Улей

«Опять пролился дождь, и смыл мой сон, и стал слезами на моих щеках…» Ты на дух не переносишь Пьера. До смешного, до нелепого не переносишь. Уже пробовала урезонить себя, проанализировать, разложить по полочкам эту неприязнь, и всё без толку. Ты почти уверена, что дело не в его попытке тебя надуть и обсчитать, не в его банальной жадности и даже не в том, до чего он в целом жалок и бесхребетен. Застыв у полки с соусами и приправами, ты смотришь на него в упор. Он сутулится за прилавком и тяжело сопит, а ты машинально постукиваешь пальцем по этикетке и краем сознания снова ловишь это мерзкое, осязаемое ощущение зла, которое уже чувствовала раньше: оно скользит мимо, туда-сюда, как слабый канализационный душок, принесённый ветром. Источник не Пьер, нет. Но рядом с ним эта гадость делается гуще, ощутимее. Находиться здесь, в его магазине, так близко к нему, тоскливо и муторно до ломоты. Как будто из тебя понемногу выпускают весь пар. Волю, задор, всякое желание бороться и стремиться. Будто тебя тихо и настойчиво убеждают оставить надежду… А ещё, у подсолнечного масла скоро срок годности выйдет, а готовить ты в любом случае предпочитаешь на топлёном масле, которое можно купить у Марни. Потому что низкокалорийные диеты теперь могут катиться ко всем чертям, и потому что масла лучше сливочного человечество не придумало. Из магазина ты сразу идёшь на почту, звонишь Марлону и договариваешься на четверг. Остаток времени до повторного приёма ты коротаешь в безупречно чистой спирто-компотной приёмной доброго доктора. Сидишь, ждёшь, стараешься не думать о Пьере. И о том, до чего же бессмысленно, нелепо и необъяснимо сильно ты его ненавидишь. Впрочем, отвлечься несложно. Ты вертишь в руках маленькую баночку гречишного мёда, а в голове, по новой, тоже вертятся: все возможные смыслы, варианты, все дурацкие, сладкие, мучительные «если» и «а вдруг». Ты сорвалась за этой баночкой сразу, как увидела записку. Бегом сорвалась. По дороге чувствуя себя идиоткой, захлёбываясь этой бесполезной надеждой. И всё равно надеясь. Ничего с собой поделать не могла. Сэм, он… Может, он по-дружески? Может, это шутка была? Прикол? Или намёк? Он правда имел в виду то, что написал? А вдруг он и не рассчитывал, что записку увидишь именно ты? Господи, да с какой стати он вообще должен был быть уверен, что ты её прочтёшь? И о тебе ли в принципе шла речь? Может, он имел в виду другую девушку? Помилее тебя? И так далее. Внутри у тебя всё раздражённо рычит и скалится. Ты знаешь, что сейчас его нет дома. Он на работе. А вот его мама, скорее всего, дома, и можно было бы просто вручить банку ей и... Нет. Нет, так не пойдёт. Передать надо лично. Вечером. Прямо в руки. Так, по крайней мере, если всё это окажется одним большим недоразумением, у тебя будет путь к отступлению: можно будет сделать вид, что ты зашла за Сэмом, чтобы вместе пойти и встретиться с Себастьяном, как вы договорились в пятницу перед тем как разойтись. Перед тем как Сэм обнял тебя на крыльце. Перед тем как до тебя внезапно, обжигающе, дошло: где-то в середине объятия он наклонил голову и ткнулся лицом тебе в волосы. Может, и это тоже было шуткой. Добрый доктор заверяет тебя, что с тобой всё в порядке и, судя по опроснику и при условии, что ты отвечала честно, с психикой у тебя тоже всё в полном порядке, не считая некоторых проблем с самооценкой, ха-ха, ну у кого их нет, ха-ха-ха, вообще-то не ему об этом вопросе рассуждать, так что если тебя всё ещё тревожит что-то и хочешь перепроверить, то действительно лучше обратиться к профильному специалисту. — Очень рад видеть в нашем городе, так сказать, новоприехавшего, — добавляет Харви на прощание, дружелюбно пожимая тебе руку. — А то у нас столько лет все только уезжают, уезжают и уезжают. И никто не приезжает. Ну да. Ты уже в курсе. По крайней мере, по суше сюда и правда почти никто не добирается. Эллиотт, конечно, приплыл в прошлом году, но это не совсем в счёт. Остаток дня ты вкалываешь как проклятая. В том числе с остервенением перестирываешь вообще всё, что можно перестирать. Потом принимаешь душ и переодеваешься в самые чистые, самые приличные и, по сути, единственные сухие вещи, какие у тебя ещё остались после всех этих яростных постирушек. Сердце колотится как бешеное. Тяжёлый физический труд не помог. Не отвлёк. Не вылечил. Может, ничего кроме прямого, недвусмысленного отказа, уже и не поможет. 