Улей

СТОП ЕСЛИ ТЫ ТОЖЕ ПИШЕШЬ ТО ПРОЧИТАЙ ЭТО ПРЕЖДЕ, ЧЕМ ПРОДОЛЖАТЬ (если ты не пишешь и просто читатель, то на твоё усмотрение) Я написала эту работу с конкретной целью и по причинам, которые я обязательно объясню, но позже. Я расшарила эту работу на ао3 из расчёта, что люди умеют складывать два и два, и понимают элементарный подтекст и что такое сатира. По большей части, я заблуждалась. Но слово не самизнаете. Я перевела эту работу чтобы помочь подруге с изучением английского и дальнейшим косплеем Поросёнка Петра. И потому что переводить собственные работы оказалось очень прикольно. И на удивление легко. Я начала расшаривать перевод тут, потому что с выхода игры прошло больше десяти лет, фандом дохлый, и я почувствовала себя в безопасности. Возможно, зря; я уже десять лет не была в рососисии, уже больше пяти лет не состою (и никогда не буду состоять) ни в каких фандомах, и не знала, что ситуация с рекламой, нейросетевыми помоями, плагиатом и неуважением личных границ на фикбуке стала за эти годы намного хуже. Хотя, разумеется, несколько десятков пар глаз — это не полторы тысячи. НО я настолько нахлебалась с данным конкретным фиком* — плюс уже успела столкнуться тут с парой настораживающих сюр-пиздецов, — что на всякий случай в этот раз скажу заранее и открытым текстом: ➡️ если вы из тех, кто склонен вДохНовЛяТЬся чужими работами, т.е. луркать по чужим историям в поисках ВдОхнОвЕНиЯ, и писать тРенДы и сВоИ ВЕрСиИ 🤢 всякого, то я прошу вас, очень прошу, прежде чем ВдОхНОвЛяТьсЯ, пожалуйста дочитайте эту историю до (счастливого, если что) конца. ➡️ Просто чтобы убедиться, что вы не вДОхНовИлИСЬ написать, так сказать, прославление именно того, что данная работа подвергает сатире/высмеивает. ⬅️ Договорились? ➡️ Если у вас появится желание срочне бежать писать СвОю ВЕРсИю этого пейринга, сюжета, формата, стиля, чего угодно: то приглушите это желание ХОТЯ БЫ на время и сначала ХОТЯ БЫ прочитайте эту историю до конца, а потом ПОГОВОРИТЕ СО МНОЙ. Как минимум. Договорились х2? ➡️ Потому что у меня уровень Веры в Человечество уже под плинтусом. И потому что я за эти годы накопила гигантское количество примеров вДоХНовИвШихСЯ которые сломя голову и бездумно бегут делать ровно то, что эта работа на коленях умоляла их не делать, потому что эта работа умоляла их задуматься и сделать нечто прямо противоположное, но они либо не поняли, либо не послушались, либо не дочитали до конца. И ничему не научились, и себя идиотами выставили, и мне экзистенциального ужаса прибавили. 🤦🏻‍♀️ ➡️ если вы обычный мимокрокодил, то простите меня ради б-га за резкий тон, и если вы тут давно, то знаете, что я когда-то была вселюбящим добрым и весёлым клоуном, но это время прошло, и фильтров у меня не осталось; вы риальне не представляете *НАСКОЛЬКО и ЧЕГО я нахлебалась с моими пчёлами, и я написала об этом катастрофическом опыте целый иносказательный роман (он же пчёлквел) длиной в 270т слов просто чтоб не загнуться. А, и пошла получать второе образование в иммиграции, потому что это дешевле чем продолжать ходить к психотерапевту. Без шуток. Никогда не помешает подстраховаться. Чтобы не заканчивать на паршивой ноте: данная работа вдохновила (по-настоящему вдохновила) кое-что действительно чудесное, и я надеюсь, что у меня будет время это кое-что перевести ❤️ Всё. Спасибо за ваше терпение и за то, что прочли эту тираду. Мне пришлось сунуть её сюда, потому что в примечания она не поместилась, но, учитывая количество намеренной метапрозы во всём, что я пишу, вышло довольно уместно. Потом либо укорочу, либо удалю. Перейдём к пчёлам.

🐝🐝🐝🐝🐝🐝🐝🐝🐝🐝🐝🐝🐝🐝🐝🐝

Итак, ты сидишь за накрытым обеденным столом в просторной кухне-столовой-гостиной дома, который прежде принадлежал некоему неприятному типу по имени Льюис. Перед тобой сконы, которые Гас испёк сегодня утром, свежий сливочный сыр с ранчо Марни, пиала малинового варенья из прошлогодних запасов, и нарезанный круглыми ломтиками свежий огурец. Благовоспитанный монстр, сотканный из кромешной тьмы, наливает тебе в сервизную чашку душистый чай, заваренный на цветах с того самого жасминового куста, которым Эмили дорожит пуще глаза. Ты ничегошеньки не понимаешь. В частности, ты не понимаешь, как умудрилась не заметить, не осознать, не ухватиться за одну важную деталь, которая едва не лаяла тебе в лицо и могла бы гораздо раньше поколебать твоё мнение касаемо Мэра. Дасти. Ты не раз свидетельствовала, как Дасти моментально расплывался дружелюбием в присутствии радушного распорядителя сего чаепития. Даже вблизи его дома, просто потому что. И как у Дасти хвост превращался в пропеллер, стоило ему завидеть Мэра на горизонте. Помимо его родных Маллнеров — то бишь, Алекса и его бабушки с дедушкой, — единственный человек, перед которым Дасти так же преклоняется, это Сэм. К тебе, Себастьяну и остальным Дасти относится нормально, но ты по его меркам наверняка слишком измученная и пугливая, а Себастьян — чересчур угрюмый, злой на мир и нелюдимый. Собаки чуют самых искренних, приветливых, по-настоящему доброжелательных людей и безошибочно тянутся к ним. Взрослого обмануть легко. Ребёнка, если честно, и того легче. Но вот собак… Нет. Пса не провести, особенного такого умного и преданного, как