Улей

Согласно календарю, лето топчется у порога. Согласно погоде, лето уже вошло без стука. Так или иначе, аллергия на пыльцу должна была пойти на спад. А море скоро прогреется настолько, что в нём можно будет плавать, а не героически умирать от холода. День ясный, сияющий, и пахнет голубым желе. В дрожащей руке ты держишь кустарную, или всё-таки рукодельную, Эмили сказала что это следует называть «рукоделием» или «ручной работой» потому что «кустарный» попахивает негативом и разрушительной самокритикой, бутоньерку из гречишных цветов. Крошечные белые душистые бутоны: друзья пчёл по всему миру и заклятые враги всех людей страдающих от аллергии на пыльцу. Кроме, по какой-то необъяснимой и чудесной милости мироздания, вон того неправдоподобно привлекательного высокого блондина, на которого ты в данный момент пялишься с расстояния, признанного твоей нервной системой условно безопасным, из-под украшенной цветами арки, и не можешь сдвинуться с места. Сэм весь в небесно-голубом. Голубая рубашка, расстёгнутая у горла, голубые джинсы, голубые кеды. Волосы не торчком, а гладенько зачёсаны назад, но, разумеется, не без щедрой помощи его главного косметического союзника, геля. Ты улыбаешься. Пялишься. Продолжаешь изображать декоративный столб. Часть украшений ты уже видела в подвале Мэрзости: тогда они ждали своего часа, а теперь их отряхнули от пыли и расставили тут и там. Вокруг них горожане в меру веселятся. Хотя кто-то, судя по виду и громкости, уже меру превысил. Некоторые танцуют. Некоторые успели приложиться. Эти две категории респондентов частично совпадают. Заходить в самую гущу тебе не хочется. Сэм тебя не замечает: бабушка Алекса, Эвелин, держит его в плену светской беседы, а он вежливо делает вид, что слушает, хотя по лицу ясно: ещё немного, и уснёт стоя. Как же хочется, чтобы заметил. Чтобы подошёл сам. По твоей тени скользит другая и ложится поверх. Ты оборачиваешься. Себастьян весь в чёрном. Даже единственная серьга, и та чёрная. Он ненавидит всех здесь собравшихся, ненавидит эти дурацкие танцы... штуку... вечеринку… мероприятие. Но тебя он не ненавидит. И Сэма тоже. Иначе остался бы у себя в недурацком подвале. — У тебя день рождения скоро? — спрашивает он. То есть здоровается по-себастьяновски: без «привет», без «как дела», без всего этого общественного пенопласта, который обычные люди зачем-то таскают во рту. Себастьян ненавидит дежурные любезности, и тебя эта его особенность вполне устраивает. Себастьян не из «обычных людей». Он их молчаливый полевой исследователь. — Нет, осенью. А у тебя? Он стоит рядом. Почти плечом к плечу; если ты сдвинешься вправо хотя бы на волосок, «почти» будет вытолкано. Но у тебя есть основания считать, что Себастьян не любит публичных проявлений нежности, даже настолько крошечных, так что ты не двигаешься. И не принимаешь его границы на свой счёт. Все его странности, все его острые углы и делают Себастьяна Себастьяном. — Ещё позже. Зимой. Повисает долгая пауза. Вы оба продолжаете смотреть прямо перед собой, в одну и ту же точку в пространстве. — У него через три недели. Семнадцатого. Точка в пространстве наконец-то замечает вас, вспыхивает улыбкой и мчится к цветочной арке. — Огогошеньки! Если вы обниметесь, получится пингвин! Или скунс. Это мне-е?! «Да» и булавка на бутоньерке даются тебе тяжелее, чем школьная математика с производными, а мерой тяжести там было «трындец как тяжело». Хотя, может, всё-таки не тяжелее, чем Сэму дался замочек цепочки у тебя на шее, в тот день когда вы продали золото странствующей торговке. Эта мысль застаёт тебя врасплох. Ты поднимаешь глаза и натыкаешься на его улыбку. — Себастья-я-нушка-а-а, миленьки-ий! Ты же солнечный удар схлопочешь во всём этом чёр… чё-ур… ик. Кто-то уже изрядно перебрал и, судя по стремительно приближающемуся голосу, движется прямо к вам. — Нетспасиба, — решает Себастьян. Коротко кивнув вам с Сэмом, он проделывает между накрытыми столами сложный, но изящный манёвр и уходит прятаться на дальнем краю поляны. От Сэма пахнет лосьоном после бритья. Он берёт тебя за руку. У тебя плывёт голова. Да, солнечный удар он и есть. — Привет, — говорит солнце, улыбаясь ещё шире. Сражаясь с головокружением и непонятно откуда взявшимся ощущением дежавю, ты выдыхаешь: — И тебе привет. Сэм тянет тебя за руку ближе к остальным. Ближе к импровизированному танцполу. — Дорогие друзья! Шум на поляне оседает. Кто-то выключает музыку. Хейли, кружившаяся в центре, замирает на пол-оборота. Головы одна за другой поворачиваются к говорящему. Сэм мгновенно напрягается и встаёт перед тобой, заслоняя тебя телом, как тогда, в прошлый раз, но твою руку не отпускает. Мэр решил выдать речь. — Я так счастлив видеть вас всех здесь! Спасибо вам всем огромное, преогромнейшее спасибо за помощь с праздником! Ты бросаешь взгляд на Себастьяна. Он стоит в тени, руки в карманах чёрных брюк. Заметив твой взгляд, он смотрит тебе прямо в глаза, едва заметно кивает в сторону Мэра и закатывает свои. Ты отвечаешь твёрдым кивком: угу, точно, показушничество чистой воды. Мэр переходит к благодарностям адресованным отдельным присутствующим и перечисляет, кто лично и чем помог: организация, напитки, украшения, еда, цветы… Рас-тра-та, наверняка прямо сейчас беззвучно произносит Себастьян. Тебя тревожит, что Сэм перестал улыбаться. Тебя тревожит Мэр. Всё, что он говорит, вроде бы безобидно, и большинству, кажется, приятно, что их упомянули; речь принимают тепло, с улыбками и благодарными выражениями на лицах. Но они не знают правды. Только вот… впервые с тех пор, как ты узрела настоящий облик Мэра, в тебе шевелится сомнение: а ты сама-то знаешь правду? Марлон пожимает Мэру руку и отдаёт ему честь двумя пальцами. Марлон, которому ты доверяешь. Марлон, который уверял, что обладает «непогрешимой интуицией» на ложь и обман. Параноик Марлон, который чует врагов повсюду. Тот самый Марлон, который всего несколько дней назад рассказывал, как по смутному подозрению что кто-то ночью шастает вокруг его дома, несколько часов расставлял сложную систему ловушек и клеток, хотя сам понимал: этот «кто-то», скорее всего, еноты. И это действительно оказались еноты. Надо будет спросить его. Может и спросишь. Музыка возвращается. Люди возвращаются к закускам и выпивке. Сэм поворачивается к тебе. Ты не уверена, чья ладонь влажная от пота, твоя или его. Может, обе. — Потанцуешь со мной? Ты уже сказала ему «да». Сказала бы ещё миллион раз. Когда он ведёт тебя к танцполу, земля под ногами одновременно облака и битое стекло. Главное, не липнуть. Как бы сильно ни хотелось обвить его руками, спрятать лицо у него на груди и дышать им, дышать, дышать. Нельзя. Добравшись до места, он разворачивается к тебе. Одна рука ложится тебе на плечо, другая обнимает за талию. Ты поднимаешь голову, чтобы посмотреть на него, улыбнуться ему и, может быть, сказать глазами всё, чего не можешь, не имеешь права сказать вслух, и у Сэма на долю секунды расширяются глаза, и он громогласно и беспорядочно чихает тебе прямо в лицо. По идее, аллергия на пыльцу должна была пойти на спад. Но Эвелин расставила по всей этой дурацкой поляне вазы с дурацкими майскими цветами, за что Мэр только что её поблагодарил. — О господи, господи, прости, простипрости пожалуйста-а-а-а! Кто-то смеётся. Ты их ненавидишь. Сэм лихорадочно шарит по карманам в поисках носового платка, но не находит. Эмили подходит и молча протягивает ему свой. Она не смеётся. Её ты не ненавидишь. Сэм поспешно вытирает с твоего лица последствия катастрофы и снова и снова шепчет извинения, а ты снова и снова повторяешь, что ничего страшного. Потому что и правда ничего страшного. Себастьян тоже не смеётся. На лице у него что-то вроде… задумчивости? Хотя потом он, наверное, будет над этой ситуацией смеяться. Или не наверное, а точно будет, и тогда это будет совершенно нормально и ни разу не бестактно, потому что комедия это трагедия, которой дали отстояться. И что это опять за дежавю. — Давай просто уведём тебя подальше от всех этих георгинов, Сэм. Мне без разницы где танцевать, лишь бы... лишь бы с тобой, — каким-то чудом умудряешься выговорить ты. — Хоть посреди леса. Хоть на Луне. Он перестаёт бормотать извинения. Перестаёт тереть тебе лицо платком. — Правда? Ну конечно правда. Господи, как он этого не видит. Себастьян предлагает сбежать с этой дурацкой, дурацкой дневчеринки, предварительно прихватив с ближайшего стола все приличные сэндвичи, и пойти смотреть кино. Лицо Сэма не поддаётся расшифровке. Вернее, поддаётся сразу слишком многим расшифровкам: радость, смущение, тревога, надежда и ещё бог знает что громоздятся друг на друга и дерутся за главенство. — Только мы трое, — уточняет Себастьян. — И кот. — Я за. Радость побеждает. — Ага. Я тоже за. На седьмом диске — судебная драма о классовом неравенстве и сопутствующих общественных язвах. Фильм иностранный, но с нормальными субтитрами, правда говорят герои так много и так быстро, что ты едва успеваешь читать. К середине фильма сэндвичи заканчиваются. Сэм засыпает, уронив голову тебе на плечо. Вы с Себастьяном обмениваетесь долгим, пристальным взглядом. Да, Сэм не видит, как безнадёжно ты в него влюблена. Но, с другой стороны, Сэм не видит и того, как безнадёжно в него влюблён Себастьян. Никогда в жизни у тебя в голове не появлялась мысль настолько ясная, очевидная и неоспоримая. Никогда. Ни ты, ни Себастьян не станете об этом говорить. И не станете говорить о том, как — в тот момент когда вы улыбаетесь друг другу и очередной свидетель ударяется в слёзы прямо на трибуне, — становится ясно: это не соперничество. Это что-то другое. Потому что Себастьяна ты тоже любишь. И он наверняка знает. И он тебя не ненавидит. 🐝 Ты начинаешь понемногу вникать в науку холодной стали. Марлон уверяет тебя, что Мэр человек хороший и невинен как дитя, а для политика это, мол, качество редкое и оттого особенно ценное. Сблизились они совсем недавно. Раньше Марлон Мэра недолюбливал, но неприязнь эта, возможно, была несправедливой, основанной на недостатке сведений, и шанс Мэру следовало дать раньше. Потом Марлон щурит свой единственный зрячий глаз и заключает: — А может и не следовало. — Старческое слабоумие? — уверенно спрашиваешь ты. — Может быть, — повторяет Марлон. Помолчав и подумав, добавляет: — Вообще-то да. Очень может быть. На несколько мгновений он проваливается в мысли о бренности сущего. Ты тоже. Потом Марлон встаёт в фехтовальную стойку и выразительно приподнимает брови. Хватит отвлечений. Пора отвлечься. 