🐝 Едва ты нажимаешь на звонок, за дверью тут же раздаются торопливые шаги, и из глубины дома летит голос, всё ближе, всё громче: — Это ко мне, мам! Как это он... Он что, увидел тебя из окна? И если увидел, то случайно? Или… В горле пересохло. Сэм босиком. И улыбается. А у него за спиной уже стоит мать, явно пропустившая его заявление мимо ушей. — Ой, здравствуйте! — выпаливает она ещё до того, как он успевает вставить хоть слово. — Вы, наверное, к… — Ко мне, мам. Она пристально разглядывает твои черты. — А-а, так вы, должно быть, та самая новенькая, о которой я уже наслышана. Я Джоди. По факту, далеко уже не новенькая. Но если учесть, что вы с ней до сих пор не пересекались, то ладно, пусть будет новенькая. Тебе кринжа и в общении с Робин хватает, так что ты не особо спешила идти знакомиться с Джоди. Тем более что Джоди из дома почти не выходит. А дом у них весьма уютный. И она, похоже, домохозяйка. Тогда на что они живут… Нет. Не твоё дело. Банка с мёдом всё ещё у тебя в руке. Представившись едва слышным голосом, ты беспомощно приподнимаешь её, и Джоди в ту же секунду ловко забирает банку себе. — Ой, спасибо большое, я обожаю мёд! Ну, вы, деточки, не скучайте, развлекайтесь! Угу, да если бы. Она уплывает на кухню, напевая себе под нос, и по дороге откручивает крышку с банки. На мать Сэм совсем не похож. А вот Винс да, в маму пошёл. Значит, Сэм в отца? В отца... Когда ты заходишь в просторную прихожую, взгляд невольно цепляется за семейные фотографии в рамках на стене. На одной из них вроде бы взрослый мужчина, но отсюда толком не разглядеть. Разведённая женщина не стала бы вешать портрет бывшего мужа на виду. Значит ли это, что он... — Пойдём, я тебе заплачу, — говорит Сэм, дёргая тебя за рукав и тем выдёргивая из мрачных мыслей. — У меня в комнате. Ты откашливаешься. В горле всё так же сухо. — Не надо, мне не нужны деньги. По крайней мере, его деньги. — Да не деньги это, ну пойдём! А что тогда? Поцелуй? Ты очень-очень надеешься, что поцелуй. А потом презираешь себя за эту надежду. И за... Господи, да за всё. За абсолютно всё. Стоит тебе переступить порог его комнаты и вдохнуть, как пол уходит из-под ног. Здесь пахнет Сэмом. Здесь пахнет ровно так, как пахнет объятие Сэма, если уткнуться носом ему в грудь. — Извини за бардак, — говорит он. Тебе чудятся следы поспешной уборки, которая не то чтоб помогла, но твоё личное мнение: «бардак» придаёт этой комнате обаяния. Стол завален нотными листами, разбросанными как попало; джинсовка валяется на полу, и Сэм поднимает её, отряхивает лацканы. Рядом с клавиатурой две кружки и полупустой стакан, рядом распотрошённый пакет из-под чипсов. У стены кассетная стойка почти до потолка, книжный шкаф. Вокруг несколько плакатов, пыльные украшения и мишура, провисевшие с Праздника Зимней Звезды. Электрогитара стоит в углу на подставке, и вот вокруг неё как раз идеальная чистота, ни пылинки. Акустическая лежит поперёк подушки, а на покрывале и на полу у кровати валяются ещё несколько скомканных листов бумаги. Комната до невозможности сэмовская. И ты её сразу, с порога любишь. — Ничего, если я расплачусь песней? — спрашивает Сэм, потирая шею. Ты резко вскидываешь голову. Ты на секундочку вообразила, будто ему был нужен не столько мёд, сколько повод позвать тебя к себе. Но это абсурд и самонадеянность чистой воды. Конечно самонадеянность. — Конечно, — выдыхаешь ты. Он улыбается. — Ну ладно