Улей

Итак, Тау сгонял на охоту и вместо трупика притащил золото. Ну что ж. Не самые странные дела. До того момента, когда Себастьяну можно будет звонить без риска его разбудить, ещё минимум четыре часа. И полчаса сверху, чтобы человек спокойно влил в себя кофе. Бóльшую часть этого времени ты коротаешь с помощью физического труда: проверяешь ульи, потом сажаешь огурцы, стручковую фасоль, картофель, сладкий перец, свёклу, морковь и ровно ноль гречки… Овощное рагу в холодильнике у Мэрзости пахло так восхитительно, что уже несколько дней не даёт тебе покоя. Откуда у тебя все эти семена, ты не помнишь; наверное, просто завалялись. Почти всё, что ты сейчас сажаешь, рано или поздно зацветёт, но, бросив ещё один взгляд в сторону флоу-улья, ты решаешь: Бригаде это цветение погоды не испортит. Они уже и не носятся туда-сюда слепяще-быстрыми тёмными вспышками; они оптимизировались. С южной стороны деревянного ящика мерцает червоточина, и пчёлы срезают путь через неё. Удобно, надо думать. И практично. Сельдерей ты тоже сажаешь, хоть и не без предварительных раздумий. Сельдерей штука рискованная: иногда добавишь сельдерей в блюдо, вот например в то же овощное рагу, и все остальные ингредиенты тут же приобретают сельдерейный вкус. К тому же часть сельдерея вечно остаётся несъеденной и пропадает, а не значит ли это, что сельдерей в целом бесполезен? Но Эмили как-то упомянула, что любит похрустеть сельдереем, так что почему бы и не посадить. В худшем случае, пойдёт на компост. Когда заканчиваешь, звонить всё ещё рано, и ты решаешь сходить в спа. Так можно будет потом заглянуть к Себастьяну и поговорить с глазу на глазу; очный разговор пугает тебя куда меньше, чем телефонный звонок, на который могут ответить Робин или Деметриус, и... Спа. Сегодня один из тех дней, когда Алекс проводит фитнес-тренировки, значит, он, скорее всего, здесь. И не один. И правда: стоит зайти в раздевалку, как через вентиляционную решётку, установленную наверху, в стене между женской и мужской половинами, доносится его голос. Звук приглушённый, но ты узнаёшь тембр. Ты уже тянешься к застёжкам комбинезона, когда слышишь второй голос. Сердце спотыкается. Ладони замирают на джинсовых лямках. Ты поднимаешь голову и несколько секунд смотришь на решётку в раздумьях. А почему бы, собственно, нет. Крипота ты и так уже записная, так почему бы не добавить подслушивание в твой подробный внутренний перечень собственных недостатков. Шкафолазание в разы проще скалолазания. Ты встаёшь на скамью, упираешься ладонями в плоскую крышу ближайшего ряда шкафчиков, отталкиваешься ногой от стальной ручки и без особых проблем подтягиваешься наверх, очень-очень надеясь, что не подняла слишком много грохота, и что если они и услышали лязг, то приняли его за что-нибудь заурядное. Для надёжности, усевшись на край, ты прикрываешь рот и нос: шума, может, и не подняла, а вот пыли — да, целый смерч. Но лохматые серые хлопья тянутся к решётке, прочь от тебя и твоих ноздрей, недовольно ворча, что их потревожили. Так называемые «разговоры в раздевалке» в городе давно вымерли. В общественных спортзалах все переодеваются быстро, старательно не смотрят по сторонам, избегают чужих глаз и расходятся, не проронив и слова. Но это деревня. Некоторые явления, вымершие в городах, в сельской местности продолжают жить, цвести и колоситься. Ты прижимаешь ухо к решётке как раз в тот момент, когда Сэм тянет задумчивое: — Э-э-э. Не-е-е, нет, я не думаю, что только это. — Да всё нормально, чувак, не бойся мне признаться, если ты не по девчонкам. Вот если бы ты сделал это в школе, тогда м-да-а. Господи, до чего же я был бугай. И слепой балбес. Говорит таким тоном, будто школа приключилась век назад. Хотя для Алекса эти несколько лет, может, и правда растянулись на целую вечность: он с тех пор изменился до неузнаваемости. Прозрел и поумнел. Алекс смеётся над собственной самокритичной шуткой. Сэм не смеётся. Ты по какой-то неведомой причине перестаёшь дышать. Или не по неведомой. Или по нескольким причинам. — Да не в этом дело. — Погоди, ты что, сексом в принципе не интересуешься? — спрашивает Алекс. Сэм издаёт приглушённое, обиженно-пренебрежительное «пфф». А когда всё-таки отвечает словами, звучит так, будто его задели: — Конечно интересуюсь! И добавляет уже иным, мечтательным голосом: — О-очень... Бёдра у тебя невольно сжимаются. Ох, Сэм... — Ну так в чём тогда дело? — Алекс