Улей

Возьми редчайшую разновидность физрука: того, который правда любит свою работу и искренне хочет, чтобы дети росли здоровыми, но при этом прекрасно понимает, что все его ненавидят — и не сдаётся. Добавь фанатика военной истории, который спустит бешеных гусей на любого, кто скажет «ну этот армейский ножик» вместо «абордажный кортик фернгиллского флотского рейдера». Смешай с нелюдимым горским монахом, основной рацион которого состоит из тыквенных семок, энергии вселенной и крепкого солодового пойла. Получится Марлон. По крайней мере, именно такое впечатление он производит на первом занятии. И ты сразу понимаешь, почему Себастьян его уважает. Весь этот хаотичный замес из вышибал, боя с тенью, балетной муштры и заведомо проигранной битвы с соломенным чучелом вдруг кажется правильным. Будто бы ты должна была заниматься этим уже много лет. Как минимум десятилетие. Но болит теперь вообще всё. И синяки будут. Много синяков. Очень много синяков. Так что, шаркая ногами и постанывая, ты впервые тащишься в спа. Всё равно почти по дороге, а горячая вода нужна тебе сейчас, не потом. На входе тебя встречают билетный автомат и турникет. Оба не работают. Ты зависаешь перед ними минут на пять, не понимая, что тут вообще делать. И тут из мужской раздевалки вываливается Алекс, гордо голый по пояс, с синей подвеской-ракушкой свисающей с мускулистой шеи на мускулистую грудь. Судя по всему, как раз домой собрался. — А как тут... А мне, что... — бормочешь ты, обращаясь к нему и тыча пальцем в турникет. — Да просто пролезь снизу или перепрыгни. Сам он выбирает второй вариант и на выходе перемахивает через препятствие так, будто это гимнастический конь. Прекрасно. То есть было бы прекрасно, если бы твои суставы не исполняли вопящую а-капеллу при каждой попытке согнуться. Но билетный автомат же здесь не просто так стоит. Посетители должны платить. Это место кто-то должен убирать, следить, чтобы трубы не текли, чтобы плесень не расползалась по углам. Кто вообще всем этим занимается? И куда, во имя святого света Йобы, Мэр девает государственные субсидии? Потому что субсидии существуют. Дважды в год приезжают на государственный счёт. Марлон сказал. А вот что не приезжает, так это красно-зелёный микроавтобус окружной ревизионной комиссии. В Пеликан-таун больше никто не приезжает. Даже пеликаны. В раздевалке пусто и сравнительно чисто, так что уборкой, скорее всего, занимаются добровольцы. Алекс и его немногочисленные ученики, например. Но половина ламп не горит, зеркало треснуло, а автомат с тампонами стоит раскрытый нараспашку, и внутри только дохлый таракан. Бассейн тонет в полумраке: работают всего две или три прямоугольные лампы, и от них по воде ложится странное, потустороннее свечение. В целом даже правильно как-то; с этим местом тусклое освещение хорошо сочетается. И бассейн, надо признать, отличный. Да и Харви не соврал: хлоркой здесь совсем не пахнет. Пахнет потухшим вулканом. Ладно. О билетном автомате ты подумаешь потом. Погружаясь в воду, ты издаёшь настолько громкий стон, что можно только порадоваться, что никто не слышит. Себастьян оставил у тебя все фильмы, кроме того самого, последнего. Что на диске, ты до сих пор не знаешь, кроме очевидного: там порно. Себастьян не раскололся, хотя Сэм страдальчески ныл и несколько раз пытался его дожать. Когда установку наконец собрали у Сэма в комнате, ты даже отбила несколько простых ритмических рисунков. Сэм сказал: вот видишь, ты правда хорошо играешь. Ты не стала говорить, что он, возможно и почти наверняка, поменяет это мнение на прямо противоположное сразу как только ты попробуешь играть не одна, а вместе с ним и Себастьяном. На шум прибежал воодушевлённый Винс, по дороге выронив и рассыпав, а потом быстро собрав с пола несколько ярких штуковин, похожих то ли на марблы, то ли на кусочки морского стекла. Но Джоди пожаловалась, что от барабанов слишком много грохота. А потом ещё целую минуту стояла в дверях: молча, тоскливо, пристально разглядывая твоё лицо, будто пыталась что-то вспомнить или на что-то решиться. Её взгляд