тогда. Садится на кровать, берёт в руки гитару, а ты после секундной заминки опускаешься на стул у компьютера... Хотя на самом деле тебе хотелось бы сесть рядом с ним. Только позволено ли тебе? И тут Сэм говорит: — Не, давай садись рядышком со мной. И ты садишься. Твоя голова — улей. Беспокойный, взбудораженный, гудящий. Но он закрывает глаза и начинает играть, и пчёлы затихают. Песня не то чтобы грустная. Скорее тихая, неспешная и... И от неё внутри разрастается та сладкая, невыносимая тоска, которая не отпускает тебя с тех самых пор, как ты познакомилась с Сэмом. Рифмы простенькие, из тех, над которыми любой профессиональный стихоплёт наверняка презрительно фыркнул бы (ну и чёрт с ним), и слова поначалу тоже кажутся незамысловатыми. Но из этой простоты собирается ясный, выразительный образ: кто-то одинокий, потерянный, кто-то, кто ищет смысл, спотыкается, цепляется за мечты. А потом песня бережно, мягко говорит этому человеку, что искать нечего и незачем: в мире, где всё мимолётно, включая сам этот мир, таинственного финального смысла, может, и нет вовсе, и ничего страшного, это нормально, можно просто проживать день за днём, пока рядом есть кто-то свой. Кто-то, кто… «И когда затихнет последний аккорд, я всё ещё буду любить тебя.» Песня до того красивая, что ты едва сдерживаешь слёзы. Когда затихает последний аккорд, ты до боли сжимаешь челюсти и перестаёшь дышать. Сэм открывает глаза, и лицо у него тут же меняется, смягчается в застенчивую улыбку. — Ну как тебе? Я знаю, слова местами вообще поплыли, и там ещё... — Сэм. — Мм? — Это... это не синти-поп, — выпаливаешь ты. Господи я идиотка идиотка абсолютно безнадёжная идиотка можно мне пожалуйста умереть провалиться сквозь землю прямо сейчас господи Его улыбка гаснет. Но тут он замечает слезу, которая всё-таки успела сорваться и ползёт у тебя по щеке. Не сдержала. Он тянется к ней, а ты торопливо говоришь: — Прекрасная песня, Сэм. Правда прекрасная. — Спасибо! Да, это не для демки. Просто... ну... я её на выходных написал. Он пожимает плечами, будто извиняясь. Или тебе мерещится, ибо с чего бы вообще человек настолько талантливый, настолько чудесный, как Сэм, стал бы искать твоёго одобрения? — За одни выходные целую песню?! — Ага, типа того. Меня прям понесло! Со мной такое бывает. Ой, погоди, кажется, сообразил. В восьмой строчке… Он торопливо откладывает гитару, вскакивает, подлетает к столу, хватает листок и карандаш, что-то быстро строчит, на ходу ещё что-то говорит... Но ты его уже не слушаешь. Потому что наконец замечаешь, что пряталось под листами табулатуры. — Сэм... Откуда у тебя эта жеода? Он поднимает голову. — А, это? С работы. — Ты работаешь в библиотеке? — Ага, я там три раза в неделю убираюсь. У нас в подсобке целая куча минералов, все вроде из той шахты, и Гюнтер сказал, могу выбрать один и забрать домой, ну я на этот сразу глаз положил и... Погоди. А ты откуда знаешь, что эта штука из библиотеки? Он роняет лист обратно на стол и снова садится на кровать. — Я... ну... это я её пожертвовала музею. Жеоду. У Себастьяна вторая половина. Сэм резко вскидывается: — Погоди, так ты хочешь, чтобы я тебе её вернул? Да что ж все так и норовят её тебе всучить обратно? Она ведь никогда и не была твоей. — Конечно нет. Теперь она твоя. Навсегда твоя, Сэм. Ты ждёшь, что он улыбнётся в ответ, как улыбается всегда, когда слышит что-то хорошее, тёплое, ласковое. Но он не улыбается. Он просто смотрит тебе прямо в глаза. Губы чуть приоткрыты. Смотрит и смотрит, и ты тоже не можешь отвести взгляд, и ресницы у него дрожат, и то ли тебе мерещится, то ли он и правда придвинулся ближе, и... — Сэ-эм, лапонька-а! Без четверти семь, ты просил напомнить! Он глубоко вдыхает и переводит взгляд на дверь. А ты не можешь пошевелиться. — Я не помню, о чём именно просил напомнить, — тихо говорит он после огромной паузы. — Про то, что нам с Себастьяном надо встретиться и обсудить машиновопрос. — Точно. Пора идти. Он встаёт, и ты поднимаешься следом. Рука сама тянется к его руке, но в последний момент ты трусишь. Не касаешься. Зато касается он. Сам берёт тебя за руку. Пол под тобой начинает медленно плавиться. — Сэм, я... мне очень понравилась песня. 