🐝 С каждым разом становится легче: расслабиться, держаться крепче, держаться правильно и верить, что он сумеет справиться со своим хромированным зверем. Себастьян безопасный. Надёжный. Заботливый. Ответственный. Просто об этом мало кто знает. Он успешно скрывает эту информацию от большинства людей. Он останавливает мотоцикл у самых ворот и выпрямляется. — Туда. Ты разжимаешь руки и снимаешь шлем. Здесь Себастьян в своей стихии и потому выглядит увереннее, чем тебе когда-либо приходилось его видеть. Не сутулится. Смотрит прямо перед собой, глаза прищурены, лицо не спрятано за стратегической полушторой чёлки. И ещё он слегка, но заметно, злится. Заранее, наверное. Вы входите на парковку автосалона, и ты оглядываешься по сторонам. — Э-э, Себастьян? — М? Ты тычешь пальцем. — Почему у этого пикапа кузов забором обнесён? Он улыбается. Самую малость; призрак улыбки. — Надставные борта. Деревянные. — Да, но почему? — Потому что люди странные. С этим ты точно не станешь спорить. К Себастьяну подходит мужчина средних лет с хитрыми глазами, и ты, чтобы не мешать их разговору, отходишь побродить по площадке. Какие-то машины здесь явно перекрасили, каким-то подлатали по мелочи внешний вид, навели косметику, но правды не скрыть: все до единой подержанные. Что ж, по крайней мере их не бросили ржаветь где-нибудь в канаве. По крайней мере, им дали ещё один шанс. После пары минут бессмысленного хождения кругами ты возвращаешься. Продавец уже разогнался и влился в свою природную среду: хлопает ладонью по боку кричаще-оранжевого пикапа и льёт медовую речь. — ...форсированный двигатель на триста шестьдесят кубических дюймов, более трёхсот лошадиных сил. Плюс усиленная высокоэффективная подвеска и задняя передача… Себастьян впечатлён меньше, чем ни разу. — И полное отсутствие каталитического конвертера. И все задохнутся и умрут. Радость-то какая. — Ни в коем случае! — обижается продавец и тычет в стальную трубу, торчащую сбоку и похожую на печной дымоход. — Никто не умрёт! — Все умрут, — настаивает Себастьян, постукивая по трубе костяшками пальцев. — Если это не прекратится. Ты в замешательстве. На Себастьяна совсем не похоже: он не из тех, кто рвётся спасать мир или в принципе печётся о судьбах незнакомых людей. Иногда такое впечатление, что Себастьян с радостью бы понаблюдал, как весь мир со всеми его обитателями и содержимым заходится огнём и сгорает дотла. Стоя в сторонке и спокойно прикуривая от этого пожарчика последнюю сигарету. — Э-э, хорошо, в таком случае, не желаете ли... Себастьян снова оглядывает стоянку. Взгляд у него за что-то цепляется, он снимается с места и решительно идёт к дальнему краю. Ты спешишь за ним, стараясь не отстать, а слегка растерянный продавец семенит следом. — От таких выхлопов гибнут пчёлы, — вполголоса сетует Себастьян. Смотрит он вперёд, но обращается к тебе. Он останавливается в самом конце ряда, возле неказистого короткого пикапа, широкого в боках, который ещё не успели перекрасить и который когда-то, очень давно, в прошлой автомобильной жизни был... тёмно-синим? Себастьян заглядывает под капот и задумчиво хмыкает. В отличие от большинства машин на площадке, на этой есть ценник: листок хлопает на ветру под единственным дворником, прямо на лобовом стекле. Недорого. Верхняя половина этого непривычно решительного Себастьяна решительно исчезает под капотом. Ты обходишь пикап кругом, чтобы рассмотреть бока и кузов. Бывше-синий парень стар, печален и уродлив. По наружности видно: жизнь его не гладила по крыше. Хозяин, похоже, попался из безалаберных козлов. На дверях ржавчина, хотя открываются и закрываются они нормально. Одной бортовой рейки просто нет. Следы как минимум двух столкновений по касательной. Зато колёса в порядке, а внутри всё держится и, по предварительному вердикту Себастьяна, выданному после тщательного осмотра, ещё подержится. Что касается внешности… Её можно привести в порядок. Подчистить, подлатать, отполировать. Вложить немного заботы. И любви. В открытом кузове торчит вздувшийся шрам от выкорчеванного сиденья. По углам рассыпано что-то очень похожее на высохший овечий навоз. Посередине лежит грязная резиновая уточка. Ты заглядываешь в кабину. Водительское место и ещё два сиденья. Пахнет брагой и нашатырём — во всяком случае, ты предпочитаешь считать, что именно ими. Пассажирские места изношены куда меньше водительского. Видимо, друзей у прежнего владельца было немного, если вообще были. — Заводи, — доносится из-под капота. Двигатель работает. Ты ждёшь лязга, хрипа, кашля, предсмертного металлического воя, но ничего такого нет: только обычное моторное бормотание. Этот пикап просто очень неказистый на вид. Только и всего. Наконец Себастьян захлопывает капот и говорит: — Этот. Стоит вам встретиться взглядами, как посреди этого короткого, уже освоенного вами многозначительного молчания щёлкает на место одна мысль на двоих. Эта машина — Пеликан-таун. Себастьян уходит осматривать кучу запасных шин. Ты отсчитываешь купюры. — В салоне ковролина нету, — бормочет продавец, заметно погрустнев. 