щедро досыпал неловкости на уже и без того внушительный холм неловкости. Когда она ушла, Себастьян развёл руками и поджал губы: а-кус-ти-ка. Ты заказала Робин ремонт сарая и заодно купила старый телефонный апарат, который пылился у неё в гараже. Себастьян сказал, если с проводами что-то не так, он поможет. Пытаясь разобраться со всеми дела до темноты, ты мысленно записала ещё один пункт: позвонить в Грэмплтон и отыскать психотерапевта. Потому что ну уж в Грэмплтоне-то психотерапевты должны найтись. Или даже где-нибудь поближе. Главное, не в большом городе. Потом тебе снился сон про комнату Сэма. И про тебя в комнате Сэма. И про то, как ты… прячешься у него в кровати? Кто вообще прячется в кровати, а не под кроватью? Или в шкафу? До чего ж твои сны странные, с какой стороны на них ни глянь. Ну а как прошёл четверг? Неплохо. После пробуждения ты плакала не так уж и долго. Съела полезный и питательный завтрак. По дороге на почту заглянула к Эмили. Она как раз расписывала варёные яйца к фестивалю, который должен пройти на выходных. Тебе тоже дала одно раскрасить, молча, без расспросов. Вышло чудовищно, но Эмили сказала, что красиво, потому что она хорошая подруга. На почте ты оплатила восстановление телефонного номера. Стоило не так уж много. Потом поговорила с Гасом по душам. — Прости, — сказал он. — За то, что обманул тебя и... — Ничего, — перебила ты. — Я всё равно хочу продавать тебе излишки по той же цене. На медовуху, конечно, не хватит, но... сколько-нибудь. Потому что соус у него получается какой-то нечестно вкусный: солодовая нотка гречишного мёда делает его даже лучше обычной медовой глазури, глубже, сытнее, насыщеннее на вкус. И потому что Гас не виноват, что в этом городке у всех ветер в карманах. Потом он спросил, не хочешь ли ты поставить у себя на участке каменную печь. Настоящую, правильную, на твёрдых дровах. Нееет, вовсе не потому, что ему не хочется и дальше пускать тебя на свою кухню, что ты, что ты; просто у него есть знакомый, который сложит такую за считанные дни. И знакомому этому лишние деньги, скорее всего, тоже не помешают. — Каменную? Я собиралась копить на электрическую. — О, но каменная это... — Он послал воздушный поцелуй куда-то под потолок. — Лучший хлеб на свете. А пицца?! Милостивый Боже! Ты сказала, что подумаешь, и вернулась к своему бесконечному физическому труду. Потом пошла к Марлону и позволила ему два часа истязать тебя на поляне перед его домом-с-видом. Его странный сосед по дому (муж? брат? друг?) бессменно сидел на крыльце в деревянном кресле-качалке и пялился. Кресло висело в нескольких дюймах над дощатым полом, покачиваясь на ветру, но всё равно низко, протяжно скрипело. Сам он, впрочем, не издал ни звука. Может, застенчивый. Или немой? Ты уже успела привыкнуть, что местные пожилые люди используют любую возможность поговорить, вот и удивилась. Вы с Марлоном договорились заниматься дважды в неделю. Трижды, в перспективе, если ты найдёшь дополнительный источник дохода. И вот ты здесь. Ты с немалым трудом вытаскиваешь себя из воды. Осталась и уснула бы прямо в бассейне. Но идея так себе: вода слишком горячая. Домой идёшь уже в полной темноте, вся на нервах, натянутая струной, прислушиваясь к шороху в кустах и точно зная, что это не ветер. Лунному свету ты сегодня благодарна вдвойне. Пятница успела стать для тебя чем-то священным, хотя в первых двух её третях нет ровным счётом ничего особенного. Всё та же рутина. Всё те же ноющие мышцы. Ты уже жалеешь, что отказалась от предложенной Харви мази. Но пятница всё равно священна. По крайней мере, вечер. И совсем не в том смысле, что когда-то в городе. Сегодня без кино. Вы втроём решили сыграть сессию у Себастьяна в комнате, и в Салуне надолго не задерживаетесь: они ждут игры, а их предвкушение заразительно. К тому моменту, как вы добираетесь до Маунтин-роуд, 24, ты уже знаешь про их главных персонажей неприлично много. Себастьян и правда живёт в подвале этого дома. Подвал считался бы за погреб, если бы не крошечное окошко под самым потолком. Потому что, разумеется, одним только