🐝 Оказывается, у матери Себастьяна есть старый пикап, и для дела он подошёл бы идеально, если бы не «автомат по генерации вины и долговая удавка». Сэм непонимающе мотает головой. — Чего-чего? Ты, как человек бывалый, объясняешь заместо Себастьяна: — Это когда просишь у родных что-нибудь одолжить, обычно машину, потом предлагаешь деньги, потому что так честно, а они оскорбляются и говорят: «Ты что, совсем? Как тебе вообще в голову пришло? Мы тебе кто, чужие люди?» А потом, когда ты сдаёшься и принимаешь помощь, они несколько дней а то и недель ведут себя так, будто ты теперь у них в долгу и заодно выдала бессрочное разрешение лезть с мерзко-навязчивыми вопросами про работу, будущее, десятерых внуков, которые им были нужны ещё позавчера, и всё в таком духе. Себастьян тихо смеётся и носком ботинка отправляет камешек в ручей. — Почти слово в слово. — Кажется, я знаю ещё кое-кого с машиной, — говоришь ты и сама только сейчас это понимаешь, глядя, как его тонкие пальцы выуживают сигарету из пачки. Гюнтер ведь упомянул, что ездил в город делать жеоде рентген. Если его кто-то не подвёз — а в это верится с трудом, потому что кто вообще, — то машина у него есть. — Есть! — выпаливает Сэм. — Точно есть, я её один раз видел! — Тогда почему ты не... — Он забыл, — без тени осуждения говорит Себастьян. Вы втроём переходите мост и идёте в библиотеку. Гюнтер уже собирается закрываться, но вы всё-таки успеваете спросить. И да, машина у него есть, и он с радостью одолжит вам её на день, если вы кое-что для него доставите. Честный обмен. — Вы ведь в Грэмплтон направляетесь, верно? Себастьян кивает. Грэмплтон стоит дальше к востоку, город уже немаленький: промышленный, но не настолько, чтобы всё там превратилось в копоть и бетон. Ты там ни разу не была, зато знаешь, что в конце каждого лета там устраивают музыкальный фестиваль под открытым небом и... Ну конечно. Там ведь должны быть музыкальные магазины. Конечно должны! Колоссальное облегчение. Это не большой город. Значит, ты можешь поехать с ними. И поедешь. — В таком случае, завтра утром? — уточняет Гюнтер. Себастьяна передёргивает. — Может, в полдень? — Это приемлемо. Гюнтер сдержанно улыбается и желает вам приятного вечера. — Раз уж мы все здесь и управились быстро, может, зайдём в Салун и сыграем в бильярд? — предлагает Себастьян, когда за вами закрывается дверь. — Ты ведь опять выиграешь, да? — С превеликим удовольствием. 🐝 Утром пчёлы снова ужалили тебя в шею. Эмили тут ни при чём, костюм отличный, это ты сама расслабилась. Лживые Стервы, конечно. И на этот раз вокруг места, откуда ты вытащила жало, распускается яркий синяк, так что, дабы прикрыть, ты повязываешь на шею... э-э, что-то. Что-то чёрное. Бандану? Косынку? Это вообще шарфом считается? Вещь не твоя. Почти всё твоё до сих пор сохнет на верёвке. За руль вызываешься ты. У Сэма нет прав, а Себастьян выглядит вымотанным: под глазами тени, глубже и темнее обычного, так что он не спорит. Цвет: бывший розовый. Багажник: громадный. Страна происхождения: неизвестна. Четырёхдверный седан, у которого работают, правда, только три двери. Сэм громогласно забивает себе место спереди, запрыгивает внутрь, и Себастьяну приходится напомнить ему про ремень. Сам Себастьян после этого смирно устраивается в углу потёртого заднего сиденья, прямо за тобой, рядом с посылкой Гюнтера. Застёжки у ремней ржавые. Оплётка руля облезает. В целом вся машина представляет собой дребезжащий гроб на колёсах, наверняка подтекающий всеми возможными жидкостями. Хотя нет, не только эта машина. Весь этот городок разваливается на куски, включая транспортные средства. Ну, разве