Дасти. Ты столько раз обращала внимание на коврик у двери, столько раз думала об этом коврике, так почему же до этого вывода не додумалась, а? Ну, возможно, потому что при каждой встрече с Мэром ты была занята срочным улепётыванием куда подальше. Слишком занята страхом. Трагическая ошибка. — В-опщы-эммм, — начинаешь ты и проглатываешь здоровенную ложку варенья, закупорившего рот (варенье, кстати, вкуснющее). — То бишь… Э-э-э. Прямо перед тобой он ставит ещё и десертное блюдце: на нём лежит несколько песочных печений за несомненным авторством вышеупомянутой бабушки. Теперь, когда стол наконец-то накрыт, он вздыхает и запрыгивает на стул напротив. — Ты, наверное, хочешь узнать, что стало с настоящим Мэром. С человеком на всех этих фотографиях. «Ну, хуже уже не будет!» — думаешь ты. Тараща глаза, ты запихиваешь в рот целую печенюху (хорошие манеры покинули чат) и энергично киваешь. — Мгм-дмммф. — Умер, — говорит Кробус и снова вздыхает. Ты без понятия, нужен ли ему воздух и есть ли у него лёгкие, но жест выходит безупречно человеческий и социально уместный. — В прошлом году. — Значит, ты его убил? — выпаливаешь ты, тут же проваливаешься в приступ стыда и принимаешься извиняться. Пока ты бубнишь целую россыпь «прости», на макушке его «головы» поднимается крошечный отросток. Похоже на острый сэмовский вихор, застывший на геле. Только этот сделан из мрака и пустоты. И всё равно, честно говоря, тоже довольно милый. Он спешит заверить тебя: нет-нет, конечно же Льюиса он не убивал. — Тогда э-э... а как он умер? — Ну, дело было вот как... В те времена, рассказывает Кробус, сам он ещё жил в городской канализации и питался в основном грибами да водорослями, хотя для выживания ему много пищи не требуется. Проблема состояла в другом: ему было очень одиноко. А потом однажды Гюнтер, возможно по случайности, забыл запереть решётку стока неподалёку от Центральной площади. — Забыл? Значит, ты знаешь, почему у него имеется личный ключ от канализации? — Да-да. Он следит, чтобы её не затопило. Это его обая-зен-ность. Но ещё он раньше иногда искал там соль-литру. — Ты имеешь в виду селитру? — Да! А. Взрывчатку мастерить. Логично. Значит, всё-таки никакой подозрительной деятельности за Гюнтером не числится. — И вот в прошлом году, — продолжает Кробус, — однажды Мэр макал своё щупальце в добрую молочницу. Марни. В кустах. Прямо над входом в канализацию. Я немного высунулся посмотреть, что там за шум. Эхо, знаешь ли. Потом она ушла, а он схватился за грудь и умер. Ты медленно, обстоятельно жуёшь кружочек огурца. Твои глаза сейчас, должно быть, ровно такой же формы и размера. После того события Кробус пошёл на рисковый шаг, для которого понадобилась недюжинная храбрость: поскольку никто не знал, что Мэр скончался, Кробус решил натянуть на себя его личину и втихую занять его место. Кробус ни разу не пожалел о своём решении, хотя отдельные реалии жизни наземников до сих пор приводят его в полное недоумение. — Я мало какие чары умею, — объясняет он. — В основном только это вот. Тело Мэра, рассказывает Кробус, он почтительно и торжественно захоронил в канализации, обложив его самым блестящим и пёстрым мусором, какой смог отыскать поблизости. Тебе этого Льюиса не жалко. Если хотя бы половина того, что ты о нём слышала, правда, человек он был так себе, да и Мэр из него выходил никудышный. К тому же он не раз безо всякой на то причины трепал нервы Сэму и мешал ему жить, а любой, кто так поступает с Сэмом, заслуживает сгнить в аду. Или в канализации. Кробус, любознательный и жадный до общения, хотел выбраться наверх и найти себе друзей. Но раньше, стоило ему попробовать, всё заканчивалось одним и тем же: он только пугал людей. Примерно как напугал тебя при первой встрече. Тебя снова накрывает виной и стыдом, и ты опять просишь прощения, мямлишь то и сё про дурацкие человеческие предубеждения, про привычку сразу лепить ярлыки и всё такое... К тому же нюх у тебя острый, и неприятный запах только подлил масла в огонь, то есть, в твой страх, но он-то не виноват, что от него так пахло. — Ещё как виноват! Прости меня! — настаивает он. — Я в то утро съел очень много чесночного хлеба на завтрак! — Чесночного хлеба, — без выражения повторяешь ты. — Да, берёшь свежую булку, нарезаешь ломтями, потом намазываешь маслом, в которое вмешано побольше свежего чеснока, только я ещё люблю добавлять хрен для остроты и... — Поняла. Тебе, наверное, пора начать задавать вопросы по существу. Или хотя бы не мешать ему рассказывать в удобном для него темпе. Однако ты выпаливаешь очередную идиотскую и совершенно неуместную фразу, потому что в голове у тебя сейчас такая каша, что впору подавать её к столу. — То есть, ты э-э… потом ты продолжил тра... окунать… щупальце в молочницу? — Нет-нет! Ни в коем случае! Меня этот вид человеческой деятельности совершенно не интересует. Я объяснил ей, что она заслуживает большего и что нам следует стать друзьями, и что мой грудной орган уже не тот, и что щупальце у меня не работает. Клянусь, я вёл себя очень деликатно и почтительно! Похоже, иначе он и не умеет. — Ясно. А что потом? Его глаза загораются как две луны на кромешном полотне беззвёздного неба, а разлом на месте рта расползается почти