презрением к миру не продышаться, кислород тоже нужен. Идеальный порядок. Почти всё разложено, поставлено, и убрано по местам, аккуратно, без поблажек. Никакой еды у клавиатуры. Кровать заправлена. Компьютеров у Себастьяна два, зато ни приставки, ни телевизора, а рабочее место в углу расположено с тактическим расчётом: вошедший в комнату не увидит, что на экране и не успеет одним рывком до него добраться. Сначала придётся обогнуть пару-тройку препятствий. Комната до невозможности себастьяновская. Она тебя немного пугает. И всё равно ты, осторожно, на цыпочках, уже её любишь. Это крепость. Место, где можно надолго засесть в тишине и одиночестве и чтобы никто не трогал. Стоит ему закрыть дверь и повернуть ключ изнутри, все посторонние звуки отрезает. И всё же на тумбочке у кровати ты замечаешь упаковку берушей. Замечаешь потому, что лежат они рядом с половинкой жеоды... Света здесь немного. Украшений тоже почти нет. Ты думаешь, что, может быть, стоит научиться делать свечи из пчелиного воска и подарить Себастьяну парочку. В комнате холодно, просторно и пахнет им. Но ещё какими-то благовониями, свежим бельём. И чем-то старым, приторным, въевшимся, знакомым по студенческим вечеринкам, куда ты тайком пробиралась на последнем году школы. — Ой, это... Ты что, курил... ну. Это самое? Нюх у тебя всегда был собачий, и ты невольно втягиваешь воздух ещё раз, слишком явно. Себастьян напрягается: понял, что ты поняла. Он смотрит настороженно и бормочет глухим, ровным голосом, заранее уходя в оборону: — Декриминализировано пять лет назад за употребление и хранение до шести граммов преследование не предусмотрено согласно параграфу тридцать пять закона Фернгилла о наркотических веществах за выращивание более трёх кустов штраф до трёх тысяч за один-два куста для личного пользования при наличии доказательств преследование не предусмотрено административная ответственность за распро... Сэм рычит, обрывая его, потом закатывает глаза, лыбится во весь рот и несётся к большому столу. Ты прыскаешь смехом. — Да расслабься. И следом: — До двух кустов, значит. А семена есть? Себастьян расслабляется. Мгновенно. Даже улыбается чуть-чуть, смотрит тебе прямо в глаза и говорит, едва заметно вскинув брови: — Могу добыть. Ты уже успеваешь обрадоваться, но вспоминаешь про пчёл. Проблема в том, что растения нельзя опылять. Вообще. Ни разу. Когда ты объясняешь, Себастьян говорит: — Жаль. Ты садишься. — А что у нас там ещё декриминализировали? Я эту поправку проморгала. Он принимается рассказывать, щедро пересыпая речь цитатами из закона. Сэм опять рычит. — Грибы только в супе хороши! Мы играть вообще будем или как? — возмущается он, тряся листом персонажа над тёмной макушкой Себастьяна. Вместо того чтобы делать нового персонажа, ты решила взять существующего. Хаотично-добрую жрицу. Разумеется, с трагическим прошлым. И сироту, куда же без этого. Все характеристики и предметы, с которыми она закончила прошлую кампанию, ты до сих пор помнишь, так что лист заполнила заранее. Проблема в другом: твоя жрица застряла на шестом плане. Там проходила ваша последняя кампания, там и осталась прежняя игровая группа. — Ей придётся сначала до вас добраться. Ничего? — Конечно ничего! — говорит Сэм и хлопает тебя по запястью. — Уверен, мой здоровяк будет дико рад с ней познакомиться. Хех. Его... здоровяк. Ну да. Мечтать не вредно. — Это может занять какое-то время, — бормочешь ты, изо всех сил стараясь не краснеть. Занимает всю сессию. Ходы вы, как обычно, делаете по очереди. Только пока Сэм с Себастьяном берут какой-то рядовой квест, чтобы скоротать время, и прорубаются через пещеру, полную визжащих гоблинов, ты фактически играешь в отдельную игру: просто пытаешься до них добраться. Сделать это в одиночку, конечно, задачка не из простых. Для начала нужно найти портальщика и уговорить его тебя переправить. По счастью, один как раз прохлаждается в ближайшем городке. Но ты выбрасываешь семнадцать, и он не только соглашается переправить тебя бесплатно, но ещё и вручает тебе по доброте душевной… ты тянешь карточку