что мотоцикл Себастьяна не в счёт: за ним явно ухаживают. Двигатель заводится только с четвёртой попытки, и ты тихо, сквозь зубы, материшься, пока Сэм роется в бардачке. Он находит несколько одинаковых кассет и выбирает номер один. В буквальном смысле «один»: никаких подписей, только номера от одного до шести. — Магнитола, скорее всего, не работает, — говорит Себастьян. Радио даже белым шумом не шипит, но кассетник жив. И когда ты поворачиваешь направо и молишься, чтобы у этого драндулета не отвалилось колесо или что похуже, в салоне раздаётся глубокий, приятный и знакомый мужской голос, читающий с выражением: «Предисловие. В ОВИРе эта сука мне и говорит: — Каждому отъезжающему полагается три чемодана. Такова установленная норма. Есть специальное распоряжение...» — Буэ, — Сэм почти одновременно жмёт «стоп» и «извлечь». — Аудиокнига. — Это был Гюнтер? — спрашивает Себастьян. — Ага. Он вроде упоминал, что начитку аудиокниг делает. Или он просто обожает звук собственного голоса, но эта теория не очень верибельна. Сэм засовывает кассету обратно в пластиковый футляр и продолжает: — Ему же тоже на что-то жить надо. Я, если честно, вообще не понимаю, из чего он мне платит. К нам почти никто не ходит. — Может, как раз из гонораров за аудиокниги. — Фу-у-у. Себастьян улыбается. Даже не язвительно. Ты бросаешь взгляд в зеркало. Он выглядит совершенно выжатым... Тебе хочется предложить ему лечь головой к тебе на колени и просто поспать, спокойно, тихо, без тревог, тебе хочется... Ты мысленно отвешиваешь себе пощёчину. В разговоре ты почти не участвуешь, потому что нервничаешь и успела отвыкнуть, и приходится сосредоточиться на дороге. К тому же дорога отвратительная. Ухаб на ухабе и ухабом погоняет. Полуразвалившийся знак сообщает, что вы покидаете городскую черту, и желает вам «сч с лив го ути». — Гос-с-споди... — бормочет Себастьян, качая головой. И тут радио само собой оживает и начинает выплёвывать бодренькую диско-песенку про танцевать всю ночь напролёт, де-е-етка-а. — Вот, другое дело! — говорит Сэм и тут же тянется к ручке, чтобы поймать что-нибудь другое. Другое… «Высоко над облаками прячется синее небо…» О чём была его песня? О ком? Если в принципе о ком-то конкретном. Небо синее, море синее, горы синие. Всё остальное залито изумрудной зеленью. Даже узкие поля впереди ещё зелёные, не успели выгореть до ржавой желтизны. Чем дальше вы отъезжаете от того покосившегося знака, тем ровнее становится дорога. Как так вышло, что до переезда в Долину ты вообще ни разу не выбиралась из города? Даже к морю не ездила? Да, родители не могли позволить себе нормальный отпуск на побережье, но... ну вот, наверное, поэтому и не ездила. А потом, когда ты съехала, ты и сама не могла себе этого позволить. Да и сама себя ты обеспечиваешь не так уж давно. Чуть больше года. Хоть водить папа тебя научил. Вы едете вдоль берега, минуете те же деревни, что ты уже проезжала с Себастьяном. Останавливаетесь на той же заправке, и ты не без труда — потому что где она, Гюнтер, где у этой рухляди заливная горловина или хоть какая-нибудь подходящая дырка для вхреначивания бензина, — заправляешь машину, пока Себастьян отходит на безопасное расстояние покурить, а Сэм уносится внутрь за снеками. Потом твои руки снова заняты облезлым рулём, и Сэм воспринимает твоё неучастие в поедании снеков как вопиющую несправедливость. Он пытается кормить тебя крендельками с руки, но если его пальцы прикоснутся к твоим губам, то случится грандиозный взрыв Гюнтеровой машины вдобавок к грандиозному взрыву твоего сердца. Поэтому, едва не рыдая мысленно, ты сообщаешь ему, что у тебя в данный момент нет аппетита. Ложь, конечно. С аппетитом у тебя всё в порядке. Просто он не на крендельки, а на одного конкретного человека. Или на двух. Круглосуточно. Йоба всемогущий... Следом идёт Литлхэмптон. Ты даже медленно проезжаешь мимо той продуктовой сети, что закупает