человеческой улыбкой. — А потом мы стали друзьями! А ещё выяснилось, что Жас видит мою истинную форму и нисколько не боится. И секреты она хранит очень хорошо! Всё это до того чудесно, что не описать. Мы проводим много времени вместе, я помогаю им с разными делами, а Марни приносит мне подарки: например, крем-сыр и крем-от-артрита. Крем-сыр очень хорошо сочетается с огурцами и крекерами, но вот крем-от-артрита невкусный. Я пробовал со всяким… Ни с чем хорошо не сочетается. Но отказываться от подарка — невежливо. Через тебя волной проходит чувство облегчения, потому что тебя настигает ещё одно разумное объяснение. Если он умеет менять свой облик, значит, тем третьим ребёнком был он, да? Ты спрашиваешь напрямую. Увы, загадка третьего ребёнка сбивает Кробуса с толку ещё сильнее, чем она сбила тебя. Он говорит, что на поверхности больше никем не оборачивался. Хм. И правда, он не производит впечатления существа, которое стало бы жечь детей плойкой или пытаться прикончить их домашних зверушек. Ты в энный раз просишь прощения и решаешь разбираться с загадками в порядке живой очереди. Данная конкретная загадка подождёт до потом. — Прости, но... э-э. Если я не ошибаюсь, ты не очень понимаешь, как управлять жилым поселением? Хотя тут само собой напрашивается смягчающее обстоятельство: после долгой жизни в канализации даже самый облезлый городок наверняка покажется чудесным, нарядным и ничуть не нуждающимся в ремонте. Кробус опускает глаза. — Я не знаю, понимаю я или нет. Я кое-что пробовал. Например, с той полосатой штукой для дороги... Заграждением. Я думал, если по дороге какое-то время никто не будет ходить и ездить, она сама заживёт. Но она не зажила, а потом ты попросила убрать ту штуку и убежала… Я очень испугался. Но ещё я испугался, что люди начнут уезжать. Я слышал, что люди уезжали, уезжали и уезжали годами, и никто никогда не возвращался. Ты... Ты тоже уедешь? Ты решительно мотаешь головой. — Нет. Не вернусь назад. Твои слова его ободряют: Кробус собирается с духом и продолжает свой рассказ. — Я слышал, чтобы быть хорошим мэром, нужно совершать много добрых дел. И я старался делать всё возможное чтобы... помогать. Чтобы никому не было грустно. Шейн всё время тосковал и понемногу принимал яд, и я обнял его, и ещё раз обнял, и ещё, до тех пока он не перестал меня отталкивать, а потом я попросил курочек, Марни, Жас и Эмили тоже его обнимать и всегда говорить ему, что он хороший и не лишний и что его жизнь не бессмысленна. По-моему, это помогло. Он сказал, что больше не принимает яд. На пустыре вынюхивали чужие люди. Они хотели сделать всех «копроративными рапами», и мне очень не понравилось, как именно они это сказали, и я понял, что они не очень хорошие люди, так что я их прогнал. Эллиотту было одиноко, прямо как мне, когда я жил там внизу совсем один, так что я познакомил его с кое-кем, кому тоже было одиноко. Потому что они оба были хорошие люди и одинокие и грустили. А потом они перестали быть одинокими и перестали грустить, и я так обрадовался! Гюнтер немного грустил, потому что чувствовал себя «нереалипованным», так что я сказал ему, что у него красивый голос. Думаю, ему тоже стало лучше. Он теперь записывает голос на плёнку. Ты грустила и всё время плакала, так что я попросил твоих пчёл принести тебе что-нибудь такое, от чего тебе станет легче, и они принесли. То есть, э-э. По-моему, они всё попутали и принесли это мне. Может, чтобы я сам тебе передал, и. Я собирался. Довольно долго собирался, но... я думал, что я тебе не нравлюсь. Поэтому попросил их ещё раз, чтобы они сделали это за меня. Он и правда старался изо всех сил. От его обезоруживающей искренности, от того, как тяжело Кробус переживает собственные (мнимые) провалы, у тебя щиплет в глазах. Но раскисать нельзя: нужна ясная голова. Нужно задать важный вопрос. — Так значит, тот золотой самородок, который они мне принесли, ты не покупал? — Покупал? Нет, я ничего не покупаю. Я не очень умею во всё это... Марни иногда помогает, но мне не хочется слишком часто её дёргать. — А как же Пьер с его магазином? И его грабительские цены? Ты наверняка слышал об этой беде, Марни часто её упоминает. Кробус вдруг отшатывается, что тоже выглядит очень по-человечески. — Прости, прости меня, пожалуйста, но это место меня так, так сильно пугает, я туда не хожу, пожалуйста, не проси меня туда идти! В голосе у него звучит неподдельный ужас, но ты всё равно не можешь удержаться от сухого, горького смешка. До чего знакомая песня. — Не попрошу, — обещаешь ты. — Не волнуйся. Я сама туда никогда не хожу. Ты спрашиваешь о самоцветах и браслете. Значит, это он подарил их своим лучшим друзьям, Винсу и Жас? Твоя осведомлённость не вызывает у Кробуса удивления: то ли он забывает удивиться, то ли не знает, что ему положено. — Ага, да, подарил! Жас предложила играть в пиратский клад, и мы теперь играем! На нашем корабле я Старпом Чёрный Гром! А Жас, разумеется, капитан пиратов. Выходит, на этот счёт Себастьян не промахнулся. Однако в таком случае остаётся одна существенная загвоздка… — Погоди, но если ты ничего не покупаешь, откуда взялись самоцветы и украшения? — Они у меня давно. Очень давно. Там, под землёй... Целый сундук безделушек. И когда