явно начинает терять терпение. — Это ж не высшая математика. Что тебе больше нравится: сиськи или задницы, устрицы или сосиски, юбки или штаны? — Мне… — Пауза. Тягучая, странно нежная. — Наверное, мне... Мне нравятся очень хорошие люди. — Чего-чего?! — Добрые, — окончательно формулирует Сэм. Алекс, так же окончательно сбитый с толку, бормочет: — Это ни разу не ответ на мой вопрос и звучит дико странно. Нет, думаешь ты. Это звучит дико по-сэмовски. Сэм чихает, и ты вздрагиваешь. — Будь здоров. Ладно, так ты кого-нибудь пригласил или нет? — Ага. — Кого? Снова пауза. — Очень-очень хорошего человека. — А-а-аргх. Иногда ты мне так Дасти напоминаешь. В смысле, когда он мелкий щен был. Точно копия. Ладно, забей. Дверь хлопает. Они ушли. ты ему нравишься Мог ли Себастьян иметь в виду больше, чем... больше, чем просто нравишься? Больше, чем нравятся друг другу друзья, которые вместе смотрят кино, играют в музгруппе, незаконно шляются по шахтам и вламываются в чужие дома? Ты не уверенная в себе, не ловкая, не обольстительная. Увы, ты совершенно не умеешь флиртовать, щебетать с красивыми незнакомцами и улыбаться им так, чтобы они сразу поняли: да, у тебя к ним плотский интерес. Каждый раз, когда пыталась, выбрасывала двойку и падала лицом в навоз. Поэтому перестала пытаться. Ты всегда ждёшь, что подойдут к тебе. Что кто-то сделает первый шаг за тебя. Потом ещё несколько шагов. И ещё пару для верности. Всё время сомневаешься, всё время и во всём ищешь подвох, никогда не решаешься поверить, что с тобой говорят всерьёз. Так было всегда. Даже если человек под вопросом тебе лишь чуть-чуть нравился, а не как сейчас. Не когда ты влюблена так, что впору выть. И это всё равно только половина того, чего ты жаждешь. Ты всё ещё не знаешь, можно ли тебе. Имеешь ли право. Заслуживаешь ли. Но теперь ты всё-таки позволяешь себе надеяться. Позволить себе надеяться — это очень тревожное ощущение. Ты сидишь на верхотуре, сбитая с толку и с чистой головой, одеревеневшая и прозревшая, с улыбкой до ушей и глазами на мокром месте. Первый шаг ты всё равно сделать не осмелишься. Но Эмили уже сшила тебе к танцам простое и красивое платье из белого хлопка. 🐝 Полдень. Волосы у тебя всё ещё мокрые и пахнут потухшим вулканом. Себастьян в фиолетовой пижаме, и ему наплевать, что он в пижаме, и он ненавидит всё на свете. Хотя нет: ты точно знаешь, что тебя он не ненавидит. Иначе не пустил бы к себе в комнату. И уж тем более не позволил бы сидеть за его игровым столом и созерцать себя в фиолетовой пижаме. Но вот эту ситуацию он, вполне возможно, ненавидит всеми фибрами души. — Я ничего не понимаю, — говорит он. Себастьян тебе доверяет. И верит. Верит, что утром ты нашла самородок у себя на крыльце, и что это без тени сомнения тот самый самородок. — Это что, взятка? Чтобы мы держали рот на замке? Ты пожимаешь плечами. Может, и взятка. Может, золото подбросил вовсе не Тау, а сам Мэр. Странно, что раньше тебе этот вариант в голову не пришёл. Последние десять дней Себастьян ездил по округе и раскапывал информацию. Даже подал официальную жалобу в региональную ревизионную комиссию. Там сказали, что ответят через один-три месяца, плюс-минус вечность. Чиновники остались чиновниками, Себастьян остался Себастьяном: не стал задавать уточняющих вопросов, требовать внятных сроков, настаивать, давить, и бодаться, и ты прекрасно понимаешь почему. Он проверил архивы комиссии по землепользованию и зонированию, и выяснил, что полуразвалившееся зернохранилище находится за пределами города, формально не относится ни к чьей юрисдикции, официального владельца не имеет и подлежит разбору. Правда, для этого нужен, увы, не набор касок, несколько пар рук и кувалды, а кран с шар-бабой. Так что и снос этой пожароопасной развалины пока что завис в воздухе. Но что касается дороги. И восточного указателя… Для их ремонта разрешение не требуется. Можно сделать силами добровольцев и на добровольно собранные деньги. То же касается целой россыпи мелких городских бед: ям, погнутых фонарных столбов, лопнувших лампочек, искрящей проводки, сорняковых джунглей на детской площадке, и прочего. Перебрав с тобой варианты, Себастьян спрашивает, что лично ты предпочла бы сделать с золотом. Ты признаёшься: на этот раз хочется продать его законно и без лишних подозрений на душу. Себастьян соглашается. Если снова выставить самородок через мутные анонимные объявления, следующая