у тебя мёд, и с ничуть не парадоксальной смесью гордости и возмущения замечаешь огромный цветастый плакат у входа: «Лучший гречишный мёд в мире! Произведённый прямо здесь, в нашем прекрасном Литлхэмптоне!» Ниже туристам настоятельно советуют увезти баночку домой как сувенир на память о курорте. В их части договора не было пункта «не пиздеть о происхождении товара», так что с юридической стороны тебе жаловаться не на что. С материальной тоже, пока мёд продаётся. — Ну разумеется, — цедит Себастьян с такой ядовитостью, что ей можно было бы крыс травить. Он тоже увидел плакат. Вы обмениваетесь многозначительным взглядом в зеркале заднего вида. Сэм тем временем вскрывает банку газировки, делает глоток и спрашивает, не поднести ли её тебе ко рту, чтобы ты хотя бы попила, потому что ты ведь наверняка хочешь попить его газировки. Ответная реплика мгновенно вспыхивает у тебя в голове. До такой степени грязная, до такой степени непроизносимая, что, удерживая её внутри, ты едва не бьёшь по тормозам не только внутренним, но и буквальным. Ты сворачиваешь налево, прочь от побережья. До Грэмплтона ехать ещё час с лишним. Большую часть дороги Себастьян то ли спит, то ли просто сидит с закрытыми глазами, а Сэм с восторгом указывает на всякую милую ерунду за окном и на каждое, абсолютно каждое животное, которое попадается вам по пути, потом просит остановиться в туалет, а потом вдруг затихает и вырубается как по щелчку. Пока он спит, ты то отчаянно стараешься не коситься на его мягкие щёки, то безмолвно молишься, чтобы это недоразумение на колёсах довезло вас туда и обратно в целости и сохранности. Но Гюнтер, похоже, не соврал: машина крепкая. Да, заводится через пень-колоду, зато если уж поехала, то едет. Перед самым въездом в город Себастьян открывает глаза и трогает Сэма за плечо. Сэм подскакивает, сонно озирается, тычет пальцем... — Пёсик! Грэмплтон оказывается приятным. Не в смысле «открыточный курорт, вылизанный до блеска», а в смысле «достаточно большой, чтобы в нём чувствовалась жизнь, и при этом ещё не настолько грязный и вонючий, чтобы считаться настоящим городом». Ещё полчаса вы мучительно медленно пробираетесь через половину Грэмплтона, находите нужное здание (внутри тоже приятно), оставляете посылку у консьержки, а потом наконец добираетесь до магазина. Самого классного музыкального магазина что ты когда-либо имела удовольствие посетить. Даже не потому, что он огромный или что инструментов там немыслимое количество (нет), а потому что внутри уютно, чисто и сразу видно: это место любят, о нём заботятся. Пахнет чудесно: деревом, лаком и чем-то тёплым, землистым, то ли духами, то ли лосьоном после бритья... Сэм хочет купить для тебя самую дорогую установку из тех, что вы можете себе позволить: нелепо шикарную, хоть завтра на сцену, шесть барабанов, пурпурно-фиолетовая амарантовая древесина, тарелки в комплекте. И упрямо твердит, что ты «заслуживаешь лучшего». Почему? Когда, за что и каким образом ты успела заслужить лучшее? — Но ты же меня даже не слышал, — бормочешь ты. — Ни разу. А вдруг я... — Ну и что? Я знаю, что ты будешь круто играть. Просто знаю! — отвечает он с таким жаром, что на миг хватает тебя за плечо, будто струя пламени выстреливает. Может, и к лучшему, что он сейчас не видит, какого цвета у тебя уши. Себастьяну приходится напомнить ему про стойки и крепления, которые продаются отдельно. И про колонки. — Ох... Точно. Колонки. — Сэм поворачивается к тебе. — Наша нынешняя акустика полный отстой и почти ровесница моего брата. — Ровесница, без почти, — поправляет Себастьян. — Он же подарил её тебе, когда Винс родился, да? Сэм прикусывает губу и ничего не говорит. Только кивает. Ты решаешь промолчать и ни о чём не спрашивать. В итоге вы берёте установку из средней ценовой категории. И она всё равно куда лучше любой барабанной установки, которую тебе доводилось видеть вблизи, не то что трогать. И