из стопки расходников... волшебный леденец на палочке? Из кандированного сахара всех цветов радуги? Ну окей. Сухари бы, конечно, больше пригодились, но дарёному леденцу… Перед отправлением ты по наитию спускаешь все деньги жрицы на зелья невидимости, и чутьё тебя не подводит: портальщик оказывается старым, уставшим и способен забросить тебя только в захудалую деревушку, из которой до персонажей Сэма и Себастьяна ещё топать и топать. По топям. То бишь, дальше надо прокрасться через мили вонючих болот, где водятся кровожадные ползуны и рои кусачих насекомых, и как-то не умереть, имея при себе только дымящуюся булаву, белую кольчужную рубашку, и священную книгу. К счастью, по дороге тебе попадается дружелюбный волшебник. Он ни с того ни с сего дарит тебе талисман удачи на плюс два к ловкости, да ещё и с дополнительно прикрученным заклинанием: защита от смерти на целых двести ходов. Ничего себе. Вот это и правда повезло. Но всё остальное зависит только от тебя и зиждется только на твоих усилиях. В итоге ты всё-таки добираешься до них: выжатая, со всеми способностями на кулдауне, с пустым инвентарём и без единого зелья. Они ждут у кромки болот, порубив на куски каждого монстра на последней миле и расчистив тебе конец пути. Кто-то может сказать, что это читерство, потому что их персонажи никак не могли знать, что ты пересекаешь топи. Но гадательная сфера Себастьяна показала, что кто-то к ним идёт. Кто-то, кому нужна их помощь. Он делится с тобой глотком маны, а Сэм от лица своего воина произносит торжественно-пышное приветствие. И коротко тебя обнимает; уже, хочется верить, не только от лица своего персонажа. Но час поздний, и сессию решено объявить завершённой. — В следующий раз по-настоящему вместе сыграем, — говорит Сэм. — А следующий раз когда? — Во вторник? — предлагает Себастьян. Этот вторник у тебя день ещё-гречки-посадить и подвязать-помидоры. Но теперь он может стать и днём Солорианских Хроник. И может, и станет. Ты одалживаешь у Себастьяна справочник Пятого издания. — Ты завтра участвуешь в Шоко-Яйце-Поиске? — спрашиваешь ты. Себастьян отвечает: — Э-э. Нет. Но добавляет, что всё равно постарается прийти. Если вы двое там будете? — Я буду, — говоришь ты. Сэм говорит, что насчёт участия в самом Поиске Шоколадных Яиц он ещё не решил, но точно придёт на праздник и очень-очень постарается не опоздать. Потом он обнимает тебя. Он теперь чуть-чуть пахнет комнатой Себастьяна. Ты, наверное, тоже. Ты колеблешься между «домой» и «снова помокнуть в спа», и выбираешь второе. Турникета нет. Билетного автомата нет. Дверь в раздевалку распахнута настежь. Ты входишь и раздеваешься. Или не раздеваешься. Со стороны бассейна доносятся отчётливые звуки, гулко разлетаясь под потолком. Стоны. Вполне узнаваемого рода. Ты проходишь в арку, моргаешь сквозь пар. И видишь себя. И их. Ну конечно. Они держат тебя на воде, как доску на плаву: Себастьян тихо, глухо стонет у тебя между ног, целует и вылизывает твою мокрую киску, а его волосы липнут к влажной коже у тебя на бёдрах. — Так хочу сегодня кончить в тебя, — шепчет Сэм прямо тебе в ухо. Твои руки закинуты назад, обвивают его, голова лежит у него на плече. — Так сильно... — О-о... Пожалуйста, Сэм... как в прошлый раз... — Лучше, чем в прошлый. Мы оба, вместе, да? Наполним тебя до краёв, детка... Ня-я-ям... Он дразнит твой язык кончиком своего. Себастьян издаёт звук одобрения, впиваясь ногтями тебе в бедро; губы у него на миг растягиваются в улыбку, и ты всхлипываешь тонко, почти певуче, и после этого он уже не останавливается. В Сэме что-то не так, и ты не сразу понимаешь, что именно; слишком уж завораживает, как два жадных языка танцуют друг с другом. Волосы. Вот что. Не стоят торчком. Гель смыт. Мягкие, мокрые. Обрамляют раскрасневшееся лицо, липнут к щекам и шее. Какой же он красивый с такими волосами, думаешь ты. И другая ты, та, что над водой, произносит это вслух. Сэм в ответ жалобно скулит, раскрывает рот и снова тянется к твоему языку, а его ладонь скользит вниз по твоему телу, к Себастьяну, и там их пальцы находят друг