встреча с покупателем вполне может оказаться подставой в длинном пальто и тёмных очках. А вот если отнести золото к ювелиру, причём к ювелиру жадному до такой удачи, можно будет прикинуться наивной дурочкой, а заодно получить в его лице свидетеля. Чутьё упрямо твердит, что этот путь неправильный и ни к чему кроме потери времени не приведёт, но ты отмахиваешься. — В таком случае, товар надо привести в приличный вид, — добавляет Себастьян и допивает давно остывший кофе. — Нет. В прихорошенный. — В прихорошенный? — переспрашиваешь ты. — Переплавить в слиток. А потом вложиться в пару полезных дел. Ты решительно киваешь. — Думаю, тебе надо купить машину, — говорит он. Машины в твоём списке нет. И всё же машина это отличная идея. Машина решила бы кучу проблем. В основном общественных, местных проблем. А значит, смыла бы с тебя часть вины за перепродажу золота. Не то чтобы ты всерьёз собиралась пустить деньги на новую мебель или сходные фривольности, но ты всё-таки надеялась купить что-нибудь и для себя. Машина подходит всем: и тебе, и делу, и совести. — Ладно. Но типа пикап. — Разумеется. — И где мне его взять? Нужен подержанный и недорогой. Иначе уже не получится последовать совету Тау насчёт военных облигаций, а ты непременно хочешь этому совету последовать. Без вариантов. — В Шируотере есть автосалон. Время от времени продают списанные фермерские пикапы. В основном рухлядь. Но… — Но? — Но я поеду с тобой. Перевод: если в этой груде металлолома зарыт хоть один неубитый экземпляр, Себастьян его найдёт и раскопает. — Себастьян... — Тебе хочется взять его за руку, но ты снова не решаешься. — Спасибо тебе огромное. — Без проблем. Друзья ведь для т... — Он обрывает себя на полуслове и сворачивает на другую тропу: — Мы в этом деле вместе. Да. По крайней мере, в этом. — Хочешь кофе перед выходом? 🐝 Себастьян остался ждать снаружи, у кузницы. Клинта он почему-то терпеть не может. Впрочем, Себастьян много кого и много чего терпеть не может, так уж он устроен, и тебе остаётся только благодарить небеса, что ты не попала в этот список. Клинт, как обычно, рад тебя видеть. Спрашивает, не нужны ли ещё запасные ключи от замка на сарае, сверх тех двух, что ты у него заказала. — Нет, сегодня я по другому вопросу. Сколько возьмёшь за переплавку? Недорого. А поскольку ты ещё и принесла ему маленькую баночку мёда, он настаивает на скидке. Ты отказываешься. В этом городе всем надо на что-то жить и чем-то питаться, и желательно не одним только мёдом. — Спасибо тебе, Клинт. Правда, — говоришь ты, наблюдая, как он быстро и уверенно расправляется с самородком и превращает его в аккуратный, ладный слиток. Процесс почти гипнотический и занимает куда меньше времени, чем ты ожидала. — Да без проблем, без проблем, дружище, обращайся! — Он ставит на слиток своё клеймо и заодно взвешивает его для тебя. Теперь вес не две унции, а четыре с половиной. Исключительно талантливый кузнец. И до чего же хороший парень. Дальше библиотека. По (короткой) дороге до здания ты гадаешь, замечает ли Себастьян, как у тебя меняют цвет шея и лицо. Он то и дело на тебя косится, значит, скорее всего, замечает. Пенни читает книжку. Гюнтер спит над книжкой. У детей перерыв на полдник. Сэм стоит на стремянке, вытирает пыль с верхних полок, и сияет оттуда как солнце. Он, конечно, хочет и послушать, и поговорить, и уйти на перерыв, но смена у него только началась. — Дайте мне только этот угол закончить, а то я с ним никогда не разделаюсь. Ага? Он улыбается тебе, и ты улыбаешься в ответ, потому что не улыбнуться невозможно. И на этот раз ты задаёшься вопросом: думает ли он в этот самый момент о предстоящей субботе. За это время вы втроём успели сыграть четыре сессии — две солорианские, две импровизированно-прог-роковые, — убили кислотоплюйного босса-ящера, и посмотрели фильм с шестого диска. Документалка о стеклодувах. Невероятно увлекательная. И вдохновляющая. На ремонт окон. Вы говорили о куче всего: о твоих изматывающих тренировках с Марлоном, о спорте, о пробеле против табуляции, о скейтбордах, пчёлах, музыке, концертах, регионе, любимой еде, прочих любимых неодушевлённых предметах... Только не о личном. И не о приближающемся празднике с танцами. — Помочь? — Не-е, я сам. Но спасибо, что предложили! Себастьян выходит покурить. Винс машет тебе рукой из-за пластикового контейнера с варёными яйцами и улыбается. Ты машешь в ответ и решаешь