я выбрался наверх, я его с собой вытащил. Сам не знаю, почему. С этими вещами связано мало хорошего. Может, чтобы помнить... Может, я чувствовал, что обязан помнить. Видишь ли, была война... — Тут Кробус оживляется и как будто слегка разбухает. — Но я так рад, что наконец нашёл им весёлое применение! Тебя разрывает между желанием завыть, рассмеяться, удариться головой об стену или съесть половину скона со сливочным сыром. В итоге ты выбираешь вариант номер четыре и постепенно берёшь себя в руки, пока жуёшь и запиваешь еду чаем в задумчивом молчании. Марни, скорее всего, тоже заметила камни и продала пару-тройку. Только, в отличие от Джоди, она не кричала и не устраивала допросы, а сделала всё спокойно и тихо. Возможно, обставила дело как маленькую игру: найдя у Жасмин в тайнике или в кармане самоцвет, обменяла на игрушку, карандаши, или конфеты. А деньги потом пустила в дело: обустроила дом и купила более современный доильный аппарат. Может, помогла Шейну с курятником. Ну и ладно. Она же всю деревню молочными продуктами снабжает. — Кробус, они... э-э. Эти камушки очень ценные. На них можно весь городок преобразить. Помочь многим. Как минимум всем, кто здесь живёт. Отросток на его голове вздрагивает. Глаза становятся ещё круглее. — Правда?! — Правда. Раз уж разговор свернул к деньгам, ты спрашиваешь, что там происходит с банковским счётом, государственными выплатами и прочей бухгалтерской нечистью. Но Кробус в ещё большем недоумении. Ты кое-как продираешься через несколько смежных вопросов, и скоро выясняется, что он ни разу не снимал с этого счёта положенные деревне государственные субсидии. Он в принципе не знает, что такое «субсидия». Или «банк». — Значит, я был плохим мэром… — тихо говорит он, опустив белые глаза-колодцы. — Я извиняюсь. — Тебе не за что извиняться. Да, мэром в традиционном, бумажно-кабинетном смысле ты был не образцовым. Но это не твоя вина, и всё можно исправить. А вот кем ты точно был и остаёшься, так это другом для здешних. Очень, очень хорошим другом. Поверь, это куда ценнее и полезнее, чем быть компетентным бюрократом. Он одаривает тебя широкой, острозубой, белоснежной улыбкой, и ты улыбаешься ему в ответ. — Слушай, у меня вот один такой маленький вопрос. Не знаю, почему он меня грызёт, странная мелочь, но... этот коврик у входа. У Льюиса были собаки или что? — Не думаю. — Кробус робко добавляет: — Я нашёл этот коврик в кладовой Общественного центра. Я очень люблю собак. Мне бы хотелось собственного собачьего друга, но я не могу отправиться на его поиски. Я не могу жить или долго находиться где-то ещё, потому что за пределами этого места моя магия гаснет. В мире много мест, где есть собаки. Но других мест, где есть магия, я не знаю. Отстой. Но у тебя зародилась идея. Кробус никак не может прекратить извиняться. — Прости, пожалуйста, я не знал, как перестать быть Мэром. — На самом деле я думаю, что тебе не стоит отказываться от должности. Но, может, позволишь нам помочь? — Помочь! Да! Я очень хочу, чтобы мне помогли! Он сразу решает: если камни можно пустить на пользу людям, значит, так и следует поступить, и он покажет тебе, где они закопаны в лесу Синдерсэп, среди руин, куда он ходить играть с друзьями. — Тогда давай я скажу всем, что тебе требуется помощь, потому что годы берут своё? Извини, легенда корявенькая, но ты ведь пока что хочешь продолжать притворяться? Кробус говорит, что увы, хочет. И что, может быть, он когда-нибудь сумеет накопить достаточно доверия к людям и достаточно храбрости, чтобы показать остальным своё настоящее лицо. Но пока что он к такому подвигу не готов. — Понимаю. Ладно. Тогда можно начать с библиотеки и Общественного центра. Дорогу мы уже починили благодаря тому золотому самородку. Так что спасибо. Вы переходите к обсуждению городских печатей. Печать для бракосочетаний Кробуса заметно воодушевляет, но вот с остальными всё сложнее. Нотариальная печать, объясняешь ты, служит для того, чтобы делегировать. То бишь, с её помощью он может передать часть мэрских полномочий другим людям, чтобы они взяли какие-то обязанности на себя. Но нотариальная печать — это штука серьёзная. Её нельзя давать кому попало. Даже показывать кому попало нельзя. — Это очень трудно, — признаётся Кробус, выслушав твои бюрократические наставления. — Знаю. Но мы поможем, чем сможем. И тебе, и Кробусу, нужно время, чтобы переварить разговор. А ему и отдохнуть не помешает: ты за один присест вывалила на него неприлично много нового. Поэтому ты обещаешь зайти позже, объяснить ещё немного канцелярской магии и чиновничьих премудростей, и обсудить, что делать дальше. Ты благодаришь его за вкусное угощение, спрашиваешь, не согласится ли он кое-что сделать, когда в следующий раз увидит Сэма (согласится, особенно если Сэм после этого перестанет на него дуться), и встаёшь. — Кстати, я очень рада с тобой познакомиться. В смысле, по-настоящему познакомиться. Ты протягиваешь руку, и одно из его мглистых щупалец осторожно её пожимает. — Если ты и правда простил меня, я бы тоже очень хотела стать твоим другом. Заходи ко мне и к моим пчёлам в любое время. И знаешь, я правда думаю, что с главным ты справлялся хорошо: не дал городу развалиться изнутри. Но дорогам, домам и всей этой потрёпанной оболочке тоже нужна забота. Как тебе мысль превратить эту развалюху в пристанище уюта и благополучия? Кробус снова озаряется широкой, белоснежной, акульезубой улыбкой. — Мне эта мысль очень! 