друга, сплетаются у тебя на бедре. Ты любишь их, они любят тебя, они любят друг друга, и эта ночь прекрасна. За высокими панелями окон идёт снег. Видно, как хлопья мерцают, кружатся мягко, складываются в завораживающие узоры. Волшебная ночь. Долгая, бессонная, сладкая, как мёд. Ночь признаний, обещаний и клятв, пота, масла и семени, сорванных голосов, охрипших горл, переплетённых от усталости рук и ног. Эта ночь будет принадлежать вам троим. Только вам троим. Никому больше. Над твоим телом они встречаются взглядами и осторожно опускают тебя в воду, потом тянутся друг к другу и целуются, передавая с губ на губы твой вкус. — Я вас так люблю, — выдыхает Сэм и целует тебя тоже, а потом снова Себастьяна. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — шепчешь ты, и голос ломается, а глаза уже жжёт слезами. Себастьян берёт твоё лицо в ладони. — А оно и не закончится. — Мы всегда будем вместе, всегда, обещаю! — говорит Сэм, до боли искренне. Он верит в это. Действительно верит. Они оба верят. Как же тебе хочется поверить вместе с ними. Но у тебя на прикроватной тумбе вот-вот зазвонит будильник. 🐝 Ты словно онемела, а по щекам текут самые настоящие слёзы, пока ты слабыми, будто-бы-чужими руками разгребаешь землю граблями. Достаточно далеко от Робин и мужчины, который ей помогает, чтобы они тебя не видели и не слышали. Прятаться, в общем-то, несложно. Участок большой. Пустой. Тебе больно, и дело не в мышцах. Тебе больно, и лекарства от этой боли нет. Тебе больно, и ты в этом не виновата. Или виновата? Психотерапевт когда-то говорила: ты не виновата, вина не за тобой, не твоя вина — снова и снова; и что ты просто интернализировала не зависящие от тебя обстоятельства и беды и привязала то, что с тобой произошло, к некоему воображаемому личностному изъяну, которого на самом деле не существует, и эту связь надо разорвать, разрубить. Оно случилось не потому что ты какая-то не такая. Не потому что заслужила. Не потому что что-то сделала не так, не потому что могла поступить иначе и не поступила. Нет, нет, и нет. Каждая гигантская и крошечная несправедливость, с которой тебе пришлось столкнуться пока тебя гоняли туда-сюда по буеракам Системы: не твоя вина. Как и все дети твоего разлива, ты не контролировала ситуацию. Издевательства, дурное обращение, травма, халатность, пренебрежение и равнодушие: не твоя вина. Страх, отчаяние, боль: не твоя вина. Оно просто случилось. А эта путаная, безнадёжная, мучительная влюблённость?.. Тоже просто взяла и случилась? Тоже не твоя вина? Тоже не контролируешь ситуацию? Ты не знаешь. Но не можешь прекратить себя винить. Будь на твоём месте нормальный человек, то просто поговорил бы. Спросил. Предложил. Сделал бы хоть что-нибудь нормально-человеческое вместо того, чтобы молча и тайком изводить себя. Проговаривать, коммуницировать, а не закупоривать внутри себя — это единственный здоровый подход, так она тебе сказала. Ты бы и хотела быть нормальной, но никак не получается. Ты молчишь потому что панически боишься потерять ту малость, которая у тебя с ними уже сформировалась. Эти отношения всё ещё кажутся пугающе хрупкими. А быть настолько жадной уж точно ненормально. Это неприлично — быть настолько жадной. И ты теперь живёшь в маленьком городе, где все всё про всех знают. И обсуждают. И судят. И сплетничают без конца. А ты ненавидишь неловкие ситуации. Ненавидишь быть обузой. И себя тоже ненавидишь. И ещё ты ненавидишь этот дурацкий фестиваль, потому что в детстве не имела возможности в нём поучаствовать. Не по вине родителей. Просто в том возрасте, когда поиск шоколадных яиц кажется ребёнку настоящим чудом, ты ещё не повстречала своих родителей, а они ещё не повстречали тебя. Потом они водили тебя каждый год. Но поезд на тот момент уже ушёл. Пару раз ты всё-таки участвовала. И выигрывала чисто из злости, чтобы другие дети тоже возненавидели эту дурацкую традицию. А может, ты хотела, чтобы они возненавидели тебя. Все остальные разы: а можно мы просто пойдём за мороженым? Сегодня Центральная площадь напоминает тебе внутренности логова