использовать ожидание с пользой: передать послание от своего соседа по дому, пока Винс ест. — Мистер Тау просил сказать, что скучает по тебе. Может, придёшь в гости, когда у нас в следующий раз будет репетиция? Уверена, он очень обрадуется. — Я тоже! — говорит Винс. — Надо будет спросить маму! Может, она тоже захочет прийти с ним познакомиться! Она любит котиков. — Угу, — говоришь ты сквозь зубы, очень надеясь, что Винс не приведёт её с собой. Несколько напряжённых секунд ты проводишь в мыслях о том, что Джоди тебя слегка пугает. Робин деятельная, сильная, разговорчивая, энергичная, всегда в движении. Джоди... скорее наоборот. Стоит ей тебя увидеть, она застывает, будто выключили, и выражение у неё становится странным, трудночитаемым. Ты никак не можешь подобрать подходящее, достаточно ёмкое слово. Боль? Тоска? Подозрение? Задумчивость? Без понятия. Эта её манера молча вглядываться в твоё лицо, будто она ищет в нём ответ на одной ей известный вопрос, пробирает до костей. Кроме того, ты до сих пор без понятия, нравишься ты ей или же она тебя ненавидит. К счастью, вывести Джоди из оцепенения легко: достаточно бодро поздороваться. Тогда она натягивает скупую улыбку, громко здоровается в ответ и уходит. Но легче от этого не становится. Слава Йобе, почти всё музыкальное добро Сэма теперь стоит у тебя в сарае. Винс допивает молоко. Оно не из магазинного пастеризованного пакета. Просто свежее молоко с фермы Марни, прокипячённое и перелитое в маленькую бутылочку. — Мне надо пописать и руки помыть, — сообщает он. Ты киваешь и на прощание стукаешься с ним кулачком. За соседним столом Жас разговаривает с Пенни и показывает ей новые рисунки. Между делом ты гадаешь, сколько из них в итоге окажется у Мэрзости в кабинете… Встаёшь, оборачиваешься и обнаруживаешь, что осталась один на один с близнецами. Они ведут себя прилично. Сэм поблизости, и после того случая на яичном фестивале они его немного побаиваются. — Ну и где ваш брат? — выпаливаешь ты. Раз уж подвернулся момент, почему бы и не спросить. Они переглядываются. Сейчас наверняка нахально спросят: «Какой ещё брат?» Скорчат тебе рожу, ты покачаешь головой, подожмёшь губы и ретируешься наружу. Может, постоишь рядом с Себастьяном. Это было бы замечательно… Просто постоять рядом. Рядом с ним тебе всегда спокойнее. А от этих двух гадёнышей навевает тревогу даже в те редкие минуты, когда они сидят на месте и молчат. Однако Джимми шепчет: — Он фьюх. Того. Ты вздрагиваешь и хмуришься. — То есть? — Ну-у, на день рождения мы пожелали, чтобы его фьюх и того. И оно сбылось. Круто, да? Круто? Что ж, можно и так сказать. — А почему, позвольте спросить, вы пожелали, чтобы его фьюх и того? — Он был злыдня, — говорит Джесси. — В каком смысле? — Во всех! Он пытался убить нашего хомяка. — И всё время ломал наши игрушки. — И накакал мне в ботинок. Нарочно. — А ещё я как-то проснулся, а он стоял надо мной и держал у меня над головой папины щипцы для завивки, — выпаливает Джимми. Пьер пользуется плойкой?! Убожество. Джесси кивает. — Он меня один раз ими обжёг. С заметной гордостью, она показывает тебе коричневатый шрам на руке, размером с бронзовую монетку. — А ещё он как-то... — Дети. Пенни умудрилась подойти неслышно, хотя сама ты едва дышала. — Доедайте и идите мыть руки. Через пять минут начинаем урок. Вот теперь они всё-таки корчат пару рож, но, бросив взгляд на Сэма, который занят полками в другом конце зала, послушно делают, как велено. Пенни поворачивается к тебе с решительным видом. — Прости. Пожалуйста, не бери в голову. Они говорили о своём воображаемом друге. Похоже, он им разонравился, вот они и сочиняют про него нелестные истории, чтобы оправдать свою неприязнь. Такое случается. Да неужели? — Л-лад-дн-ненько, — нараспев бормочешь ты и отступаешь, пятясь. Приём на следующей неделе. Интересно, эта врач тоже станет уверять, что ты просто устала, заработалась и всё перепутала? 