🐝 Твои родители очень любят друг друга. У них это получается удивительно легко: они любят друг друга, они лучшие друзья и верные союзники во всём. За исключением, разве что, всей этой саги с генерацией вины. Мама говорила, что они больше пяти лет прожили вместе, прежде чем официально пожениться. Не потому, что сомневались друг в друге; просто «вся эта эпидемия разводов очень обескураживала». Хотели убедиться наверняка. А потом, когда в одно субботнее утро наконец расписались, то поняли, что ничего не изменилось. После чего они пошли сточить две порции тако, вернулись домой и легли вздремнуть. Два интеллигента среди городских хватких карьеристов, они никогда не были ни богатыми, ни особенно амбициозными, зато любви в них всегда хватало с избытком. Своих детей у них быть не могло, так что ещё через несколько лет они нашли тебя: колючую, ушибленную десятилетку, набитую недоверием, злостью и вечным ожиданием подвоха. Они сделали всё от них зависящее, чтобы помочь тебе выкарабкаться из этого закостенелого душевного состояния. Многого в материальном смысле они дать тебе не могли, но заботы и внимания тоже было через край. Иногда раздражающе много, да, но это уже входит в комплект. Долгие годы они неизменно оставались мягкими, спокойными, мирными людьми, и спорить с ними, ранить их или разочаровывать всегда казалось чем-то ужасно неправильным. Всегда, даже в самые буйные твои годы. После того как ты, всё ещё бунтующая и не понимающая, куда себя деть, закончила школу, отношения стали менее безоблачными, но почти все острые углы появлялись из-за папы. Он отчаянно хотел для тебя лучшей жизни, желательно с целой армией внуков как можно скорее, а это само по себе не грех. Просто методы у него порой были совершенно бестолковые. — Нет, с родителями у меня всё нормально, — говоришь ты ей. — Никакого жестокого обращения, даже серьёзных ссор не было. Они хорошие люди. Не в них дело. — Хорошо, — отвечает она с вежливой улыбкой. Кабинет у неё шикарный до неловкости. Кожаная мебель, пушистый ковёр, картины маслом, окно с видом на море, пресс-папье и стеклянные безделушки. Весь этот гостиничный комплекс в принципе такой красивый, такой благоухающий... Ты здесь чужая. Чувствуешь себя чужой, самозванкой, с того самого момента, как припарковала своего старого страшненького приёмыша на безупречной стоянке среди сияющих кабриолетов и спортивных тачек и пошла искать нужный корпус в своём дурацком, верном джинсовом комбинезоне и облепленных грязью ботинках. К счастью, большинство отдыхающих в это время обедали и тебя не видели. С другой стороны, тебе отчаянно хочется побыть здесь одной из них. Желанной гостьей. Только не в одиночестве. С кем-нибудь вместе. Может, стоит добавить в список «роскошный отдых у моря для мамы с папой». Может, даже прямо здесь, в этом отеле. После всего, что они для тебя сделали, это было бы справедливо. Никаких обсуждений: сунуть им в руки полностью оплаченную всё-включено-путёвку на двоих и немедленно сбежать. — Я просто правда хочу поговорить о другом, — настаиваешь ты, ерзая на краешке самого дорогого на вид дивана, какой тебе доводилось не то что занимать, а в принципе лицезреть. — О ваших... двух друзьях. Имена которых начинаются на «С». — Да. Итак, ты пришла сюда, пережила все положенные вступления и представления и начала рассказывать: о том, как недавно переехала в маленький городок, научилась ухаживать за пчёлами, познакомилась с новыми людьми и котом, который, среди прочего, делает вид, будто политически не определился, но ты подозреваешь в нём либертарианские наклонности… Нет, ну, справедливости ради стоит отметить, что он хорошо их скрывает, и ты стараешься его политические взгляды ему в вину не ставить и вообще не упоминать. О том, как тебя встревожила история с детьми, которых сначала было трое, а потом внезапно стало двое. Но довольно скоро исчезнувший ребёнок-психопат отошёл на второй план, и ты перешла к рассказу о том, что по уши влюбилась сразу в двух мужчин, но сделать с этим хоть что-нибудь у тебя не получается, вероятно, из-за чудовищных проблем с самооценкой. И чувства к ним, хоть и разные, совершенно точно любовь. Может быть, разные виды любви, если такое вообще бывает. И что тебе очень нужна помощь со всем этим. Она сразу спросила про родителей. И вот вы здесь. — Так что мне делать? Чтобы, ну... не чувствовать себя настолько... э-э. — Ты запинаешься и умолкаешь. С новым психотерапевтом всегда непросто. Она почему-то начинает спрашивать о другом. Постороннем. О вещах, которые никакого отношения к делу не имеют. О твоих пчёлах, об их практичных приёмчиках типа той червоточины, о том, как именно у Бригады появилась королева… Ладно, последнее — это история и правда трогательная, любой бы заслушался, но всё-таки почему именно сейчас? О твоих редких, но ёмких беседах с твоим соседом по дому тоже. Ты спрашиваешь, имеет ли она что-то против вооружённого нейтралитета. — Ничего не имею. В наше время нейтралитет достоин уважения, — уверяет она и что-то записывает в блокнот. Сеанс давно перевалил за середину, а про Сэма и Себастьяна она всё ещё не желает слушать и