🐝 Солнце обжигает тебя, на часах без трёх час, или без трёх час было целую вечность назад, или полчаса назад, и Сэм наверняка опоздает на приём, только это не имеет значения и останавливаться ты не хочешь, потому что Сэм целует тебя в машине, припаркованной на курортной стоянке, целует жадно, яростно, без единой передышки, целует, целует, целует, и ты таешь у него во рту, господи, как он так быстро прокачал этот навык, он пугающе хорошо целуется, и ты постепенно превращаешься в расплавленную, беспомощную лужицу, ну вот как он умудряется учиться с такой скоростью, как у него получается быть таким невозможным, таким вкусным, таким... Сэмом... На тебе сарафан — вместо обычного удобного комбинезона, и, может быть, ты надела его ровно в надежде на то, что сейчас происходит: ладонь Сэма ползёт вверх по твоим голым ногам. Откуда он знает, что это надо делать медленно? Как он вообще способен делать это медленно, когда его язык... Чёрт, тебя трясёт. И выражение лица у него такое... Непривычное. Прожорливое. — Де-етка... Ещё, Сэм. Ну пожалуйста. В окно стучат снаружи. Из реальности. И не охранник даже, а просто какие-то отдыхающие средних лет. Морщатся. Злятся то ли на твой пикап, которому тут не место, то ли на ваше беспечное счастье, которому тут не место. В любом случае, продолжить вам не дадут. До Сэма это тоже доходит. Ну, зато он почти не опоздает на приём… — Не хочу, — бормочет он. — Ты можешь прекратить в любой момент. — Да, по идее могу. Вы идёте через стоянку к корпусам, держась за руки, а Сэм мотает головой, будто спорит сам с собой. — Но, блин, не знаю. Попробую ещё пару раз. Теперь это по карману, да и других психотерапевтов поблизости всё равно нет. К тому же, говорит Сэм, бросив ходить к мозгоправу, он только докажет лишний раз, что он ни одно дело не умеет доводить до конца, особенно если речь о деле скучном, однообразном и якобы полезном для здоровья. — А это уже как-то достало. — И его самого тоже. — Я устал всё бросать на полпути. Устал сдаваться. Не то чтобы она делала ему больно... Сэм хотел завязать, потому что подумал, что она делает больно тебе. Но ты объяснила, что с твоей стороны это скорее помеха. Неприятность. Не боль. Во время бури он пролистал кое-какие книги, пока таскал их туда-сюда, и ты тоже порылась где смогла. Нужная лазейка пока не находится. По законам Республики диагноз на букву «ш» функционирует почти как тавро... Ты, конечно, можешь заявить, что больше не собираешься к ней ходить, потому что нашла другого психотерапевта, но тогда она потребует его контактные данные и, судя по всему, хотя здесь полной ясности нет, отправит ему твою карту. А в карте будут слова на «ш» и на «п». Возможно, лазейка всё-таки существует. Но понадобится время, чтобы её разрыть. Перед дверью кабинета ты целуешь Сэма в его бело-персиковое горло. Да, ты счастлива. И да, счастье сейчас перекрывает тревогу перед грядущим «неудобством». Но прямо за краешком восприятия висит ещё что-то, не попадая в фокус. А на кубиках у тебя снова и снова меньше десяти... Нужно чем-то занять голову. Отвлечься. На пляже идёт уборка. Двое работников курорта носятся по дощатому настилу с мухобойкой и двумя баллончиками спрея от насекомых, потому что какая-то богатая старуха уверяет, будто видела «гигантского шершня-убийцу!» Господи… Ты фыркаешь и закатываешь глаза. Это был просто шмель! Жаль, Себастьяна нет рядом: вы могли бы в знак взаимной поддержки синхронно закатить глаза. У самого края курорта приткнулось маленькое здание, вызывающе простое и неприметное на фоне здешней кичливой архитектуры; окно заклеено плакатом с рекламой дешёвых междугородних звонков. Ты входишь и медленно оглядываешься по сторонам: диваны, вазы с цветами, каталоги на столах, телефонные кабинки. Разумеется, всё безупречное и вылизанное до блеска. Несколько отдыхающих орут в трубки, что погода наконец-то исправилась, но неделя выдалась ужасная, просто ужас-ужас, и они непременно потребуют вернуть деньги, и ой да, конечно, хвойные ванны по-прежнему вне конкуренции. С тех пор как ты отправила чек, звонок всё откладывался. Ты боялась либо бесконечных благодарностей, либо, что куда вероятнее, подробного разбора, почему чек отправлять не следовало. Но между досадным неудобством и перспективой услышать их голоса, ты выбираешь второе. Трубку берёт мама. Говорит, папа прилёг вздремнуть. Она рада слышать твой голос и рада, что голос у тебя такой счастливый. Спрашивает, хорошо ли с тобой обращаются пчёлы. Ты смеешься. Ты зря тревожилась: о чеке она почти не заводит речи, только говорит, что они его получили и потратили с толком. Вот и отлично. — Солнышко, я так рада, что ты позвонила. Ты опять с почты? Ты говоришь, что нет, не с почты, потом понижаешь голос и прикрываешь ладонью сразу и рот, и трубку: объясняешь, что ты в напыщенном курортном гнезде, потому что единственный психотерапевт, которого тебе удалось найти поблизости, принимает здесь. Маму и это радует. — Как замечательно, что ты наконец-то можешь себе