🐝 — Но как он мог просечь, что это мы? — спрашивает Сэм. — Чтобы дать взятку, ему же надо было знать, кому давать. Себастьян пожимает плечами и с колена запускает по воде ещё один плоский камешек. Раз плюх, два плюх, три плюх, четыре... — Зуб даю, что нас никто не видел, — продолжает Сэм. — И Алекс ничего не заподозрил. И отпечатков вы не оставили, потому что были в перчатках. Да? Ну вдруг он там детектив-любитель со специальным порошком и всё такое. На перчатках настоял Себастьян. — Не оставили. Ты размышляешь, не озвучить ли свою догадку касаемо того как именно Мэрзость могла узнать. Учуять. Но… нет, не надо их лишний раз пугать. Особенно Сэма. — Хотя знаете что? — говорит Сэм. — Я утром ходил к Марни, взять кое-что Винсу на полдник. Дверь в гостиную была приоткрыта, и долботряс дрых у неё на диване. Я короче между делом спросил, давно ли он там, ну типа всё ли с ним нормально. А Марни сказала, что вечером он играл с Жас, помогал Шейну с курами, потом они уложили Жас спать, а он где-то в десять отрубился, и пора бы уже его будить, бла-бла... Ну, она могла соврать, конечно. — Когда это было? — Около восьми утра. — Я нашла самородок примерно в семь. В районе одиннадцати вечера его там ещё не было. Значит, курьером и правда мог быть твой сосед по дому. Хм. — Ничего не понимаю, — повторяет Себастьян. Ты подбираешь с земли последний плоский камешек и машинально протягиваешь ему. Он берёт, кренится и бросает. Раз, два, три, четыре... семь, восемь. Камень с глухим стуком приземляется на другом берегу, что само по себе невероятно круто, но Себастьян не замечает нового достижения. Он весь в задаче и уже отвернулся от воды. — Ладно. Едем сегодня? — А можно? — спрашиваешь ты, похлопывая по карману со слитком. — Да. Он минимум до шести должен быть открыт. Но сначала нужно подготовиться. Подготовиться? Ты ждёшь, что Себастьян скажет про мотоцикл, или про какие-нибудь свои дела, или про рабочий проект, который надо закончить. Но он выдаёт неожиданное: — Тебе надо переодеться. Во всё самое приличное, что у тебя есть. Чтобы он не подумал, что ты на мели, и не попытался сбить цену. Украшения есть? Кулон. Подарок от родителей. Только он крошечный и дорогим не выглядит, потому что дорогим и не является. О чём ты с прискорбием сообщаешь. Сэм встревает: — У меня золотая цепочка есть! То есть, она батина, но... Он сглатывает, не договаривает и оттягивает ворот футболки, показывая цепь. — Хорошо, — говорит Себастьян. — Ещё что-нибудь в этом духе? Вы с Сэмом оба качаете головами. Сэм снимает цепочку и подходит ближе, чтобы дважды обернуть её вокруг твоей шеи. Теперь похоже на колье. Он возится с замочком, потому что язычок сбивается, а у тебя в это время сбивается дыхание. Себастьян молча смотрит и ничего не говорит до тех пор, пока Сэм не заканчивает, а ты наконец не вдыхаешь. — Что-нибудь шёлковое есть? Ты фыркаешь смехом. Половина этого звука сделана из нервозности после Сэмовых пальцев на твоей шее, а вторая половина… Шёлковое, серьёзно? — Понял, — кивает Себастьян. У него на губах тоже появляется крошечная язвительная усмешка. Да. Все обитатели этого городка — церковные мыши. — Ладно. Поверить не могу, что говорю это, но... Он тяжело вздыхает. Мару приходит в восторг от просьбы помочь с тем, что она принимает за подготовку к собеседованию или к пересмотру условий контракта. Она укладывает тебе волосы и повязывает сверху собственную косынку, чтобы причёска выжила под шлемом. Потом одалживает золотой браслет, доставшийся ей от бабушки по отцу. Ты чувствуешь благодарность. И тревогу. И неловкость: как будто нацепила на себя чужую жизнь. Ещё у Мару имеется целая россыпь колец: она делает их сама, в качестве хобби, из списанной хирургической стали. Но, быстро посовещавшись, вы решаете, что профессиональный ювелир с первого взгляда отличит сталь от платинового сплава, и Мару с этим выводом согласна. Хотя тебе эти кольца очень нравятся. В них нет рыночной ценности, зато есть честность и строгая красота. Не напыщенность золота с бриллиантами и не крикливая фальшь бижутерии. Прочные. Надёжные. На всю жизнь. Дома тебе удаётся наскрести более-менее приличный наряд, после чего ты возвращаешься на Маунтин-роуд, 24, и вы сразу выезжаете. Только вся эта муторная подготовка оказывается напрасной. Ювелирная лавка на торговом променаде Литлхэмптона закрыта. Не на сегодня и не в это время дня, а «до дальнейших уведомлений». Вы прикладываете руки лодочками к стеклу и щуритесь. Внутри пусто, помещение вычищено до голых стен. Ты зря потратила время Себастьяна. Время Мару. И бензин, за который ты на обратном пути, конечно, заплатишь, хотя Себастьян уверяет, что не надо, потому что он сейчас работает над одной прибыльной штукой… И всё равно. Обидно до зубного скрежета. Зато кафе-мороженое по соседству открыто. Забив на скудный бюджет, ты покупаешь вафельный рожок с трёхцветным шариком — ваниль, шоколад