, как и любое новое начало, способен дарить надежду. Думаешь, что, с одной стороны, он похож на любой другой маленький приморский посёлок в этой стране: слегка запущенный, слегка тревожный, придавленный жизнью, пыльный, но в целом хороший, потому что в нём живут хорошие люди. И пчёлы. Эмили, например. Или Марни. Или Эллиотт. И Сэм с Себастьяном; вот эти двое и делают его особенным: редкие драгоценные камни в индустриальной куче угля. С другой стороны, у тебя настойчивое ощущение: в этом городке живёт что-то очень злое. Не в переносном смысле. В прямом. Пульсирующий сгусток потенциальной катастрофы, который, возможно, и сейчас растёт, расползается. В итоге ты выбираешь компромисс: — Мне здесь нравится. Потому что этот маленький городок всё равно лучше города большого, где зло не было осязаемым, воплощённым, собранным в одну точку где-то близко, едва-едва за пределами твоего поля зрения. В городе зло было повсюду, во всём, за каждым углом, давно уже расползлось и разлилось и слилось и стало мрачным фоном. — Ну-у, я даже не знаю, иногда тут бывает скучновато, — говорит Сэм. И тут же настораживается. — Ой, я не про сейчас! Сейчас всё супер! Он расплывается в улыбке, и тебе приходится оперативно бороться с головокружением. Сэм объявляет, что ему срочно, вот прямо срочно, нужен туалет, и уходит. — Ты ему нравишься, — вдруг говорит Себастьян. Именно так обычно говорят хозяева собак про своих щеночков, с ноткой гордости и собственничества, гостям или детям случайных прохожих: смотри, ты ему нравишься, не бойся, он же у меня хороший мальчик. Обычно. Но не сейчас и не он. Из его уст фраза звучит по-другому. Не как укол, не как ревнивый выпад, не выражение удивления. Просто констатация простого факта. Факта, от которого у тебя сердце делает сальто, а шея начинает гореть. — Он мне тоже нравится. Лицо у Себастьяна не меняется, но он кивает. — И ты мне тоже нравишься, Себастьян. А вот теперь меняется. Он дёргает подбородком, откидывая длинную чёлку со лба, и смотрит тебе прямо в глаза, всё так же опираясь на кий двумя руками, как на копьё. Выдержать этот взгляд трудно. Он пронзающий. На долю секунды ты представляешь, каково было бы чувствовать на себе этот взгляд, пока Себастьян медленно, глубоко, методично вдалбливает тебя в беспамятство, сжимая тебе пальцами шею по бокам. От одной этой вспышки, от одной этой мысли тебе снова делается (по-хорошему) дурно, и ты отводишь глаза. Поздно: лицо у тебя уже пылает, и он, конечно же, заметил. Слаще этой боли ничего на свете нет. — Взаимно, — шепчет он. Ещё одно сальто. Возвращается Сэм и, весь такой сияющий и радостный, тянется за своей газировкой и мелом. А потом Себастьян безжалостно размазывает по сукну и тебя, и его. Это великолепно. Вы играете ещё одну партию, ты снова проигрываешь, Сэм снова проигрывает, и вот уже пора расходиться. — Надо и в следующую пятницу тоже сюда завалиться, — предлагает Сэм. — Перед фильмом или после. Себастьян, кажется, не против. А ты... ну. На улице Себастьян закуривает, глубоко затягивается, машет на прощание и уходит налево. Сэма ты провожаешь до дома, который, к сожалению, стоит прямо через площадь, а не где-нибудь за милями лесов и живописных полей. Когда он обнимает тебя на прощание, ты шепчешь: — Сэм... Только это. Только имя. Не как оклик. Как молитву. — Вообще-то моё полное имя Самсон, — говорит он. — Только никому не говори. И когда дверь за ним закрывается, унося с собой последний проблеск света, ты размышляешь о том, до чего это жутко и в то же время совершенно, почти космически неизбежно. Что его и правда зовут в честь Солнца.