позволить ходить к психотерапевту. Ты теряешься. — Но... мам, я же раньше регулярно ходила к психотерапевту. Теперь уже мама теряется. Нет-нет, говорит она, не ходила. Уж она-то помнила бы. Никогда не ходила, хотя хотела. — Разве что ты мне не рассказывала? Или ты про школьного психолога? Ой, хаха, прости, милая. Помнишь, как он нам чуть ли не каждую неделю названивал? Да, в школе ты не отличалась смирным нравом, и да, этот гад вечно был на взводе и пытался убедить родителей, что тебя надо как следует приструнить. Но нет, речь не о нём. Впрочем, о психотерапии говорить сейчас не хочется. Есть другое. Лучше и радостнее. — Мам, послушай. Я… кое-кого встретила, — признаёшься ты. Этой новости она тоже радуется. Подробности ты расскажешь потом. Хотя пока не представляешь, как именно объяснить, что этого «кое-кого» на самом деле двое. Потом. 🐝 — Вся эта хрень про позитив двадцать четыре на семь, — ворчит Сэм, выйдя из кабинета; он хмурится и мотает головой. — Хотя насчёт того, что в любви можно найти опору, вот это было... Ты не отвечаешь вслух. Вместо этого уводишь его за угол и перебиваешь поцелуем. Складка между его бровей исчезает, поцелуй снова вспыхивает яростно и не кончается до тех пор, пока тебя не вызывают на приём. Перед тем как уйти, ты позволяешь себе дерзость: чуть сжать его пах м-м-м... Сэм рычит, скалится и игриво щёлкает зубами в твою сторону как раз в тот миг, когда твоя рука выскальзывает из его ладони. Глаза у него почти такие же тёмные, как глаза Себастьяна. В кабинет ты заходишь, всё ещё улыбаясь. Про Сэма и Себастьяна ты не говоришь ни слова. Про свою якобы болезнь тоже. Врёшь, что принимаешь таблетки, врёшь, что от них тебя клонит в сон и мутит, что приходится заталкивать в себя еду силой, а от жиров и белков едва не выворачивает (ты, конечно, подготовилась, так что врёшь бойко), но ты говоришь и другое: что с ними ты стала видеть гораздо яснее, больше не пугаешься всякой ерунды на ровном месте и по ночам спишь как убитая. Последние три пункта — правда. Просто это не от таблеток. Это потому что ты счастлива. Потому что тебя любят. Вместо этого ты долго говоришь о страхе быть брошенной. О том, что ты, вопреки себе, вопреки стремлению не думать о них, тайком ненавидишь тех неизвестных тебе, чужих людей, которые произвели тебя на свет и оставили умирать. — Самое важное, что вам нужно понять, осознать, — говорит она в какой-то момент, — или хотя бы начать к этому осознанию подбираться: вы не виноваты. Ни в чём. Она говорит: — Оно случилось не потому что вы какая-то не такая. Не потому что заслужили. Не потому что вы что-то сделали не так, не потому что могли поступить иначе и не поступили. Она говорит: — Вы интернализировали не зависящие от вас обстоятельства и беды и привязали то, что с вами произошло, к некоему воображаемому личностному изъяну, которого на самом деле не существует. Она говорит: — Чтобы вы могли жить здоровой и счастливой жизнью, эту связь необходимо разрубить, разорвать. Я сделаю всё, что смогу, но основные усилия — за вами. Она говорит: — Я в вас верю. Верю, что вы справитесь. Вы очень сильная. И упорная. Она говорит: — Вот как мы поступим дальше… 🐝 Сэм на грани слёз и издаёт целую россыпь сбивчивых, плохо поддающихся классификации звуков, так что ты тычешь его в запястье и просишь вернуться в машину. Он уходит, продолжая издавать нечто на грани подвывания. Надо было сразу попросить его подождать снаружи. Только попробуй прими такое решение, когда при любой возможности тебе хочется быть рядом с ним. Постоянно. И предпочтительнее всего: прижавшись ртом к его рту. Ты снова поворачиваешься к дежурному сотруднику и просишь показать того, кто сидит здесь так давно, что его уже подумывают усыпить. В каждом приюте есть такой жилец. Парень оскорбляется. — Мы собак не усыпляем! У нас гуманный приют! Гуманных приютов не бывает. И всё же ты бормочешь: — Простите. Возможно, ты тоже на грани слёз. Хочется приютить их всех. Надо попытаться прекратить так отчаянно проецировать себя на каждое живое существо и примерять чужие клетки. — Но у нас есть один... такой пёс. Он дворняга, скорее всего помесь питбуля с какой-то редкой овчаркой; худой почти до истощения. Зовут его Леви, у него на теле настоящие шрамы, а взгляд стеклянный. И недоверчивый. Но даже последнее всегда может измениться к лучшему. И изменится. Ты заполняешь бумаги, оплачиваешь свидетельство, а имя хозяина вписываешь карандашом — на случай если Кробус однажды передумает и решит жить открыто, под собственным именем, и больше не притворяться «Льюисом». Ты покупаешь мягкий ошейник, поводок, игрушки и несколько здоровенных коробок собачьего корма. Кробусу придётся кое-что объяснить, но Марни наверняка поможет. А вот кормом его придётся снабжать собственноручно. Не потому, что он не сумеет самостоятельно снабдить друга едой, а потому что собакам нужно мясо, а Кробус слишком мягкосердечен — себе же во вред. Всю дорогу домой Сэм держит Леви на коленях и обнимает. Ваш новый друг постепенно перестаёт дрожать и даже немного смотрит в окно. Тебе тоже хочется обнимашек, или даже снова припарковать машину и целоваться, и если бы не Леви, у Сэма уже давно загуляли бы руки, но ладно, что уж тут. Хотя бы не