и клубника, — потому что тебе паршиво и потому что мороженого ты не ела уже как минимум три месяца. Себастьян некоторое время медитирует на витрину, потом замечает кофейное мороженое из «свежеобжаренных зёрен с Элатайского нагорья», и тоже берёт шарик. Вы садитесь бок о бок на скамейку на променаде, по которому парочками и семьями прогуливаются отдыхающие. Все такие ухоженные, так хорошо одеты и так очевидно зажиточны, что ты с новой силой чувствуешь себя самозванкой. Кажется, Себастьян чувствует ровно то же самое: каждый раз, когда кто-нибудь проходит мимо, он едва заметно втягивает голову в плечи, как будто чуть глубже уходит в себя. На этот раз ты всё-таки тянешься к его руке, переплетаешь свои пальцы с его пальцами на несколько мгновений, и он не возражает. Руку не выдёргивает. Вместе. В этом деле. Здесь всё такое красивое, чистое, отполированное и безмятежное, и люди вокруг такие праздные, такие спокойные и лоснящиеся, что тревога вдруг перегорает в злость. Как они в принципе могут вести себя до такой степени беззаботно, когда республика в состоянии войны? И как, во имя священного света из дырки в подштанниках Йобы, этот городок может настолько разительно отличаться от твоего, если между ними всего битый час езды? Но мороженое тебя умиротворяет. Голова проясняется, и довольно скоро в ней вспыхивает интересная мысль. — Ты когда-нибудь встречал ту странствующую торговку? У которой я диски купила. Себастьян, догрызая осиротевший вафельный рожок, качает головой. Да, быть может она в сотнях миль отсюда и совсем не там, где ты наткнулась на неё в первый раз. Но сегодня ты уже отмахнулась от чуйки и поплатилась в буквальном и переносном смысле. Так что этой решаешь довериться. На обратном пути ты держишься крепко. 🐝 — Так она электрическая, — говорит Себастьян, закончив тщательный осмотр телеги. — Частично, — отвечает торговка, облизывает большой палец и продолжает отсчитывать купюры. — Всё равно... Занятно. Ни он, ни Сэм её раньше не видели, и Сэм в восторге. В данный момент он роется в стопке подержанных футболок. — Эй, смотрите! Это же Поппи! И правда Поппи: в своей милой синей рубашечке, улыбается и машет лапкой. Футболка крошечная, но Сэм всё равно покупает её. Для Винса. Почти даром: стоит меньше, чем ваше мороженое. Половину наличных ты убираешь в передний карман комбинезона, половину отдаёшь Себастьяну. Он отходит в сторону, делая вид, что заинтересовался коробкой, где навалены старые материнские платы и плашки оперативки. На самом деле проверяет купюры одну за другой специальным синим мини-фонариком на батарейке. Судя по всему, не фальшивые. — А вы, э-э... золото покупаете, чтобы потом менять на иностранную валюту или что-то в этом духе? — спрашиваешь ты, цепляясь за первое более-менее логичное объяснение. — Обычно я золото не покупаю, — говорит она. — Но это же не простое золото, верно? — Не простое?.. — Оно от тебя. Значит, волшебное. А я люблю волшебство. Так что этот экземпляр оставлю себе. Может, у неё не все дома. Но уж кто-то, а ты точно жаловаться не станешь, учитывая, какую справедливую цену она назначила за слиток. Столько наличных ты в жизни в руках не держала. — Ясно. Хорошо. Спасибо, — миролюбиво говоришь ты. Она поднимает указательный палец к небесам: погоди, мол. — Вот. Думаю, тебе понравится. С громким шорохом, она роется в недрах своей телеги и наконец распрямляется, держа в руке маленький кулон в форме шестигранной призмы. Пчелиной соты. — Помогает налаживать контакт с некоторыми призраками, — заговорщическим тоном шепчет она. Угу. Как ей будет угодно. Ты благодаришь её ещё раз и покупаешь кулон, потому что он красивый, символ твоего хозяйства и стоит сущие гроши. Как эта странная женщина умудряется оставаться в плюсе, по-прежнему непонятно. Себастьян покупает пару запчастей для компьютера. Завтра ему надо нагонять дедлайн, так что поездку за машиной вы переносите на понедельник. На после выходных. После этих пресловутых Цветочных Танцев. 