опять просит подробнее рассказать о детях: описать их до мелочей, а разговор с близнецами повторить дословно. Потом зачем-то спрашивает и про других соседей. Эллиотт её, кажется, особенно заинтересовал. Может, она по поэтам угорает? Или по русалам? Если так, замечаешь ты, то упс, он уже не один, простите, опоздали. В любом случае, её манера тебя утомляет и сбивает с толку. — А какое всё это вообще имеет отношение к делу? — наконец спрашиваешь ты, уже порядком раздражённая. — Сейчас связь может быть неочевидна, но, уверяю вас, — говорит она всё тем же ровным голосом, — всё это части одной картины. Ну... Специалист здесь она. Вон сколько дипломов и сертификатов в рамках на стенах развешено. И потом, ты ведь не платишь полную цену. — Обещаю, я всё объясню, когда мы поговорим об этом подробнее. Ладно. Время выходит. Она набирает ассистентку по внутреннему и назначает тебе следующий приём прежде, чем ты успеваешь метнуться к стойке и оплатить этот. — Я настоятельно прошу вас его не пропускать, — говорит она. Ты в сомнениях. Не похоже, чтобы вы с ней, так сказать, кликнули. Но она единственный психотерапевт в округе, и ты только начала, и она всё-таки дала обещание объяснить, каким именно образом всё связано и «части одной картины». Так что почему бы и не дать ей ещё один шанс. 🐝 На полицейском белоснежные перчатки. Форма без единой складки, без единой пылинки. Он окидывает холодным и оценивающим взглядом тебя, потом твою машину, и только после этого отвечает: — Здесь пунктов набора нет. Езжайте в Шируотер. — Но там же народонаселение раз в пять меньше? Он поджимает губы и отворачивается. — Ясно… После одной дозаправки и ещё часа с гаком езды, ты наконец добираешься. Столько одинаковых флагов в одном месте ты не видела даже на матче «Туннелеров», куда однажды ходила с папой. Нет, говоришь ты мужчине у входа, ты не записываться в армию. — Я здесь, чтобы... И тут тебя начинает разрывать на части от сомнений. Даже слегка мутит. Что на тебя нашло? Что за ура-патриотизм вдруг ни с того ни с сего?! Твои деньги не могут остановить войну или всерьёз кому-то помочь. Более того, а вдруг больше денег — это больше масла в огонь? И почему ты в принципе решила это сделать, а? Ах да. Из-за смутного кошмара, которого не помнишь. Из-за предчувствия. Из-за чужого совета... данного тебе, вполне возможно, тайным либертарианцем, фунах. Ты глубоко вдыхаешь и всё-таки договариваешь: — Купить военные облигации. — Благодарим за поддержку наших бойцов! Прошу сюда. Про военные облигации и принцип их работы ты знаешь немного. Так, самые общие очертания. Это не инвестиция в привычном смысле слова. По сути, ты просто даёшь государству деньги взаймы; теоретически эта сумма на время уходит из оборота и не обесценивается вместе с наличностью. А значит, снижает общий риск инфляции для экономики страны на время войны? Если достаточно много людей их покупает. Так их достаточно много или как? Ты заполняешь бумаги. Взамен тебе выдают ещё бумаги и памятный значок: «Владею Военными Облигациями!» Значок? Серьёзно? Кто такой значок носить будет?! Точно не ты. Глупость несустветная. И чувствуешь ты себя глупо. Но потом вспоминаешь лицо Сэма в тот вечер на пляже, и решение внутри твердеет. Ты уже на месте. Уже сделала выбор. Отступать поздно, так что доведи дело до конца. А что касается денег, их тебе вернут, когда война закончится. Если она закончится. Нет. Когда. Когда. Ты ещё немного колесишь по округе и докупаешь всё, что тебя просили привезти соседи: рулон проволочной сетки для Вилли в хозяйственном магазине, девятимиллиметровый вязальный крючок для Эмили в крошечном дискаунтере, где продаётся всякая всячина, блок сигарет и мятную жвачку для Себастьяна на заправке... На фоне всего остального, что ты сегодня успела сделать, ездить по мелким поручениям это почти что отдых. В город ты въезжаешь осторожно и медленно: пикап кренится, пока ты объезжаешь заграждения и рабочих, которые чинят асфальт прямо у въезда. Себастьян нанял их в какой-то окружной строительной фирме, потратив вторую половину добытых вами наличных. Указатель уже починили и перекрасили. С обеих сторон. Сторона, которая встречает въезжающих, гласит: «ВЫ ВЪЕЗЖАЕТЕ В ПЕЛИКАН-ТАУН. НУ, УДАЧИ». Вполне справедливо: кто оплачивает покраску, тот и заказывает надпись. Хотя от варианта «НАХУЯ» вместо пожелания удачи ты его всё-таки отговорила. Потому что он на самом деле так не думает. К тому же Сэм считает, что нынешняя версия ещё смешнее и при этом не звучит как невольное оскорбление в твой адрес. 