Мэрзости. Красиво до блевоты и безвкусно до слёз: ослепительный рококо-взрывец. Ты пришла рано. «Мэр» слишком занят развешиванием дополнительных украшений, чтобы тебя заметить и поприветствовать. И слава богу. Марни, Шейн и Жасмин ему помогают. Жасмин щебечет от восторга, и сердце у тебя леденеет, когда ты видишь, как она подходит к Мэру и протягивает ему свежесорванный полевой цветок. Будто он ей друг. Он благодарит Жас, съедает подарок и треплет её по волосам. Они что, правда не знают? Не чувствуют? Ни разу не видели даже краешка того, что под оболочкой? И ещё: у Мэрзости деньги на все эти столпы и гирлянды и прочие ярмарочные излишества есть, а на нормальную доску объявлений нет?! Переминаясь с ноги на ногу у входа на почту, ты бездумно, громко и не мигая грызёшь морковку и всё никак не можешь собраться с духом, чтобы зайти, сесть и набрать номер. Или десять номеров. Телефон у тебя теперь есть, работает нормально, но почему-то из дома ты звонить не решилась. То есть, из лачуги. Может, потому что это никакой не «дом». Может, потому что «дома» не существует, и тебе нигде по-настоящему нет места, и ты никогда и нигде не сможешь обрести покой при жизни. Может, по другой причине. Кто знает. Морковка отвратная. — Выглядишь так, будто тебе бы не помешала сигарета. Ты вздрагиваешь: не заметила, как он подкрался. Себастьян возник рядом будто бы из ниоткуда, с ног до головы упрямо в чёрном, сутулый и остроскулый и впалощёкий, резкий контраст всей этой бело-розовой, пухлой, припудренной, яйцеобразной праздничной дерьмишуре. Стоит близко к тебе и далеко от всех остальных. Только договорил фразу, и сразу закуривает. И да, тебе действительно хочется стрельнуть сигарету. — Я нормально, спасибо. Он глубоко затягивается. — Что стряслось? — Ничего, я просто... Мне надо зайти и позвонить, а я... я просто... Ты вздыхаешь. В зазор безрадостной улыбки Себастьян выпускает типично себастьяновский, безрадостный смешок. — А. Понял, — говорит он. — Хвала Господу за коммутируемый доступ. Ты смотришь на него и чувствуешь изумление. Тебя услышали. Поняли. Вдруг становится легче. Удивительная перемена, за считанные секунды, всего лишь благодаря нескольким словам с его уст. Ты справишься. Остаток морковки летит в урну. — Банк или врач? — спрашивает Себастьян после короткой, задумчивой паузы. — Врач. Он снова затягивается и выпускает дым в примерном направлении Мэра. — Психотерапевт? Сердце у тебя на миг подскакивает к горлу. Жас тоже скачет. По площади. Собирает ещё цветов в корзинку. Наверное, для Мэрзости. — Да. Себастьян кивает. Не тебе, скорее какой-то собственной мысли. — Хочешь, посижу рядом, пока ты звонишь? Ты медлишь. Не уверена, облегчит ли это задачу или сделает её ещё труднее. — Нет. Но спасибо, что предложил, — решаешь ты в конце концов. Потому что ты действительно благодарна и не сказать «спасибо» было бы немыслимо. — Не за что, — отвечает он и после ещё одной дымной паузы добавляет: — Сэму, по-моему, тоже нужен психотерапевт. — Из-за его забывчивости? — В том числе. — Может, если мне удастся записаться на приём, стоит взять его с собой и проверить, не... Ты осекаешься. — Может, и стоит. — Себастьян, послушай. Хочется сказать ещё одно «спасибо». Очень хочется. Вместо «спасибо» ты говоришь: — Я, пожалуй, всё-таки затянусь. Ты ждёшь, что он либо протянет тебе свою, либо достанет новую сигарету и одну из своих бесчисленных зажигалок. Но он делает совсем другое. Подходит ближе. Так близко и так надолго он не был с тех пор, как поцеловал тебя в щёку. Подносит фильтр к твоим губам и ждёт, пока ты затянешься. Ты вдыхаешь дым и смотришь ему в глаза. И вдруг понимаешь, что они не просто чёрные. В них есть слои, грани, тёмные переливы. Как в гречишном мёде. Чудо, что ты в принципе способна выдержать этот взгляд. Хотя... может, и не чудо. Он действует на тебя не так, как Сэм. Но действует. Рядом с ним тебе становится легче. Не только сейчас, всегда. Не потому, что он умеет вытягивать из тебя боль. А потому, что знает эту боль, знает, как она устроена, и будто бы вызывается разделить её невыносимое бремя. Или тебе опять мерещится. Ты выдыхаешь дым и (чудом) умудряешься не закашляться. Ты справишься. Только вот нет, не справишься: сегодня суббота, и все врачебные приёмные закрыты, кроме дежурных. И пунктов скорой помощи. По крайней мере, ты раздобыла несколько номеров у телефонистки. Но, может, стоит изобрести дежурных психотерапевтов. 