врежетесь ни во что и до дома быстро доберётесь. На подъезде к деревне, ты наконец собираешься с духом и говоришь прямо: собаку вы взяли не для тебя, а для Мэра. — Что?! — вскрикивает Сэм и тут же шепчет: — Прости! — когда Леви вздрагивает от громкого голоса и сворачивается в клубок. Бедняга. — Я с ним поговорила. Он... — Врать тебе противно, а Сэму ты не хочешь врать никогда, но это полуправда: — В последнее время он сильно изменился. Он очень добрый, просто совсем беспомощный. Из-за… от него не зависящих обстоятельств. Он согласился принять помощь от нас. И выяснилось, что он ничего не воровал. Подробности расскажу, когда доберёмся до Подвала, ладно? Сначала он сам хотел кое-что тебе сказать. Ты переезжаешь мост и сворачиваешь к дому Мэра. Сэм чуточку надувает губы, но он тебе верит. Ты знаешь, что верит, и всё равно не можешь не сказать: — Но в любом случае… спасибо, что пытался меня от него защитить. Сэм, это было... Он перестаёт дуться, улыбается и тянется тебя поцеловать, а ты взвизгиваешь, чтобы он прекратил, потому что Леви заваливается набок, и ты вместе с ним, и: — Я за рулём, а-а! Кробус сияет от счастья. Ты знаешь, что плакать он не умеет, но если бы умел, точно бы разрыдался. Уж если кто и сможет как следует позаботиться о таком псе, как Леви, и вернуть ему способность доверять и радоваться, так это Кробус. Сэм выгружает коробки с кормом из кузова и одну за другой таскает их на крыльцо, пытливо поглядывая на Мэра, пока тот сам не подходит ближе. Завидев его улыбку, Сэм замирает, ошарашенный. — Сэм! — говорит Кробус. — Прости! Прости, что я был таким говнюхом! — Говнюком, — шепчешь ты ему в помощь, прикрыв рот ладонью и кашлянув. — Говнюгом. Я осознал, что обошёлся с тобой в высшей степени несправедливо, и на самом деле я считаю, что ты замечательный. И ты можешь кататься где хочешь, пока мы не построим парк, и после этого тоже. Найдётся ли у тебя в грудном орг... в сердце место, чтобы меня простить? Сэм ещё несколько секунд смотрит на него, потом переводит взгляд на собаку и принимает решение. Не из-за самой речи и извинений, чуешь ты. А потому что доверяет тебе. И потому что Сэм безошибочно распознаёт искренние проявления доброты. — Да всё нормально, чувак, — говорит он, кивает и протягивает руку. — Проехали. 🐝 Времени у вас в обрез. Ферма после бури всё ещё в плачевном состоянии, библиотека тоже, вся деревня тоже, и деревне нужны добровольцы, и у всех дел по горло. Вы всё равно не можете не пойти. Правда, вы не планировали споткнуться на двух последних ступеньках, дружно вхреначиться в дверь комнаты Себастьяна и распахнуть её тушками и с грохотом, но таков неизбежный итог попытки одновременно спускаться по крутой лестнице и целоваться. Себастьян уже набирает воздух в лёгкие, чтобы отчитать вас, когда Сэм его целует. От этого поцелуя в Себастьяна будто вливается жидкий свет. Ты тоже целуешь его, и губы у него тёплые, раскрасневшиеся, и он улыбается, и как же хочется просто остаться здесь и целоваться. Но времени у вас действительно в обрез. Потом будет больше. Втроём лежать на кровати Себастьяна не получится. Слишком узкая. А вот сидеть — в самый раз. Тесновато, конечно. Зато как надо тесновато. — Городские средства, скорее всего, на месте. Нужно будет раздобыть бланки, оформить документы под нотариальную печать и съездить в Грэмплтон. Сэм трётся носом о твою щёку. — А камушки? — Фамильное сокровище. Просто он э-э, плохо понимал, что именно у него на руках. Он пожертвует их на восстановление города. — То есть и вправду старческое слабоумие, — бормочет Себастьян. Брови у него взлетели высоко и приземляться пока не хотят. — М-м. И да, и нет, — уклончиво отвечаешь ты. — Он не... угасает. Если в остальном будет беречь здоровье, таким и останется. — Во-от, я же говорил! — объявляет Сэм и зачем-то откачивается от тебя, что совершенно недопустимо. Ты притягиваешь его обратно, ближе. — Я же говорил, что дело в тебе. Всё началось, когда ты приехала. Он сказал: «Типа как расширяющаяся спираль». Может, в определённом смысле Сэм прав? Но ты не великий дипломат, не специалист по экономике. Мару говорила: даже один новый человек может встряхнуть динамику маленького и устоявшегося сообщества. Может, именно это сейчас и происходит? Встряска? Или, может... Улыбка сходит с твоего лица. Вы с Себастьяном переглядываетесь. Теперь его брови сведены к переносице. Ты знаешь: он чувствует то же самое, что и ты. Знаешь. Сэм, не заметив перемены, ёрзает на месте и сетует: — До чего маленькая кровать. Ты заставляешь себя вернуться в реальность: к комнате, к тесноте, к нему. Со вздохом, тяжёлым как мешок субстрата, говоришь: — Моя ещё меньше. И, скорее всего, скоро развалится. Сэм пытается спрятать ухмылку. Безуспешно. Наверняка уже представляет, при каких именно обстоятельствах твоей стрёмной кровати придёт конец. Ты-то точно представляешь. — Как думаешь, где-нибудь поблизости водятся кровати, на которых поместились бы трое? Ну или вообще в природе? Ты качаешь головой. — Сомневаюсь. Разве что на заказ? Готовые — вряд ли. Сэм выразительно поигрывает бровями. — Зато знаешь, кто здесь точно водится? Одна офигенно талантливая плотница! Себастьян издаёт страдальческий стон и скалит зубы. — Я тебя. С