🐝 Эмили выдала тебе хлопковые фитили. Линус продиктовал инструкцию. Масло ты купила в продуктовой лавке в Литлхэмптоне. Вместо нарядного кувшинчика: помятая жестяная кофейная банка, которая завалялась у Леи. Баночки — от Марни. Хейли дала красный и синий краситель. Эти свечи — плод коллективного труда, но Себастьяну об этом лучше не знать. Топить и фильтровать пчелиный воск в твоей крошечной кухоньке — это целое грязное приключение: пятна, ругань, пятна, ещё ругань. Может, Гас был прав, и кухня на дворе тебе бы очень пригодилась. Разумеется, ты предпочла бы просторную настоящую кухню в настоящем доме, но до них ещё грести и грести, и это если «просторная», «настоящие» и «дом» в данном контексте вообще когда-нибудь сложатся. Будь у тебя возможность выбрать любой дом и заплатить Робин за постройку, ты заказала бы точную копию её дома. Вместе с гаражом. И подвалом. И крошечным окошком под потолком в подвале. И залитой солнцем спальней на втором этаже. К утру свечи готовы. Для первой попытки выглядят очень даже: Линус объяснял всё обстоятельно и, помимо базовых шагов, выдал несколько полезных и неочевидных хитростей. А ещё ты, со смесью ужаса и благоговения, узнала, что Линус умеет зачерпывать горсти пчёл голыми руками, а пчёлы при этом даже не помышляют его жалить. Это вообще нормально? Такому можно научиться? — Полный внутренний покой, — объяснил он, когда ты спросила, как он проворачивает этот трюк. Да уж. Э-э. Может, когда-нибудь. Когда-нибудь… потом. Уже за час дня, Себастьян должен был проснуться. Ты стучишь, ответа нет, потом на всякий случай дёргаешь ручку, просто чтобы убедиться, что заперто... Не заперто. Приоткрыв дверь, заглядываешь внутрь. Может, оставить свечи здесь? Он проснётся и найдёт. На игровом столе без сознания валяется наполовину выпотрошенный корпус компьютера; вокруг разложены платы и детали, рядом аккуратным рядом выстроены паяльник и несколько отвёрток. Себастьян спит поверх одеяла, свернувшись клубком, в своей фиолетовой пижаме и обнимая подушку. Выглядит хрупким и уязвимым; на поверхность вышли те чувства, которые он прикрывает бронёй, когда бодрствует. Тебя охватывает удушающая нежность. Дольше таращиться ты не решаешься, хотя искушение велико. Но ты с силой одёргиваешь себя, отступаешь на шаг и отпускаешь ручку. — Подожди... Не сплю. Ещё как спал пару секунд назад. — Не уходи… Ты налегаешь на дверь и ступаешь в комнату. Он уже сидит на кровати. Проснулся мгновенно, как настороженный кот. И потягивается тоже по-кошачьи. — Прости, что разбудила. Я думала, ты уже встал. — Поздно лёг, — объясняет он, хрустнув шеей. Будильник валяется на боку на полу. На языке Себастьяна «поздно» почти наверняка означает «рано». — Что случилось? — Ничего. Просто хотела зайти и дать тебе вот это. Он несколько раз моргает, глядя на прозрачный пакет у тебя в руках, и трёт глаза. Красная и синяя краски, которые дала Хейли, по идее должны были вместе дать сочный фиолетовый. С другими материалами они справляются нормально. С блинами, например. Или с хлопковой тканью. А вот свечи получились серо-лиловые. Сначала ты немного расстроилась, а потом решила, что комнате Себастьяна этот оттенок будет к лицу. И он, похоже, согласен. — Пчелиный воск? От твоих пчёл? Ты киваешь. — Спасибо. Ты достаёшь свечи из пакета и расставляешь их на столе. Себастьян вскакивает. Мешкает на секунду, потом подходит ближе. Близко. Вплотную. И целует тебя в щёку: точно как когда ты подарила ему половинку жеоды. Ты закрываешь глаза ещё до того, как его губы касаются твоей кожи. Он тёплый. От него пахнет сном и чем-то уютным, домашним. А ты до слёз изголодалась и истосковалась по прикосновениям, и один-единственный поцелуй в щёку вдруг срабатывает как нажатие на рычаг, выпускающий наружу всякое… Господи-и-и-и. И ты делаешь ужасную вещь. Неприличную. Запретную. В каком-то смысле, сэмовскую. Без понятия, что на тебя нашло. О Господи Боже. Ты обнимаешь Себастьяна. Прижимаешь его к себе. И держишь, и держишься. Пожалуйста, не отталкивай меня. Себастьян смыкает руки и обнимает тебя в ответ. И тоже не отпускает. — Я сварю кофе, — тихо говорит он, лицом уткнувшись тебе в волосы. — Хочешь кофе? Ты врёшь, что не хочешь и что тебе пора бежать. 🐝 Ты не в курсе, сколько народу обычно набивается на этот пляж летом, но сейчас пляж пуст. Ты относишь сетку Вилли, извиняешься за задержку и стойко выслушиваешь его причитания о старой сломанной лодке и о том, что эти сволочи дальше по побережью выскребают море подчистую, и здесь-то, мол, пока всё ещё более-менее в порядке, но ненадолго, если преступный перелов не прекратится. Когда ты выходишь из его лавки и ступаешь на пристань, Сэм как раз расстилает на песке полотенце. Винс носится вокруг него кругами с игрушечным вертолётиком в руке, спотыкается, падает, вскакивает целый и невредимый. На нём футболка с Поппи. Мультики ему очень понравились, теперь он часто рисует Поппи, а Тау понравилось, что Винс приходил в гости чтобы эти мультики посмотреть и посидеть на диване, и что можно было посидеть на Винсе. Ты замираешь и смотришь, как Сэм раздевается до плавок. Сердце решает, что грудная клетка больше не соответствует его карьерным амбициям, и начинает колотиться где-то внизу живота. Дыхание, в свою очередь, приходит к выводу, что в нём больше нет необходимости. Алекс, наверное, сказал бы, что Сэм недостаточно старается и ему нужно есть больше белков, если он хочет набрать мышечную массу. Кто знает, может, именно это Алекс и говорит ему на тренировках. Как по тебе, так Сэм само совершенство. Господи, какой же он красивый. Тебе хочется трогать его везде. Везде. Не только трогать: лизать, целовать, поклоняться каждому дюйму его тела. Если, конечно, ты успеешь сделать хоть что-нибудь, прежде чем рухнешь к его ногам жалкой, мяукающей