ты всё равно чувствуешь себя самозванкой, такой чести не заслужившей. Сэм заодно выбирает новый тюнер, потому что Винса случайно стошнило на старый. А также два запасных кабеля и упаковку струн. Какое-то время он стоит у полки с гитарными ремнями, разглядывает их, потом пожимает плечами и отходит. — Эмили, наверное, сможет мне новый сшить, — говорит он. — Лучше этих. И прочнее, и с красивой вышивкой. Ты ни секунды не сомневаешься, что сможет. И дешевле. Потому что соседи. На кассе ему выдают пару бесплатных медиаторов с логотипом и номером телефона. Продавец, апатичный мужчина средних лет с бородой длиннее твоего предплечья, явно женат, жену зовут Синди, татуировка, правда, чуть кривовата, зато кольцо очень красивое, к тому же это просто магазинная промоакция, а ещё ты ревнивая крипота и тебе пора завязывать. Втроём вы вытаскиваете коробки на улицу и грузите их в машину. Возитесь довольно долго. Прохожие смотрят на вас с лёгким раздражением, но без особого любопытства. Видимо, к музыкантам здесь привыкли. Потом ты запираешь багажник, а Себастьян пересчитывает оставшиеся деньги. Их осталось прилично. Больше, чем ты получаешь за недельный запас мёда. — Фильмы, — напоминает он. — Точно! Мы же собирались купить ещё фильмов! — Сэм звучит так, будто эта мысль вернулась к нему в ослепительном сиянии и с фанфарами. На той же улице находится большой видеомагазин. — Нам дома такой надо, — говорит Сэм, оглядываясь. — С прокатом и всеми причиндалами. Себастьян вздыхает. — Чего нам дома только не надо. — Ну и как выбираем? Берём что-то конкретное или?.. Себастьян размышляет пару секунд, потом кивает в направлении твоей шеи. — Одолжишь? План у него, как выясняется, такой: завязать Сэму глаза, подводить его за плечи к каждому жанровому стеллажу, кроме ужасов, и позволять наугад выуживать диски. В процессе Сэм сияет, припрыгивает, комментирует происходящее, восторженно пищит и шумит на весь магазин, но продавцу плевать: он смотрит триллер. В итоге вы берёте по фильму из каждого раздела, а из фантастики с фэнтези сразу три. Обложки безвкусные и аляповатые, одна другой кошмарнее — одна другой прекраснее. Сэм снимает повязку и возвращает её тебе. А тебе хочется только одного: прижать её к лицу и вдохнуть. Ты жалкое бедствие. Человекообразная катастрофа. — Ой-ой. Что это у тебя с шеей? — спрашивает он. Ты снова повязываешь свой «платок». — Ничего страшного. Просто пчела ужалила. — Ох. Сильно бо… — Уговор был: по одному из каждого раздела, верно? — перебивает Себастьян и кивает в сторону дальней комнаты, за красной занавеской в арочном проходе, над которым висит табличка «Строго 20+». Ты с трудом веришь и глазам, и ушам. Всё, на что тебя хватает: — Это э-э... Ты что... Это действительно происходит? На самом всамделишном деле? — Мне туда нельзя, — жалобно вставляет Сэм. — Ещё два месяца. Может, тебе опять чудится, но звучит это почти как: «вот погодите только». Себастьян улыбается. — А мне можно. — Не надо, — шепчешь ты. И тут же добавляешь, судорожно нащупывая хоть какую-то дипломатичность среди всей этой неловкости: — То есть... если только тебе не для личного пользования. — Не для личного. Он правда предлагает вам троим смотреть порнушку на киновечере? И что, если вообще что-нибудь, должен означать этот порыв, или замысел, или как в принципе называть это безумие? Не дожидаясь ни твоих, ни Сэмовых уточнений, Себастьян ныряет под занавеску и скрывается в полутёмной комнате. Пока он там, ты героически борешься с порывом закрыть пылающее лицо ладонями, а Сэм вытягивает шею, пытаясь заглянуть внутрь, и улыбается так, будто его одновременно распирает любопытство и смертельно смущает собственное любопытство. Возвращается Себастьян до подозрительного быстро. Ты уже приготовилась узреть у него в руках обложку с кучей голых тел и названием вроде «Студентки университета Зузу: анальный беспредел 26», но коробка оказывается почти безликой. Никаких картинок. Даже букв самую малость. — Надо бы поесть перед обратной дорогой, — говорит он. — И кофе. 