🐝 Сэм приходит вовремя, потому что охваченный праздничным азартом Винсент тащит его за руку. — Маме что-то нехорошо стало, пришлось прилечь, — объясняет он. — Так что я сегодня за няньку. Вы втроём остаётесь у почты, а Винс тем временем срывается поздороваться с Жас и... с Мэрзостью? Мэрзость обнимает Винса. Сэм, кажется, не находит в этой дружбе ничего страшного: по крайней мере, снаружи у него ничего не дёргается. Йоба всемогущий. Нет. Ты осторожно прощупываешь почву: — А вот твой брат и Мэр... — Понятия не имею, с чего ему нравится этот долботряс. Дети иногда вообще странные. Вот я тоже, кажется, когда мне было лет семь... Один из близнецов Пьера и Мелиссы дёргает Винса за прядь землянично-светлых волос, и мальчик вздрагивает, и его лицо перекашивает от боли. — Да какого сена! Я сейчас. — Пакостные они, — говорит Себастьян, морщась. — И такие шаблонные, что я в какой-то момент готов был поклясться, что их трое, а не двое. У тебя леденеют руки и ноги. Он качает головой и добавляет: — Хотя и двоих более чем достаточно. — Да уж, — кое-как выдавливаешь ты. Ты снова поворачиваешься к Мэру, чтобы рассмотреть его как следует, прислушаться, нащупать то самое ощущение, которое время от времени к тебе возвращается. Зло здесь есть, в этом ты больше не сомневаешься. Но он ли главный источник? Внутри что-то упирается, не желает принимать такой вывод. По сравнению с настоящим злом, он кажется скорее мелкой пакостью. Обычно чутьё тебя не подводит. Но что, если и на этот раз собственная голова таскает тебя за нос? Думать, будто дети безошибочно распознают настоящую доброту, это, конечно, затёртое клише. И неправда: даже обычные человеческие хищники порой умеют достаточно хорошо притворяться, чтобы втереться ребёнку в доверие. И всё же ты никак не можешь выкинуть из головы эту затёртую идею про «глазами ребёнка». Похоже, Винс и Жас искренне обожают Мэрзость. В то время как (и вправду пакостные) близнецы так же искренне его терпеть не могут и держатся подальше. В данный момент он стоит рядом с Сэмом и тоже отчитывает их за то, что они обижают Винса. Близнецы в ответ корчат в адрес Мэра рожи. Рожи и один неприличный жест, который он, кажется, не понимает или не замечает. Зато Сэм замечает. И тут же отшлёпывает маленькую руку вместе с выставленным средним пальцем. Следом к ним уже несётся Пьер, выкрикивая возражения, обвинения и прочую возмущённо-родительскую дребедень, и люди вокруг начинают оборачиваться на шум, и... — Надо было просто ещё одну сессию сыграть, — бормочет Себастьян. — Ага. Но Винс. — Ага. На мгновение тебе отчаянно хочется спросить, что случилось с отцом Сэма. И, если уж на то пошло, что в этом городке случилось с отцами в целом и общем. Где они все? Его родной отец, например. Пенни. Жас, которую воспитывают её тётя и крёстный. Алекса, который живет с бабушкой и дедом. Почему тут так много исчезнувших мужчин и разрушенных семей? Ты не спрашиваешь. Но догадка у тебя уже сформировалась. И ты очень надеешься, что она ошибочная. Когда начинается поиск яиц, Сэм отправляется за младшим братом, как сторожевой пёс: сам не участвует, просто ходит по пятам и охраняет. Себастьян отходит в туалет и заодно покурить. Ты некоторое время бродишь по площади в поисках Пенни и вскоре находишь её у стола с закусками. Она складывает салфетку треугольниками. Да, она упоминала, что каждый учебный день после занятий провожает детей из библиотеки по домам. Да, она производит впечатление ответственного человека. Но не похоже, что она способна защитить их физически. Уж точно не от Мэрзости. И с эмоциональной точки зрения, как ты могла убедиться, в ней тоже недостаточно воли, чтобы пресечь травлю. — Пенни, можно тебя на