лужицей. После пары наставлений младшему брату и очевидной просьбы никуда не уходить, Сэм бежит к воде и ступает в прибой с решительным видом, готовый пережить первый ледяной удар и нырнуть. Потом он замечает тебя издалека. Обычно в таких обстоятельствах дальше следует сияющая улыбка, взмах рукой, оживлённые шаги навстречу, быстрое объятие и вопрос, как дела. Не сегодня. Не сейчас. Сейчас он тоже замирает истуканом, как и ты. Нетерпеливые волны хлещут его по голеням. Он улыбается едва-едва, одним левым уголком рта. Из нагрудного кармана твоего комбинезона торчит шоколадный батончик с кленовым сиропом. Странно, что ты только-только об этом вспомнила. Ты поворачиваешь и трогаешься в направлении пляжа ровно в тот миг, когда Сэм поворачивает и трогается в направлении пристани. Может, тебе и это мерещится, но стоит тебе ускориться, как он тоже ускоряет шаг. Господи, вблизи он ещё красивее, и ты понятия не имеешь, каким чудом остаёшься в сознании, когда он тебя обнимает. — Привет! — И тебе привет… Сэм отстраняется. Его слегка трясёт. Наверное, просто от ветра. — Ты, э-э... уже вернулась? С этого своего... Психо-врачебного дела? — Ага. Это вчера было, — бормочешь ты, с железной решимостью не глядя на его затвердевшие от холода соски, потому что иначе начнёшь пускать слюни. — Я могу остаться и присмотреть за Винсом, если ты хочешь поплавать. — Ты не занята? Ты качаешь головой. Занята ты всегда, стоит только захотеть, и труды твои не иссякнут никогда, но сейчас пусть всё подождёт. — Я останусь. — Да? — Да. Сэм срывается с места, пулей проносится по всей длине пирса и с самого дальнего края уходит в воду безупречной рыбкой. Можно было бы решить, что он пытается произвести на тебя впечатление, но с чего бы Сэму вообще этим заниматься. Винсент, вооружённый несколькими совочками, строит песчаный замок поодаль от полотенца и сумки. Ты приседаешь рядом, и вы стукаетесь кулачками. — Помочь? Он мотает головой. Кивает. Снова мотает. Вид у него невесёлый. — Что такое, Винс? — Папа всё время водил нас на пляж. Говорил, будет водить каждое лето, пока я не вырасту. — Уверена, ещё поводит, — тихо говоришь ты. Потому что ну чего тут ещё можно сказать? Винс одним движением сносит только что возведённую стену. В скорби и бессилии, ты нежно тычешь его пальцем в плечо. — Буп. Винс реагирует: — Я слышал, что наших солдат там всех в клочья разносят. «В клочья разносят», значит. Винс снова повторяет за кем-то. Дословно. Интересно, за кем. Интересно, не за близнецами ли. Интересно, если ты всё-таки надерёшь им их мелкие мерзкие задницы, сойдёт ли оно тебе с рук? Ты опять в замешательстве. Ну вот что тут скажешь? Что это неправда? Ты не знаешь, правда или нет. Говорить, что никого там не «разносят в клочья», было бы подлой ложью. Сказать, что это правда, и ему пора смириться и повзрослеть? Ты не жестокая и не идиотка. Ты шаришь в кармане, находишь значок и протягиваешь Винсу. — Вот. Я вчера ездила в военное ведомство и дала им денег, чтобы помочь закончить войну, — говоришь ты, пока он бережно поднимает значок с твоей открытой ладони и читает надпись. — Буду и дальше так делать. Чтобы он скорее вернулся домой. А это — правда? Возможно. Деньги помогают выигрывать войны. Выигранная война заканчивается. Так ведь? Винс явно не хочет отдавать значок обратно. Крошечным указательным пальцем он обводит буквы снова и снова. — Оставь себе. — Спасибо! — говорит он и прячет значок в карман. После этого Винс решает, что тоже должен что-нибудь тебе подарить. Подарком оказывается крупный кусок мутно-белого морского стекла или чего-то в этом духе. Ты тоже благодаришь. Умиротворённый, он возвращается к строительству своего замка, а ты ждёшь Сэма. Вдалеке видно, как он плывёт вольным стилем к оранжевому буйку, вспугивает чаек с обода и разворачивается обратно. Тот пункт набора был такой чистый и глянцевый, хотя стоит, по сути, посреди мелкого посёлка. Не то что городские. Хотя есть ли в городе вообще пункты набора? Может, и нет. Может, пока они только сельскую местность выгребают. Дают иллюзию выбора людям, у которых выбора по сути и нет. Но если всё затянется... Если начнётся всеобщий призыв... Сэм приближается, и эта мысль исчезает. Все исчезают. Он берёт полотенце, медленно и обстоятельно вытирается, бросает на тебя взгляды и улыбки, а у тебя в голове остаётся одна-единственная мысль: как же хочется быть этим полотенцем. Потом он падает на второе полотенце рядом с тобой. От него веет морской солью. — Так тебе разрешается рассказывать, как всё прошло, или… Ты слабо пожимаешь одним плечом. — Наверное. Это врачам нельзя болтать, а пациентам можно. Только там ничего интересного и не было. Она много спрашивала про родителей. Интересного не было. Было бессмысленное. И стыдобное: ты раз за разом пыталась вернуть разговор к Сэму и Себастьяну, а она раз за разом уводила разговор в сторону. Сэм растопыривает пальцы и зачёсывает мокрые волосы назад, глядя вдаль с тихой и нетипичной задумчивостью. В длинную паузу врывается Винс: подбегает и показывает ему значок. Ты этого не хотела. Но могла бы догадаться, что оно неизбежно произойдёт. — Откуда у тебя? Винс тычет пальцем в твою