лица земли. Сотру. Если. Полезешь. Сэм от такой реакции только расцветает: на лице — гигантская улыбка, полная нахальства. — Нет, ну серьёзно! — И я серьёзно. Сотру. С лица. Во-от тут он сам подставился, думаешь ты, тихонько давясь смехом, и, разумеется... — А? С лица? Ну окей, начни со рта, так удобнее, — объявляет Сэм и наваливается на него. Дальнейшие страдальческие звуки Себастьяна быстро угасают, а потом сходят на нет. Ты гогочешь почти так же громко, как Гадалка. Найти плотника в соседнем городке или деревне не составит труда. Где лес, там и люди с рубанками. Но прежде чем замахиваться на кровать для троих, нужен дом на троих. Впрочем, благодаря твоему новому другу, эта мечта уже не кажется несбыточной. Себастьян работает так, будто в него вселился бес дедлайна. Напрямую он, наверное, не решится сказать, но из его намёков нетрудно догадаться, что это вы с Сэмом его вдохновили. Он уже не просто делает чат-программу со встроенной кампанией. Он пишет и кодит целое текстовое приключение. Проект разросся далеко за пределы того, что заказывала головная компания СХ, но Себастьян всё равно идёт с огромным опережением графика. Говорит, ещё ни один проект не цеплял его так сильно. И это видно: он поймал поток и ушёл в него с головой. До такой степени, что мешать ему кажется не иначе как кощунством. Но рано или поздно вам с Сэмом придётся вытащить его из подвала. И вы вытащите. За последние три дня счастье было во всём. Даже в работе. Тебе хочется чувствовать себя счастливой. И ты чувствуешь счастье, да. Но не только. То, другое, оно ближе. Уже почти подобралось. Почти здесь. Вы с Сэмом договариваетесь встретиться завтра в полдень и вытащить Себастьяна на пляж любой ценой, хоть волоком и с воплями. 🐝 К вечеру начинается дождь. Опять. Не ливень с воющим ветром и громом, от которого дрожат стены. Нет. Но проклятый дождь. Опять. Тау, уже собравшийся было выходить на охоту, вздыхает и с явным неодобрением сообщает: — В обычных обстоятельствах я не позволяю себе подобных вульгарностей, однако: чёрт побери. Твоя собственная цензурная версия громкого возмущения прозвучала бы как «да сколько ж блин можно», — будь у тебя сейчас силы возмущаться, и не будь ты охвачена тревогой, неприкаянностью, и одновременно онемением. На ватных ногах, ты тащишься к ульям, натягиваешь над ними навес и ещё немного стоишь рядом, без защитного костюма, протянув к пчёлам руки. Они садятся тебе на кожу. Перебирают лапками по запястьям, по предплечьям. Щекочут. Потом одна за другой возвращаются в ульи: на ночь, под крышу, подальше от дождя. Ни одна не жалит. Не оттого, что ты пребываешь в состоянии «полного внутреннего покоя». Увы. Просто ты не вся здесь. Сумеречная тень, рассыпавшаяся по углам, растянувшаяся тончайшими нитями далеко-далеко, вынюхивающая опасность в порывах морского ветра. Неужели так было всегда? Неужели ты всегда была такой? Всегда настолько сильно полагалась на предчувствия, что позволяла им управлять собой? Никак не получается вспомнить. Все воспоминания — мутные, расплываются, закручиваются в хитрые, круговые петли, и любая нить в конце возвращается к началу. Спустя полчаса ты начинаешь мерить комнату шагами. Как будто убегаешь по кругу. Может, останься ты стоять на месте, паническая атака давно бы тебя настигла и попыталась уложить на лопатки, но ты бы просто зарядила ей по роже, да? Ты съедаешь ложку гречишного мёда и отпиваешь немного остывшего чая. И тут чай встаёт поперёк горла и выплёскивается из твоего рта. Дышать не получается. Думать не получается. Ничего не получается, кроме как рухнуть на колени. Будто в грудь ударили кулаком, только этот удар умножили на десять. Оно здесь. Оно было здесь уже некоторое время. Телевизор — прямо перед тобой. Ты включаешь. На экране Гадалка, и сегодня в ней нет ни капли привычного балагана. Она не врёт, не острит, не подтрунивает, не гогочет, не жуёт канапе. Просто молчит и смотрит на тебя. Губы сжаты в тонкую линию. Что это у неё в глазах: жалость или сострадание? Как бы тебе хотелось, чтобы сейчас не требовалось ни то, ни другое. По щекам начинают течь слёзы. — Не на меня тебе сейчас глазеть, милая, — наконец говорит она. — Так что давай-ка. Переключай канал. Резкий, страшный всхлип рвётся наружу и застревает в сдавленном горле. — А если я не хочу? — Надо. Ты яростно мотаешь головой. — Не могу, не хочу, я не справлюсь, я не… — Давай, милая. Можешь, — говорит она с почти что материнской нежностью. — Конечно сможешь. Справишься. Ты ведь настоящая, чтоб тебя. В отличие от меня, настоящая до последней грёбаной косточки. Жми! Ты дрожащими, окостеневшими пальцами нажимаешь кнопку один раз, второй, потом ещё и ещё. До тех пор пока на экране не появляется один из тех чинных ведущих в безупречно отглаженном дорогом костюме. Он читает новости непривычно быстро, и голос у него едва заметно срывается. Ты толком не понимаешь, о чём он говорит: репортаж как минимум на середине. Но прямо под ведущим в самом низу экрана ползёт строка, повторяя один и тот же заголовок снова и снова. Армия Республики Фернгилл доказала существование того пресловутого биологического оружия. Потому что пресловутое биологическое оружие пустили в ход против армии Республики Фернгилл.