🐝 Сегодня день Цветочных Танцев. И да, ты танцуешь. Только не на той поляне, где сейчас шумят, хмелеют и беспечно кружатся все остальные, а далеко от них, среди огромных сосен, там, где ты когда-то впервые встретила странствующую торговку. Здесь вас никто не найдёт. Одна рука Сэма опоясывает твои плечи, другая чуть выше талии, а ты обнимаешь его так крепко, как только можешь. Из переносного радио глухо льётся какая-то неразличимая попса, под которую вы едва покачиваетесь. Не танец, а объятие, притворившееся медленным танцем. — Привет, — говорит он, и его ладонь поднимается к твоей шее. Ты чувствуешь холодное, знакомое, приятное касание хирургической стали на его безымянном пальце. — И тебе привет. Сэм скользит открытой ладонью по твоей спине. И щекочет. Ты хихикаешь, пытаешься вывернуться, но он держит крепко. Так что ты тянешься пальцами к его лицу, будто хочешь коснуться губ… и вместо этого бесцеремонно дёргаешь его за козлиную бородку. — Да перестанете вы оба уже или как! — вопит он с притворным возмущением. — Но она такая дурацкая и... болтается, — возражает Себастьян. Он тоже улыбается, откусывая яблоко. На его пальце такое же кольцо. О. И на твоём. Хм. — И ничего она не дурацкая! Она стильная! Себастьян доедает яблоко вместе с огрызком и семечками, облизывает пальцы, берёт с покрывала приёмник и поднимает его над головой как бумбокс. — Продолжайте, Мистер Борода. Сэм всё ещё изображает оскорблённое достоинство, но сияет до ушей. Он снова притягивает тебя к себе. — Если честно, я бы присела, — признаёшься ты. — Конечно. Ты падаешь в тень, на покрывало рядом с Себастьяном, и опускаешь голову ему на колени. Сэм садится вплотную и устраивает твои ноги поверх своих. — Помню, как ты впервые надела это платье четыре года назад, — говорит он, не особенно скрытно сдвигая подол повыше. — А Себ тогда пришёл в чёрной рубашке и галстуке?! Господи, я был сражён наповал. Чуть не сдох от восторга. — А потом чихнул ей прямо в лицо, — тихо смеётся Себастьян. — Да заткни-и-ись! Она меня простила. Да? Ты смотришь на Сэма, не отводя глаз. — Сэм, к тому моменту я уже была так в тебя влюблена, что была бы рада любым телесным жидкостям, которыми ты пожелал бы меня осчастливить. — Фу-у, — говорит он, широко ухмыляясь. — И Себастьян, между прочим, тоже. — Фу-у-у-у. Себастьян убирает с твоего лица выбившуюся прядь. Лента лентой, а волосы всё равно растрепались. — Кстати о телесных жидкостях. Я тут подумал. Может, мы… Может, нам... Ты тянешься вверх и кладёшь ладонь ему на щёку. Себастьян надолго закрывает глаза, льнёт к твоей руке и заканчивает уже тише: — Может, попробуем завести ребёнка? Тебе почти не нужно времени на ответ. — Я бы очень хотела, — шепчешь ты. — О нет! Но я слишком молод, чтобы умирать! — кричит Сэм, а потом совершенно спокойно добавляет: — Конечно, давайте попробуем. А ты чего такой несчастный? Себастьян качает головой. — Потому что очень хочу, но не уверен, что из меня выйдет хороший отец. — Из тебя выйдет лучший отец на свете, — говорит Сэм. Ты киваешь, выражая полное, безоговорочное согласие. — Ну так что, начинаем пробовать прямо сейчас или... Ты слегка пинаешь его, подрагивая от смеха. Себастьян неопределённо пожимает плечами, но в уголках его губ расцветает крошечная улыбка. — Поцелуй меня? — шепчешь ты. Он целует. Поцелуи Себастьяна умеют менять облик, как и твой лучший друг, но этот принимает форму самого нежного, самого мягкого существа, которое когда-либо ступало по земле. Сэм на его фоне обжигающий контраст: стонет, нетерпеливо тянется к твоему белью, скребёт по коже, и ты рефлекторно приподнимаешь бёдра, помогая ему. — Ты уже вся мокрая. Это тебя танцы так завели? Ты не успеваешь оторваться от Себастьяна и съязвить, что тебя завела его дурацкая бородка, как бородка оказывается у тебя между ног. Сэм водит подбородком вверх-вниз, нарочно дразнит. Может, не такая уж... и дурацкая… Ты стонешь в рот Себастьяну, и чувствуешь его улыбку на своих губах. Потом приходит язык Сэма: жадный, нетерпеливый, всегда такой нетерпеливый, всегда такой голодный. Ты любишь это до дрожи, бёдра сами тянутся ему навстречу. Следом его пальцы. Ты слышишь себя. Ты такая мокрая, что слышишь когда он к тебе прикасается. Нет, дело не в танцах и не в дурацкой бородке. Дело в том, что они рядом с тобой. Одной их близости достаточно. Ты больше не ждёшь, что привыкание когда-нибудь притупит твою реакцию; закон убывающей отдачи тут бессилен. Себастьян выпрямляется, и ты тонко всхлипываешь и тянешься за ним, пока он снимает ту самую чёрную рубашку. Галстук уже давно лежит в корзине. Он осторожно перекладывает твою голову на покрывало и обходит вас, чтобы оттащить от тебя Сэма и поцеловать его. Сэм, как обычно, только рад, но поцелуй оказывается грязным трюком: Себастьян чуть отталкивает его, Сэм спотыкается о твою дрожащую