🐝 — Нам нужно обсудить новое место. Для репетиций. Сейчас самое время, а то вдруг они вырубятся по дороге обратно. Вы сидите на открытой террасе кафе. Сэм неторопливо ворует у тебя картошку фри, по одной штуке за раз, потому что свою уже съел. Ты не против. Конечно, не против. Себастьян пьёт уже второй двойной эспрессо. — А что не так с моей комнатой? — Акустика, — говорит Себастьян. — Барабаны, — говоришь ты. — А что с ними? — Громко. Соседи. Винсент. Джоди. — Да, — подтверждает Себастьян. — И акустика. Сэм поджимает губы и замолкает, явно обдумывает. — В общем, я тут подумала... У меня на участке есть сарай. Единственный, который ещё не рухнул. Сарай, конечно, не утеплён и от дождя спасает скорее по настроению, чем по факту, но он большой. Робин ведь сможет помочь с ремонтом, да? Если оплатить материалы и её труд. — Угу, — говорит Себастьян. — И проводку. Ох. Точно. Электричество и свет тоже нужны. Вы всё-таки не собираетесь играть аутентичный кантри при свете лучин в окружении стогов сена. — Зато у нас будет отдельное место, где можно шуметь сколько угодно. И где ты сможешь репетировать на барабанах в одиночестве, без свидетелей твоего страшного позора. — Потянешь? — спрашивает Сэм, и по лицу видно, что он заметно тревожится. Ты неопределённо пожимаешь плечами. Денег хватает на оплату счетов, на самое необходимое и на еду для себя и соседа по дому тоже. Его страсть к крысятине и кротятине начала тебя нервировать, так что теперь ты кормишь его нормальной едой, которую уже кто-то сделал заранее мёртвой, приготовил и расфасовал, спасибо курьеру из Литлхэмптона. Если отвечать сходу и прямо сейчас, то да, можешь. Потянешь. Просто за счёт других вещей, которыми тоже хотелось бы обзавестись. Нормальных садовых инструментов. Новой приличной мебели. Обустроенного курятника. Стиральной машины. Хорошей стереосистемы. Горного велосипеда. Компьютера... Но большей части этих роскошеств у тебя всё равно никогда не было. А возможность оставаться наедине с Сэмом и Себастьяном... Это куда ценнее сушилки или курятника с собственными курами. Что касается последнего: у Шейна и так полно трудолюбивых несушек, да и ему самому покровительство безкурятных соседей-фанатов яичницы отнюдь не помешает. Так что в этом смысле становиться полностью самодостаточной тебе противопоказно. В деревнях все друг другу помогают. Может, это не так уж и плохо?.. Индивидуализм — закоренелая привычка, только и всего. А, и ещё Тау. Куры и твой сосед по дому на одном участке? Нет. Никакого курятника. От этой мысли ты чувствуешь облегчение. — Да, — наконец говоришь ты. — Потяну. Первым делом, как вернёмся, этим и займусь. Ну, после того как соберём установку. — У меня в комнате, — кивает Сэм и утаскивает ещё одну полоску картошки. Бесполезно сопротивляться, думаешь ты. Впереди боль. Конечно, впереди боль, как же иначе, и совсем не та боль, которая могла бы принести тебе удовольствие. Ждать боли — закоренелая привычка. 🐝 Миска Тау полна. Игнорируя миску и её содержимое, Тау сидит на крыльце и точит дикого перепела. С перьями, костями и всем остальным. Может, некоторые вещи тебе просто не подвластны? И не слишком ли нагло надеяться, что Сэм правда хотел тебя поцеловать? Что тебе не привиделось? Конечно, слишком. Это было бы самоуверенно, заносчиво, безнадёжно, жалко и до смешного глупо: хотя бы на секунду поверить, будто он написал эту песню именно о тебе, а не, скажем, о Себастьяне. И всё равно ты веришь. И всё равно тут же за эту веру себя грызёшь. Но наутро ты просыпаешься с мыслью, или, может, сама мысль тебя будит, ясная, как откровение. И то, и другое. Он написал её о вас обоих. Для вас обоих. Через несколько секунд мысль рассеивается, оставив только послевкусие. «И когда затихнет последний аккорд, я всё ещё буду любить вас…»