сторону и уносится обратно к недостроенному замку. Сэм резко поворачивает голову и смотрит. А вот ты теперь прикладываешь все усилия, чтобы на него не смотреть. — Зачем ты... — Не знаю, — перебиваешь ты, не поднимая глаз. — Не знаю, я... я просто хочу, чтобы эта война закончилась. А что ещё я могу сделать? Вот я и подумала... Сэм обнимает тебя. Обнимает, прижимается лбом к твоим волосам, и от него пахнет морем, и ты любишь его, и всё это глупость несусветная. — Ты же знаешь, как у нас судачат, — говорит он, отстраняясь, и кивает назад, в сторону деревни. — Знаю. — Про твоих родителей судачат дофига. Тут ты наконец смотришь на него, невольно распахнув глаза. У них что, тем получше нет?.. Хотя, если так подумать, конечно нет. Кроме треклятой войны. — Прости, — говорит Сэм. — Я им сказал завалиться, но решил, что тебе лучше знать. — И что именно они говорят? — Что твои родители типа не очень хорошие люди. Он явно что-то недоговаривает. И ты, кажется, знаешь что. — Сэм. Он понимает, что ты поняла. — Что ты приёмная. Что тот дед с фермы не был твоим дедушкой. И что ты тут вообще никому не родня. Не знаю, почему их это волнует. Лично меня не волнует. Тебе рассказывали, что кто-то нашёл тебя — маленькую, голую, обезвоженную и вопящую, — на балконе своей квартиры. Последнее звучит маловероятно, но такую вот версию тебе выдали. Она задокументирована. Других не было. Как же хотелось бы, чтобы дальше всё пошло как в доброй истории: человек находит младенца, человек спасает младенца, оставляет у себя и дарует семью и хорошую жизнь. Увы, вышло не так. Хозяин квартиры и балкона сразу позвонил в службу защиты детей, примерно как вызывают службу отлова, когда находят крыс или вонючего мёртвого голубя. Убедительно объяснил сотруднику, что он к этому дерьму отношения не имеет, и наверняка с облегчением выдохнул, когда тебя забрали чтобы закинуть тебя в систему и оставить в ней расти и костенеть. — Не был. У него вообще не было родни. И да, меня удочерили. Но мои родители не как злые мачехи-отчимы из сказок. Они скорее... ну, как приёмные родители из доброго семейного фильма. Хотя на самом деле они никакие не «приёмные родители». Просто мама и папа. Теперь осталось одно лишь горькое сожаление: что они не встретили тебя раньше. Намного раньше. До того, как тебя до чёрных синяков пошвыряло из одного угла системы в другой. До того, как из тебя вышибло всё доверие. — Прости, — повторяет Сэм, обхватив колени. Сплетни заразны. Заражают даже для тех, кто умеет развлечь себя и без участия сплетен. — Ничего страшного. Правда. Пусть судачат, если им заняться нечем. Просто я не очень хочу об этом говорить, если честно. И очень не хочешь, чтобы он говорил о родителях. О разбитом сердце. О том, каково это, когда тебя оставили. Не с тобой. Не сейчас. Не раньше, чем у него появится возможность поговорить с кем-то, кто умеет помогать, удерживать, подставлять плечо не наугад, а профессионально. — Так ты решил? Хочешь тоже сходить? Сэм некоторое время размышляет. — А это очень больно? — наконец спрашивает он. — В первый раз обычно нет. Винс продолжает строить. Одну башню замка теперь венчает посадочная площадка для игрушечного вертолёта. И, может быть, для их отца тоже. Вы с Сэмом какое-то время молчите и смотрите на волны. — Можно попросить Себастьяна поехать с нами, — предлагаешь ты. — В качестве поддержки. — Да. Да, можно, — тихо отвечает Сэм. А потом говорит: — Я ещё одну песню написал. То есть, кажется... Может, я её во сне услышал, не знаю. Ты ждёшь обещания: потом обязательно сыграю. Ждёшь, потому что за это «потом» можно будет ухватиться и держаться обеими руками. Но Сэм закрывает глаза и начинает петь сразу. Тихо и мягко и нежно. Ещё минуты не проходит, а у тебя уже мокрые глаза, и из тебя рвётся жалобный скулёж, и удерживать его с каждой секундой всё тяжелее. Его разум чистый и безупречный. Сэм чистый и безупречный, и ты любишь его так сильно, что всё внутри раздирает от боли. Это история про нас троих у воды, а прилив подбирается всё ближе. Мир охвачен огнём, я охвачен ужасом И всё, о чем прошу: ещё немного времени с вами Господи, пожалуйста, ещё немного времени с вами Хотя бы ещё самую малость времени, чтобы побыть рядом с вами Ты утыкаешься лицом в собственные колени, чтобы он не видел слёз, и сидишь так, пока слёзы не высыхают. — Сэм. Она прекрасная, — шепчешь ты, просто потому, что мозг вышибло и других подходящих слов у тебя сейчас нет, так что приходится пустить в дело это избитое, затасканное прилагательное. Спрашивать нет нужды. На этот раз он признаётся сам, хотя всё и так очевидно. — Она типа про нас. Про тебя. Себа. Меня. 🐝 Вернувшись домой, ты вытряхиваешь карманы и выкладываешь на стол грязный платок, забытый батончик и кусок морского стекла. Тау тут же запрыгивает следом. Несколько секунд изучает добычу, потом осторожно трогает лапкой подарок Винса. — Любопытно, — объявляет он. — Весьма. — Что любопытно? — Это. — И что в этом любопытного? Тау таращит усы, выставляя их вперёд острыми белыми чёрточками. — Разве у вас, людей, алмазы свыше тридцати карат не считаются любопытным явлением? И где, позволь узнать, ты соизволила его раздобыть?