минуту? — Конечно. Она внимательно слушает, а ты, спотыкаясь, задаёшь вопросы с двойным дном. Для начала Пенни сообщает, что Мэр несколько месяцев назад вдруг очень сблизился с двумя детьми из её группы. Намёк она поняла. Вернее, поняла по-своему: в самом обыденном и оттого не менее страшном смысле. — Нет, ничего подозрительного, — тихо говорит она. — Я думаю, он... у него как будто... Она замолкает на несколько секунд, трёт пальцами сложенную салфетку, зажатую в ладонях, пытаясь унять заметную тревожность. Наконец произносит: — Они воспринимают его как ещё одного ребёнка. Даже придумали с ним какую-то тайную игру, но, опять же, ничего непристойного. Он не трогает их... в том смысле. — У него штучка не работает, я слышала, тётя Марни так сказала! — раздаётся у вас за спиной голосок, звонкий и чистый, как колокольчик. Ты оборачиваешься. Перед вами Жас, с корзинкой полной расписных и шоколадных яиц. Дар речи у тебя отваливается. Глаза тоже на грани выпадания. — Ш-штучка?.. — повторяет Пенни, и её и без того тихий голос делается ещё тише. — Ага! Так что они теперь просто друзяшки. Ой, ещё одно! Моё-о-о! — Жас уносится прочь. — Если у него старческое слабоумие, — безжалостно говоришь ты, — почему он до сих пор столько власти в руках держит? Пенни смотрит на тебя с ужасом, потом поспешно извиняется и уходит. 🐝 Побеждает Жас. Винс немного расстроен её победой, но Сэм сажает младшего брата себе на плечи, и вы вчетвером уходите гулять в лес, чтобы Винс мог поискать жуков. Жуки его интересуют куда больше, чем крашеные яйца, так что горе забывается довольно быстро. Полу-развалившееся зернохранилище, или что это вообще за убогая пожароопасная руина, вызывает у него живой интерес. — Тут раньше жил волшебник! — сообщает он, показывая на осыпающиеся камни и прогнившие доски. — Да нет тут никаких волшебников, Винс, ну брось, — возражает Сэм, уже, видимо, опасаясь, что Винс попросится полазить по развалинам. — Я вот волшебник, — говорит Себастьян. Винсу всё равно. Зато Сэм смеётся. Ты приводишь их к себе и показываешь Винсенту ферму, рассказывая ему правду о пчёлах, удивительную правду, которую сама узнала всего несколько недель назад. Хлеб ещё остался, и масло, и мёд, разумеется, тоже. Мёда у тебя теперь хоть залейся. Ты собираешь Винсу перекус, а Сэм с Себастьяном выходят заценить сарай, который чинит Робин. — Послушай, а вот твой друг, Мэр, — начинаешь ты, пока Винс ест. — Он... Проблема в том, что ты и с ним не знаешь, как и что спросить. Винс проглатывает кусок. — Он очень-очень хороший! Ты вздыхаешь. — А эта ваша игра... — Секрет! — перебивает Винс и со строгим видом мотает головой. — Только наш секрет. Никому нельзя рассказывать. — Почему нельзя? — Потому что если расскажем, Грозный пират Цвергус приплывёт на своих кораблях в нашу Алмазную гавань! Он явно цитирует чьи-то слова. Нет, ты и правда не знаешь, что спрашивать, что говорить. — Ты уверен, что он хороший? — Да! По-моему, он мой самый лучший друг. Ну, он и Жас. Винс всё-таки ещё чуть-чуть дуется на Жас. Это пройдёт. Через несколько часов, а то и минут. Винс до невозможности добродушный ребёнок. Он откусывает ещё и жуёт с открытым ртом. — А знаешь, в чём я ещё уверен... о чём... в чём? — Нет, не знаю. Расскажешь? Винс манит тебя наклониться ближе. Ты наклоняешься, и он тут же хватает тебя за рукав и шепчет в самое ухо, как будто это тоже тайна: — Мой брат в кого-то втюрился. Хотя твое сердце бешено колотится, ты подыгрываешь ему и спрашиваешь тем же заговорщицким тоном: — Да ну? И в кого же? — Не знаю. Может, в мисс Пенни. Ты ни в чём не виновата. Ты сильная. Ты выдержишь. 🐝 Неподалёку от крыльца, Винс играет с Тау. — Я хочу вломиться в дом Мэра, — вдруг объявляет Сэм, привалившись к столбу крыльца. Себастьян молча вскидывает на него брови. — Давайте, — говоришь ты. Если Сэм чего-то хочет, ты это что-то для него непременно добудешь. Не имеет значения, если... Никакие посторонние факторы не имеют значения. Сэм получит всё, что захочет. Вообще всё. К тому же тут ты с ним согласна. Ты тоже хочешь вломиться в мэрское логово.