ногу и валится на землю, хохоча. — Ладно! По очереди так по очереди. Себастьян не отвечает. Занят: расстёгивает свои новые «мужские облегающие черные классические брюки» (спасибо, Эмили). А потом он над тобой. Потом твои ноги обвивают его. Потом Сэм ложится рядом, на бок, и гладит тебя по лицу, и его. Потом Себастьян входит в тебя, и ты входишь в рай. Где ты как дома. Любви так много, что она переливается через край. Поцелуев так много, что ими можно задохнуться. Нежности так много, что в ней можно утонуть. Но есть и другое. Например, когда Сэм расстёгивает твоё платье спереди и стискивает оба соска, сильно, резко тянет вверх, и ты вскрикиваешь, сжимаешься вокруг члена Себастьяна, мечешься под ним, пока он движется, движется, движется, движется. Какое-то время Сэму хватает одного счастья смотреть на вас, трогать вас обоих, целовать неторопливо, с наслаждением. Но в какой-то момент, как всегда, терпение у него разом кончается. Уткнувшись носом в раскрасневшуюся щёку Себастьяна, Сэм тянется ниже, обхватывает его яйца, ласкает, перекатывает в ладони и возможно делает ещё что-то, и всё это с торжествующей ухмылкой на лице. Себастьян рассыпается за считанные секунды. Его стон вспугивает птиц с ближайших деревьев. Когда он кончает в тебя, всегда так хорошо, невыносимо хорошо, но ты была уже совсем близко, а теперь он остановился... Ты жалобно скулишь. — Всё хорошо, детка, я доведу, — шепчет Сэм. — Сволочь, — выдыхает Себастьян тебе в шею, улыбаясь и пытаясь отдышаться. — Да-а, я такой! А теперь кыш! Смеясь, Себастьян подвигается, и Сэм быстро целует его ещё раз, прежде чем повернуться к тебе. — Нет, не двигайся, де-е-тка. Не расплескай. Ноги у тебя дрожат от мучительного оборванного края, но в остальном ты справляешься. Лежишь неподвижно, хотя до отчаяния сильно хочется потянуться вверх и вцепиться ему ногтями в грудь. Скорее, пожалуйста, Сэм. — До чего же я люблю это с тобой делать. Так люблю. Люблю, люблю, люблю наполнять тебя. — Сэм, я... Как будто тебя хватают за щиколотки и окунают головой вниз в ведро мутной белой краски. Нет. Нет, нет, пожалуйста, нет. Верните мне сон, пожалуйста, верните, это всё, что у меня есть, пожалуйста, пожалуйста... Ты не плачешь. Плакать некогда. И глаз, которыми можно было бы плакать, у тебя пока что нет. Ты ещё не проснулась. — Здравствуй, — говорит он и опускает своё полупрозрачное тело на скамью рядом с тобой и каменным алтарём. — Здравствуйте, — отвечаешь ты, сжимая в ладони призму. Ты узнаёшь его только потому, что видела фотографии. Нашла несколько в его ящиках и сундуках. Интересно, почему он и после смерти предпочитает являться седым стариком с бородой. Может, стыдится себя молодого? Это пригрешение втихую грызёт тебя уже пару месяцев, так что ты бормочешь: — Простите, что назвала вас старым пердуном. — Правда? — Он добродушно посмеивается. — Ничего страшного. Я ведь им и был. Образцово-показательным. Ты благодарна ему за прощение. Он ни чуточки не похож на злого человека, который заслужил презрение. И в конце концов, он подарил тебе новую жизнь. Но ты его не знаешь. Вы ни разу не встречались. — Есть одна вещь, о которой я всё никак не могу перестать думать. Очень хочу спросить, раз уж вы здесь. Можно? — Конечно. — Почему вы это сделали? Почему завещали всё, что вы имели, мне, совершенно чужому человеку? Мы ведь не родственники, верно? Веет Холодный Ветер. Ветер веет в инструмент выточенный из абрикосового дерева. Ты поднимаешь взгляд. Небо фиолетовое. Он склоняет свою призрачную голову. — Верно. Я умер бездетным. Бездетным и одиноким. По-настоящему его, кажется, никто и не оплакивал, никто по нему не горевал. Разве что Эмили. — При вашей жизни мы друг друга в глаза не видели. Я ваше имя узнала только из документов. Если честно, сначала думала, что это розыгрыш. Так почему? На этот раз он отвечает сразу. — Потому что я хотел наконец-то поступить правильно. Хоть раз. И дать тебе шанс оказаться на своём месте. Чтобы ты могла всё исправить. И починить его. Улей. Только и всего. Только. И. Всего. Он исчезает в густой молочной мгле, окружающей алтарь и скамейку. Может, он ещё вернётся и заглянет сюда. Он почему-то всё ещё держится за этот мир. Ждёт чего-то. Ты за него не тревожишься: по крайней мере, ему уже не больно. Покоя и свободы он пока не обрёл. Однако боли больше нет. Но всё остальное зависит только от тебя и зиждется только на твоих усилиях.